Текст книги "Избранные произведения. Том I"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 157 (всего у книги 256 страниц)

Глава 31

Мартин случайно встретил на Бродвее свою сестру Гертруду. Это была счастливая, но в то же время мучительная встреча. Гертруда стояла на углу, у трамвайной остановки, и первая заметила брата. Она была поражена, увидев его обострившиеся черты, голодное выражение лица и озабоченный, полный отчаяния взгляд. Мартин, действительно, был озабочен и близок к отчаянию. Он возвращался после неудачного посещения ростовщика; он тщетно пытался выжать из него добавочную ссуду под свой велосипед. На дворе стояла дождливая осенняя погода, и Мартин предпочел отказаться от велосипеда и сохранить свою черную пару.

– У вас остался еще черный костюм, – заявил Мартину ростовщик, прекрасно осведомленный об его имуществе. – Нечего уверять меня, что вы уже заложили его этому старому Липке, потому что если вы это сделали…

Выразительный взгляд ростовщика довершил угрозу, и Мартин поспешно воскликнул:

– Нет-нет, костюм у меня, но он мне нужен для дела.

– Хорошо, – ответил, несколько смягчившись, ростовщик. – Но ведь мне он тоже нужен для дела, иначе я не могу дать вам денег. Не воображаете же вы, что я занимаюсь этим ради собственного удовольствия?

– У вас останется велосипед, который стоит по меньшей мере сорок долларов, да к тому же он в полной исправности, – пытался протестовать Мартин, – а вы мне дали под него лишь семь долларов. Нет, даже не семь, а шесть с четвертью, потому что проценты вы удержали вперед.

– Если вам нужны еще деньги, принесите свой костюм.

Это категорическое требование заставило Мартина покинуть душную маленькую берлогу ростовщика с таким отчаянием в душе, что оно отразилось на его лице и тронуло Гертруду.

Не успели они поздороваться, как к остановке подошел трамвай, чтобы забрать поджидавших его пассажиров. Когда Мартин стал помогать миссис Хиггинботам подняться на ступеньку, она догадалась, что он не собирается следовать за ней. Она быстро обернулась, и сердце ее снова сжалось при виде его измученного лица.

– А ты разве не поедешь? – спросила она и сейчас же спустилась со ступеньки вагона.

– Я пешком… так, все-таки прогулка, движение… – объяснил Мартин.

– Тогда я тоже пройду с тобой несколько кварталов. Может быть, и мне это будет полезно. Я тоже что-то раскисла за последние дни.

Мартин бросил на нее взгляд и ясно увидел подтверждение этих слов во всем неряшливом виде, нездоровой тучности, опущенных плечах и утомленном одутловатом лице. Она с трудом передвигала ноги, и эта тяжелая, лишенная упругости походка показалась ему настоящей карикатурой на уверенные движения здоровой, нормальной женщины.

Когда они дошли до следующей остановки, Гертруда стала задыхаться, и Мартин остановился.

– Остановимся здесь. Садись-ка ты лучше в трамвай.

– А ведь я и впрямь уже устала, – сказала она, с трудом переводя дыхание. – В твоих башмаках и я бы, пожалуй, ходила не хуже. Только подошвы вот у тебя больно тонкие, того и гляди протрутся, пока ты доберешься до Северного Окленда.

– У меня дома есть лучшая пара.

– Приходи ко мне завтра обедать, – предложила она вдруг, – мужа не будет дома, он уезжает по делам в Сан-Леандро.

Мартин отрицательно покачал головой, но сестра все же уловила голодный блеск, невольно загоревшийся в его глазах при одном намеке на обед.

– Март, да ведь у тебя нет гроша в кармане, вот почему ты ходишь пешком! Движение! – Она презрительно хмыкнула. – Подожди-ка, – она порылась в своем мешочке, достала оттуда пять долларов и сунула монету в руку Мартина. – Я, кажется, забыла о твоем дне рождения, Март, – смущенно пробормотала она.

Рука Мартина инстинктивно зажала золотую монету, хотя он в тот же миг почувствовал, что не должен принимать этого подарка. Но этот кусочек золота означал для него пищу, жизнь, приток новых сил для его тела и мозга, а вместе с этим способность писать; и, кто знает, быть может, он даст ему возможность создать нечто такое, что принесет ему много других таких же золотых кусочков. В его воображении тотчас же встали две недавно законченные статьи. Они лежали под столом на груде возвращенных рукописей, для которых у него не было больше марок. Он увидел заглавия, которые надписал перед самым уходом из дому: «Колыбель красоты» и «Жрецы чудесного». Он никуда их еще не посылал, а между тем это было лучшее, что ему удалось создать до сих пор в этой области. Если бы только у него были марки, чтобы разослать их по редакциям! Уверенность в конечном успехе, верная союзница голода, воскресла в нем с новой силой, и Мартин быстрым движением опустил монету в карман.

– Я верну тебе, Гертруда, в сто раз больше, – пробормотал он сдавленным голосом, чувствуя, как к горлу подкатывает мучительный клубок, а на глазах выступают слезы. – Запомни мои слова, – продолжал он, решительным усилием овладев собой. – Не пройдет и года, как я вложу тебе в руку сто таких же маленьких желтых кружочков. Я знаю, что ты не веришь мне сейчас. Что ж, пусть так. Я прошу тебя только немного подождать.

Гертруда не поверила Мартину, и от этого ей самой стало не по себе. Не находя ничего другого, она ответила:

– Ты голоден, Март, этого не скроешь. Приходи к нам почаще обедать. Я пришлю к тебе кого-нибудь из ребят предупредить, когда Хиггинботама не будет дома. И потом, знаешь, Март… – она запнулась.

Мартин молчал, хотя весь ход ее мышления был вполне ясен для него, и он мог бы закончить за нее начатую фразу.

– Не думаешь ли ты, что тебе пора взяться за дело?

– Значит, ты не веришь в то, что я могу добиться успеха? – спросил он в ответ.

Она покачала головой.

– Никто не верит в меня, Гертруда, кроме меня самого, – со страстным возмущением продолжал он. – Я уже создал много крупных хороших вещей, и рано или поздно они будут проданы.

– Почему ты знаешь, что они хорошие?

– Потому что… – Мартин осекся.

Внезапно вся обширная область существующей литературы и истории литературы раскрылась перед ним, и он понял тщетность попытки доказать сестре, на чем основывается его вера в себя.

– Да просто потому, что они лучше девяноста девяти процентов того, что печатается в журналах.

– Как бы я хотела, Мартин, чтобы ты сделался, наконец, благоразумнее, – возразила она ему с непоколебимой верой в спасительность своего совета. – Да, я очень бы хотела этого… Так приходи же к нам завтра обедать.

Мартин помог сестре войти в трамвай и побежал в ближайшее почтовое отделение, где тотчас же истратил на марки три доллара из полученных пяти. Позже, отправляясь вечером к Морзам, Мартин сдал на почту целый ворох длинных, объемистых пакетов, на которые он истратил все купленные утром марки, кроме трех марок по два цента.

Этот вечер оказался для Мартина знаменательным, потому что после обеда он встретил у Морзов Рэсса Бриссендена. Как он попал туда, чьим другом он был или кто привел его в этот дом, Мартин не знал. Он не стал расспрашивать о нем Рут. Бриссенден показался ему анемичным, неинтересным человеком, и он вскоре совсем забыл о его существовании. Через час он решил, что Бриссенден, кроме того, и невежа: он бесцеремонно слонялся из комнаты в комнату, глазел на картины или совал нос в книги и журналы, которые брал со столов или снимал с полок. Хотя он был в этом доме в первый раз, под конец вечера он уединился, развалился с полным комфортом в глубоком мягком кресле и углубился в чтение тоненькой книжки, которую вытащил из своего кармана. Читая, он машинально поглаживал свои волосы. В этот вечер Мартин больше не обращал на него внимания и только раз мельком заметил, что он не без успеха ведет шутливый разговор с несколькими молодыми женщинами.

Случилось так, что, возвращаясь домой, Мартин нагнал Бриссендена, который шел в том же направлении. Он окликнул его. Бриссенден буркнул что-то нелюбезное, но посторонился. Мартин пошел рядом, не делая больше попыток возобновить разговор. Они молча прошли несколько кварталов.

– Что за напыщенный старый осел!

Мартин даже вздрогнул от этого неожиданного и энергичного восклицания. Оно рассмешило его, но в то же время усилило неприязнь к Бриссендену.

– Зачем вы ходите туда? – резко спросил его Бриссенден, после того как они молча прошли еще один квартал.

– А вы зачем? – спросил в свою очередь Мартин.

– А черт его знает! Во всяком случае, я в первый раз дал такого маху. В сутках двадцать четыре часа, нужно же их как-нибудь заполнить. Зайдем выпить.

– Ладно, – ответил Мартин.

Однако в следующее мгновение он уже раскаивался в той готовности, с которой принял приглашение Бриссендена. Дома его ждали несколько часов работы перед тем, как лечь в постель, а в постели – томик Вейсмана, не говоря уже об автобиографии Герберта Спенсера, которая была для него интереснее самого захватывающего романа. Чего ради он станет терять время теперь с человеком, который к тому же ему не по душе. Да, конечно, его привлекал не сам Бриссенден и не выпивка, а то, что непосредственно связано с выпивкой: яркие огни, зеркала, блестящий ряд стаканов, разгоряченные и возбужденные лица, гул голосов. Постоянное одиночество тяготило Мартина, вот почему он так охотно принял приглашение. После знаменательной попойки с Джо в «Горячих Ключах» он ни разу не был в каком-нибудь баре и только раз выпил в компании с португальцем-бакалейщиком. Умственное истощение не вызывает такого тяготения к вину, как физическое переутомление, и Мартин до сих пор просто не ощущал потребности в алкоголе. Теперь же его потянуло вдруг в эту атмосферу, где бывает шумно, пьяно и весело. Таким местом оказалась «Пещера», где он и Бриссенден удобно расположились в больших кожаных креслах и стали потягивать шотландское виски с содовой.

Они разговорились о разных вещах, по очереди заказывая выпивку. Мартин и сам обладал на редкость крепкой головой, но Бриссенден просто поразил его тем, сколько он мог выпить. Однако еще больше изумило Мартина то, что он говорил. Мартин быстро пришел к заключению, что Бриссенден знает все, и решил, что это второй по-настоящему мыслящий человек, с которым он встретился за все это время. Но он тут же отметил, что у Бриссендена есть еще то, чего не хватало профессору Колдуэллу, а именно: огонь, блестящая интуиция, позволявшая ему проникать в самую сущность вещей, и широкий размах мысли. Из его уст лилась прекрасная живая речь; с тонких губ срывались едкие, безжалостно язвительные фразы, и те же тонкие губы мягко облекали в благоуханную форму нежные, бархатистые, сладкие мысли о блеске и славе, о служении красоте, о неразрешимых тайнах бытия. Но вот рот его снова превращался в бряцающий кинжал, который звенел отзвуками бурь космической борьбы, и слова звучали чище серебра, лучезарнее звездных пространств, подводя итог всей мудрости человеческого знания. Однако в них заключалось и нечто большее, чем знание, – возвышенная непостижимая истина, которую может облечь в формы человеческого языка только поэт, одаренный искусством находить какие-то новые, еле осязаемые, почти неуловимые сочетания обычных слов. Благодаря чудесному дару прозрения он проникал в недостижимые глубины, за пределы последних граней эмпиризма, для которых не существует человеческих слов; но благодаря своему волшебному дару слова он вкладывал новый смысл в старые понятия и таким образом передавал чуткой душе Мартина истины, недоступные пониманию заурядных людей.

Мартин забыл о своей неприязни к Бриссендену. Перед ним было теперь лучшее, что могли дать книги, – живой интеллект, человек, на которого он должен был смотреть снизу вверх. «Я словно в прахе у его ног», – мысленно твердил он.

– Вы, видимо, изучали биологию? – произнес он вслух.

Однако, к его великому изумлению, Бриссенден отрицательно покачал головой.

– Но ведь вы высказываете истины, установленные именно биологией, – настаивал Мартин, заметив недоуменный взгляд Бриссендена. – Ваши выводы, несомненно, взяты из книг, которые вы читали.

– Мне очень приятно слышать это, – ответил Бриссенден, – я рад, что мои поверхностные знания дали мне возможность найти кратчайшую дорогу к истине. Я сам никогда не интересуюсь тем, прав я или нет. По-моему, это совершенно не важно. Человек не может познать абсолютной истины.

Мартин не удержался от торжествующего возгласа.

– Так вы последователь Спенсера?

– Я не читал его со времен ранней юности, да и тогда прочел только его «Воспитание».

– Хотел бы я приобретать знания так же играючи, как вы, – воскликнул Мартин через полчаса, в течение которых он ближе познакомился с умственным багажом Бриссендена. – Вы догматик чистейшей воды, и вот это-то и есть самое удивительное. Вы догматически доходите до самых новых положений, которые наука сумела установить лишь путем индуктивного рассуждения. Вы сразу перескакиваете к правильным выводам и, конечно же, мчитесь к истине кратчайшими путями, с быстротой света, пробегая благодаря какой-то сверхъестественной способности.

– Пожалуй, меня немало изводили этим отец Джозеф и брат Дэттон, – ответил Бриссенден. – Нет, нет, я тут ни при чем, – быстро добавил он. – Это была просто счастливая случайность, что меня воспитали в католическом колледже. Но вы-то откуда набрались всей этой премудрости?

Мартин начал рассказывать ему о себе, в то же время внимательно рассматривая Бриссендена, его продолговатое, худощавое, умное лицо, сутулые плечи, его брошенное на соседний стул пальто с оттопыренными карманами, из которых торчали книги.

Лицо Бриссендена и длинные тонкие кисти рук были покрыты загаром, слишком сильным, по мнению Мартина, и это обстоятельство сбивало его немного с толку. Было ясно, что Бриссенден не принадлежит к числу людей, проводящих много времени на открытом воздухе. Где же он мог так загореть? И Мартину невольно пришло в голову, что под этим загаром кроется что-то не совсем обычное и нормальное. Он снова стал всматриваться в узкое лицо Бриссендена, с выдающимися скулами, впалыми щеками и изумительно тонким орлиным носом. Такого изящного носа Мартин никогда еще не видел. По форме и цвету глаза Бриссендена не были примечательны: они ни велики, ни малы, неопределенного коричневого оттенка; но в них таился огонь, вернее, какое-то странное, противоречивое, двойственное выражение. Эти вызывающие, непокорные, даже жестокие глаза почему-то вызывали жалость. Мартин поймал себя на том, что жалеет Бриссендена, сам не зная почему. Однако он скоро понял это.

– Я ведь чахоточный, – небрежно заметил Бриссенден, рассказывая о том, что недавно вернулся из Аризоны. – Я провел там несколько лет, провел курс климатического лечения.

– А вы не побоялись вернуться в наш климат?

– Побоялся?

Бриссенден повторил это слово без какого-либо особого подчеркивания, и Мартин ясно прочел на его аскетическом лице, что он ничего и никого не боится. Глаза Бриссендена сузились, как у орла, и Мартин, затаив дыхание, смотрел на этот орлиный нос с раздувающимися ноздрями, такой смелый, властный, вызывающий. «Великолепно!» – мысленно воскликнул Мартин, чувствуя, как закипает вся его кровь. Вслух же он продекламировал:

 
Под мечом Успеха острым
Обольется кровью жаркой,
Но ни разу не поникнет
Мое буйное чело…
 

– Вы любите Хенли, – заметил Бриссенден, и лицо его тотчас же стало мягким, почти нежным. – Впрочем, иначе и быть не могло. Хенли – смелая душа. Среди толпы современных журнальных рифмоплетов он выделяется, как гладиатор среди евнухов.

– Вы не любите журналов? – мягко спросил Мартин.

– А вы их любите? – огрызнулся Бриссенден так резко, что Мартин вздрогнул.

– Я… я… пишу, вернее, пытаюсь писать в журналах, – запинаясь, ответил Мартин.

– Это лучше, – последовал смягченный ответ. – Вы пытаетесь писать, но безуспешно. Я уважаю ваши неудачи и преклоняюсь перед ними. Я знаю, что вы пишете. Мне нет надобности видеть это своими глазами. В ваших произведениях есть что-то, что мешает им проникнуть в журналы, у вас есть глубина, внутренний смысл, а этот товар журналам не нужен. Им требуются пустые орехи, мусор, и, можете быть спокойны, они получают его вдоволь, – только, конечно, не от таких, как вы.

– Я гожусь только для ремесленной работы.

– Напротив, – Бриссенден остановился и внимательно осмотрел Мартина с ног до головы. Он сразу подметил следы нищеты, ясно сквозившие в сильно поношенном галстуке, в вытертом воротничке, блестящих рукавах пиджака, одном обтрепанном обшлаге и во впалых щеках Мартина, – напротив, ремесленная работа – это не для вас, настолько не ваша, что вы не должны даже думать об успехах в ней. Скажите, дружище, ведь я оскорбил бы вас, если б предложил вам поесть?

Вся кровь бросилась Мартину в лицо, ему даже стало жарко. Бриссенден торжествующе рассмеялся.

– Сытого человека не оскорбляет такое предложение, – добавил он.

– Вы сущий дьявол! – возмущенно крикнул Мартин.

– Ведь я же еще ничего не предложил вам.

– Вы не посмели бы!

– Ну, это, положим, неизвестно. А вот теперь я приглашаю вас.

С этими словами Бриссенден слегка приподнялся, как бы собираясь в самом деле отправиться в ресторан.

Мартин крепко сжал кулаки, чувствуя, что кровь так и стучит у него в висках.

– Боско! Он ест их живьем, ест их живьем! – воскликнул Бриссенден, подражая выкрикам местной знаменитости – пожирателя змей.

– Вас-то я безусловно мог бы съесть живьем, – ответил Мартин в свою очередь, дерзко впиваясь глазами в болезненное лицо Бриссендена.

– Ну, меня есть не стоит!

– Напротив. Но из-за этого, действительно, не стоит. – Мартин разразился сердечным искренним смехом. – Сознаюсь, Бриссенден, вы заставили меня свалять дурака. Нет ничего сверхъестественного, а тем более постыдного в том, что я голоден и что вы это заметили. Вы видите, я смеюсь над жалкой условной моралью толпы, но стоило вам произнести правдивое резкое слово, как я тотчас же снова обратился в раба этой жалкой условной морали.

– Да, вы обиделись, – подтвердил Бриссенден.

– На одну минуту. Предрассудки юности. Ведь недаром меня пичкали этим ненужным хламом с детства, вот он и примешивается иногда к тому, что я усвоил с тех пор. Это привидения в чулане моей души.

– Надеюсь, что теперь вы хорошенько прихлопнули за ними дверь.

– Будьте спокойны.

– Наверно?

– Наверно!

– Тогда пойдем поесть чего-нибудь.

– Пойдем, – согласился Мартин, тут же пытаясь уплатить за виски с содовой остатками своих двух долларов. Но ему пришлось отказаться и от этого, ибо Бриссенден заставил официанта вернуть деньги и сам расплатился за обоих.

Мартин с недовольной гримасой опустил деньги в карман и почувствовал на мгновение ласковое прикосновение руки Бриссендена к своему плечу.

Глава 32

На следующий день, после обеда, Мария была взволнована приходом нового гостя Мартина. На этот раз, однако, она не растерялась и проводила Бриссендена в свою гостиную.

– Надеюсь, вы не имеете ничего против моего визита? – начал Бриссенден.

– Нет-нет, напротив, – приветствовал гостя Мартин, пожимая ему руку и предлагая свой единственный стул. – Но как вы узнали мой адрес? – спросил он, сам усаживаясь на кровать.

– Позвонил по телефону к Морзам. Мисс Морз сказала мне, где вы живете, и вот я здесь. – Он вынул из кармана пальто тонкую книжку и бросил ее на стол. – Вот книга, написанная настоящим поэтом. Прочтите ее и оставьте себе.

Мартин попробовал протестовать, но Бриссенден продолжал:

– На что мне книги? Сегодня у меня опять было кровохарканье. Есть у вас виски? Конечно, нет! Подождите минуту.

Он исчез. Мартин проводил глазами его длинную фигуру, спускавшуюся по наружной лестнице, и с грустью заметил, как согнулись его некогда широкие плечи над впалой грудью. Мартин вынул два бокала и погрузился в чтение последнего сборника стихотворений Генри Вогана Марлоу.

– Шотландского нет, – заявил, возвратившись, Бриссенден. – Этот плут держит только американский. Зато я принес целую четверть.

– Я пошлю кого-нибудь из ребят за лимонами, – предложил Мартин, – и мы приготовим грог. Интересно, сколько Марлоу заработает на такой книжице?

– Долларов пятьдесят. Однако сомневаюсь, чтобы ему удалось выжать даже это. Не всякий издатель рискнет выпустить эту книжку.

– Так вы думаете, что жить поэзией нельзя? – лицо и тон Мартина выразили глубокое разочарование.

– Конечно, нет. Какой дурак станет на это рассчитывать? Рифмоплетством, пожалуй, еще можно. Вот Брюс, Виржиния Спринг, Седжвик процветают. Но поэзия! Знаете, как Воган Марлоу добывает средства к существованию? Он преподает в Пенсильвании на курсах, предназначенных натаскивать к экзаменам отстающих мальчишек. Это наихудшее из всех видов ада на земле. Я не поменялся бы с ним, даже если бы он посулил мне за это пятьдесят лет жизни. А между тем, его произведения блещут среди кучи мусора современных рифмоплетов, как рубин среди моркови. А что пишут о нем критики! Будь они прокляты – все эти ничтожные бездушные людишки!

– О настоящих писателях большей частью пишут люди, которые сами не способны ничего создать, – заметил Мартин. – Я был поражен количеством ерунды, написанной о Стивенсоне и его сочинениях.

– Мегеры и гарпии! – проскрежетал Бриссенден. – Да, я помню, как эта свора старалась разнести его в клочья за его «Письмо отца Дамьена». Они анализировали, взвешивали, копались…

– Мерили его на свой мелкий мещанский аршин, – докончил Мартин.

– Вот именно, хорошо сказано. Они чавкают, гложут, обдирают все истинное, прекрасное, доброе, чтобы под конец одобрительно похлопать автора по спине, точно собаку: «Молодец, Фидо! Хороший пес!» Тьфу! Ричард Рилф перед самой своей смертью назвал их маленькими трескучими сороками в человеческом облике.

– Да, сороки, пытающиеся клевать звездную пыль, – горячо поддержал его Мартин, – мысль гения, сверкающую, как метеор. Я как-то написал статью о них или, вернее, о рецензентах.

– Покажите-ка, – быстро сказал Бриссенден.

Мартин откопал свою рукопись «Звездная пыль». Читая, Бриссенден то и дело посмеивался, потирая от восторга руки, и даже забыл о своем гроге.

– Думается мне, что вы сами частица этой звездной пыли, брошенная в мир гномов, у которых глаза плотно закрыты колпаками. Конечно, первый же журнал, к которому вы обратились, отверг вашу рукопись, – предположил Бриссенден.

Мартин заглянул в свою записную книжку:

– Двадцать семь журналов отказались принять ее.

Бриссенден попробовал было весело расхохотаться, но вместо этого разразился кашлем.

– Послушайте, Мартин, не может быть, чтобы вы не пробовали писать стихов. Давайте-ка сюда что-нибудь!

– Только не читайте их сейчас, – взмолился Мартин. – Я хочу поговорить с вами. Я вам упакую их, и вы прочтете все это дома.

Бриссенден вышел от него, унося под мышкой «Сонеты о любви» и «Пери и жемчуг». На следующий день он вернулся и потребовал:

– Дайте еще!

Бриссенден уверил Мартина, что считает его истинным поэтом. Из разговора Мартин узнал, что Бриссенден тоже пишет стихи. Познакомившись с его произведениями, Мартин пришел в восторг. Его поразило то, что Бриссенден ни разу не сделал попытки напечатать свои стихи.

– Черт с ними, со всеми этими журналами, – ответил Бриссенден, когда Мартин предложил ему поспособствовать с этим. – Любите красоту ради нее самой. И забудьте о журналах. Возвращайтесь вы к своему морю, к своим кораблям, Мартин Иден, – вот мой совет. Чего вы хотите в этих болотах, гниющих городах? Вы сами себя убиваете каждым лишним днем, который теряете, живя здесь, потому что принуждаете себя проституировать красоту во славу журналов. Что это вы мне процитировали на днях? Ах, да! «Человек – последняя из эфемер». Зачем же вам, последней из эфемер, слава? Ведь если вы даже достигнете ее, она тотчас же отравит вас. Вы слишком цельны, слишком стихийны и слишком рациональны, чтобы благоденствовать. Я надеюсь, что вы никогда не продадите в журнал ни единой строчки. Одна только красота достойна служения. Служите же ей, и к черту толпу! Успех! На кой шут вам успех. Вы уже достигли его в своем сонете в честь Стивенсона, который стоит выше Хенли, в ваших «Сонетах о любви», в морских стихах. Ведь радость – не в достигнутом успехе, а в самом процессе созидания, в творчестве. Можете не говорить мне этого, я и сам знаю. Вы ранены красотой, и эта незаживающая рана жжет вас вечной мукой. Бросьте журналы! Пусть вашей целью будет красота. Зачем претворять красоту в золото? Впрочем, вам это все равно никогда не удастся, и я напрасно волнуюсь. Читайте журналы хоть тысячу лет, вы так и не найдете в них ничего, что могло бы выдержать сравнение хотя бы с одной строчкой Китса. Бросьте гоняться за славой и золотом. Запишитесь завтра же на какой-нибудь корабль и вернитесь к своему морю.

– Это погоня не за славой, а за любовью, – засмеялся в ответ Мартин. – В вашем космосе, по-видимому, нет места для любви. В моем же – красота лишь прислужница любви.

Бриссенден посмотрел на него с выражением восхищения и сожаления.

– Вы так еще молоды, Мартин, так молоды. Вы взлетите высоко, но ваши крылья сделаны из тончайшего газа и осыпаны пыльцой красивейших цветов. Смотрите, как бы не опалить их! Впрочем, вы, несомненно, уже опалили их. Ведь ясно, что ваши «Сонеты о любви» прославляют какую-то юбку, – стыдитесь!

– Мой цикл прославляет не только юбку, но и любовь, – снова рассмеялся Мартин.

– Философия безумия, – возразил Бриссенден. – Я убедился в этом когда-то, утопая в грезах, навеянных гашишем. Но берегитесь. Эти буржуазные города убьют вас. Вот возьмите хотя бы это гнездо торгашей, в котором я встретил вас. Их даже нельзя назвать гнилью. Нельзя сохранить здоровье в такой атмосфере. Это атмосфера низости, и вы не найдете среди них ни одного человека, который возвышался бы над этой низостью. Все они, мужчины и женщины, просто одушевленные желудки, управляемые семейными аппетитами…

Бриссенден внезапно умолк и посмотрел на Мартина. У него вдруг мелькнула догадка, и он сразу понял, в чем дело. На лице его отразилось изумление и испуг.

– И вы написали свои потрясающие «Сонеты о любви» в честь ее, в честь этой бледной сухопарой самочки?

В то же мгновение правая рука Мартина крепко схватила его за горло и встряхнула с такой силой, что у него застучали зубы. Взглянув ему в глаза, Мартин, однако, не увидел в них и следа страха: точно какой-то любопытный и насмешливый бесенок выглядывал из них. Мартин опомнился, разжал пальцы и, освободив шею Бриссендена, бросил его на кровать.

Отдышавшись, Бриссенден расхохотался.

– Вы бы сделали меня своим вечным должником, если бы отправили меня на тот свет.

– У меня страшно напряжены нервы в последние дни, – извинился Мартин. – Надеюсь, что я не причинил вам вреда? Я приготовлю вам сейчас свежий грог.

– Ах вы, юный грек! – продолжал Бриссенден. – Любопытно, знаете ли вы цену своему телу? Вы дьявольски сильны, точно молодой лев или пантера. Ну-ну, и придется же вам расплачиваться за эту силу.

– Что вы этим хотите сказать? – с любопытством спросил Мартин, передавая ему стакан. – Вот выпейте и не злитесь.

– Из-за… – Бриссенден отхлебнул из своего стакана и добродушно улыбнулся, – из-за женщин. Они будут надоедать вам до самой смерти так же, как, несомненно, надоедали до сих пор. Напрасно вы пытались душить меня, я все равно выскажу вам то, что думаю. Это, конечно, ваша первая любовь. Но, во имя красоты, постарайтесь проявить в следующий раз больше вкуса. Скажите ради неба, что может дать вам девица из буржуазной семьи? Бросьте их. Зажгите бурную, огненную страсть в женщине, которая смеется над жизнью, не боится смерти и умеет любить. Такие женщины существуют, они полюбят вас с такой же готовностью, как и любой малодушный продукт буржуазной теплицы.

– Малодушный? – запротестовал Мартин.

– Именно малодушный, лепечущий наставления прописной морали, которой его пичкали с детства, и дрожащий перед жизнью. Она-то будет любить вас, Мартин, но еще больше будет любить свою прописную мораль. Вам же нужно гордое пренебрежение к жизни, вам нужны великие свободные души, блестящие ослепительные бабочки, а не мелкая серая моль. О, вы устанете от них, от всех женщин вообще, если на свое несчастье останетесь жить. Но нет, вы жить не будете. Вы ведь не вернетесь к вашему морю, к вашим кораблям, а останетесь торчать здесь, в этой зачумленной городской дыре, пока сами не прогниете до костей. А потом сгниете сами.

– Вы можете говорить, сколько хотите, но переубедить меня вам все же не удастся, – сказал Мартин. – В конце концов, это только ваша мудрость, но моя мудрость не менее непогрешима, чем ваша.

Они расходились во взглядах на любовь, на журналы и на многое другое, но это не помешало им искренно полюбить друг друга, и со стороны Мартина чувство это вылилось в глубокую привязанность. Они виделись ежедневно, хотя Бриссенден не мог высидеть больше часа в маленькой душной комнате Мартина. Он никогда не приходил без четверти виски. Когда же им случалось вместе обедать в городе, Бриссенден неизменно пил свое виски с содовой в продолжение всего обеда. Он всегда платил за обоих, и благодаря ему Мартин вкусил прелесть изысканного стола и познакомился с шампанским и рейнвейном.

Но Бриссенден продолжал оставаться для него загадкой. Несмотря на анемичность и лицо аскета, он был откровенным чувственником; он не боялся смерти, желчно и цинично относился ко всяким проявлениям жизни и, умирая, любил жизнь в каждой ее мелочи. Он был одержим безумной жаждой жить, ощущать трепет жизни, «ворошиться в космической пыли, из которой я создан», как он однажды выразился про себя. Он принимал различные возбуждающие снадобья и делал много странного в поисках новых острых ощущений. Он рассказал Мартину, что однажды три дня не прикасался к воде, чтобы испытать невыразимое наслаждение – утолить жгучую жажду. Кто был Бриссенден и кем он был – Мартин так никогда и не узнал. Это был человек без прошлого, с неизбежной могилой в ближайшем будущем и лихорадочной жаждой жизни в настоящем.