Текст книги "Избранные произведения. Том I"

Автор книги: Джек Лондон

Глава 25

Паола на Лани и Дик на Фурии ехали настолько близко друг к другу, насколько это допускал необузданный нрав последней. Разговаривать Фурия позволяла только урывками. Прижав свои небольшие уши, оскалив зубы, она старалась ускользнуть из-под стесняющей ее узды и избежать шпор и то и дело норовила как-нибудь укусить или ногу Паолы, или стройный бок Лани; и при каждой неудаче белки ее глаз мгновенно розовели и снова бледнели. Она ни на минуту не переставала беспокойно встряхивать головой, пыталась взвиться на дыбы, быстро пригибала голову к коленям, плясала на месте, шла боком или кружилась.

– Последний год! Больше не буду с ней возиться. Она неукротима. Я уже два года мучусь с ней, а толку никакого. Знает она меня отлично, знает мои привычки, знает, что я ее хозяин, что ей приходится уступать и покоряться, но всего этого ей мало. Она все же питает упорную надежду, что когда-нибудь она меня поймает, и из страха пропустить этот прекрасный момент ни минуты не теряет даром.

– А когда-нибудь она, действительно, может тебя застать врасплох, – сказала Паола.

– Потому-то я от нее и отказываюсь. Не в том дело, что она меня утомляет, но рано или поздно, если только существует закон вероятности, она неизбежно добьется своего. Пусть в ее пользу один из миллиона шансов, но только Богу известно, когда выскочит этот самый роковой шанс.

– Удивительный ты человек, Багряное Облако, – улыбнулась Паола.

– Почему?

– Ты мыслишь статистикой, процентами, средними числами и исключениями. Хотела бы я знать, под какую именно формулу ты подвел меня, когда мы встретились?

– Ну тогда-то я о формулах не думал, – засмеялся он в ответ. – Тут уж все данные пасовали. Я не знал такой статистики, которую можно было бы применить к тебе. Я просто откровенно признался, что напал на удивительнейшее двуногое существо женского пола, что я хочу иметь это существо, хочу так, как в жизни ничего никогда не хотел.

– Ты и добился своего, – продолжала за него Паола. – Но с тех пор, Багряное Облако, позднее, наверное, ты немало построил на мне статистики?

– Да, немало, – признался он. – Но надеюсь, что до последнего итога никогда не дойду.

Его оборвало на полуслове характерное ржание Горного Духа, и показался ковбой верхом на жеребце; Дик с минуту любовался красотой крупной свободной рыси великолепного коня.

– Надо удирать, – предупредил он Паолу, заметив, что Горный Дух, завидев их, перешел на галоп.

Они оба сразу пришпорили своих кобыл и понеслись; за ними раздавались успокаивающие окрики ковбоя, стук тяжелых копыт и дикое властное ржание, на которое мгновенно откликнулась Фурия, а тотчас за нею и Лань. Стало понятно, что настроение Горного Духа бурное. Они свернули на проселочную дорогу и, только проскакав с полсотни шагов, остановились и переждали пока опасность минует.

– Пока что, собственно говоря, от него никто никогда серьезно не пострадал, – заметила Паола, когда они снова выехали на дорогу.

– Если не считать того случая, когда он наступил конюху на ногу. Помнишь, бедняга пролежал тогда в постели целый месяц, – усмехнулся Дик, выравнивая ход снова заплясавшей Фурии и тут же поймав на себе какой-то загадочный взгляд Паолы.

В этом взгляде он прочел и вопрос, и любовь, и страх – да, почти что страх или, по крайней мере, смущение; опасение, что-то похожее на растерянность, а главное – была какая-то пытливость, что-то выспрашивающее, до чего-то доискивающееся. Не совсем случайно, решил он, было ее замечание по поводу того, что он мыслит статистикой.

Он сделал вид, что ничего не заметил, и, достав блокнот, тут же внес заметку о неисправном стоке воды, мимо которого они проезжали.

– Пропустили момент, – заметил он. – Следовало бы ремонтировать уже месяц тому назад.

– А как обстоит дело с невадскими мустангами? – спросила Паола.

Она вспомнила, как в тот сезон, когда на пастбищах Невады травы взошли плохо, Дику пришло в голову, что уж если придется дать мустангам умереть с голоду, то лучше рискнуть переправить их на дальние, более суровые и дикие пастбища к западу.

– Пора их объезжать, – ответил он. – И я собираюсь на будущей неделе устроить целое пиршество по этому поводу, по старому обычаю. Что ты на это скажешь? Зажарим свинью и сделаем все, что следует, и пригласим всех соседей.

– А потом ты же сам и не появишься, – возразила Паола.

– Я на день освобожусь. Согласна?

Она одобрительно кивнула головой, и они съехали с дороги, чтобы пропустить три трактора.

– Их везут на луга, – пояснил он.

Съехав с долины и минуя ряд вспаханных полей и рощ, они выехали на дорогу, забитую грузовиками, на которых везли камни с гор для шоссе; с высот доносился гул взрываемых скал.

– Ей, видно, надо побольше моциона, мне не до нее было в последнее время, – заметил Дик, с силой одергивая Фурию, снова оскалившую зубы на опасном расстоянии от бока Лани.

– А я просто бессовестно запустила Дадди и Фадди, – сказала Паола. – На корм им скупилась, а все-таки нет с ними сладу.

Дик слушал ее рассеянно, но не прошло и двух суток, как он с горечью вспомнил эти слова.

Они въехали в лесистую полосу; гул от взрывающихся скал замер, перебрались через небольшой перевал. Солнечные лучи окрашивали в своеобразные оттенки росшие здесь мансаниты и арбутусы. Они спустились мимо посадок молодых эвкалиптов к Малому Лугу; еще не доехав, они сошли с лошадей и привязали их. Дик вынул из кобуры автоматическое ружье и вместе с Паолой осторожно подошел к рощице мамонтовых деревьев, окаймлявших луг. Они расположились в тени, откуда удобно было следить за противоположным концом его; в каких-нибудь двухстах ярдах от них начинался крутой спуск ближнего холма.

– Вон они, их там три, нет, четыре, – шепнула Паола, зоркими глазами разглядев белок среди молодых колосьев.

То были опытные, испытанные в житейской борьбе белки, научившиеся с бесконечной осмотрительностью различать отравленное зерно и стальные капканы, расставленные Диком. Они уцелели там, где погибли десятки их менее осторожных товарищей, но и этих было достаточно, чтобы снова расплодиться по всем склонам.

Дик зарядил ружье мелкими патронами и, растянувшись во весь рост, опираясь только на локти, оглядел всю лужайку. Когда он выстрелил, шума от взрыва не было, только щелкнул механизм, когда вылетела пуля, выскочил пустой патрон, в камеру скользнул новый, и взвелся курок. Большая бурая белка взлетела в воздух, кувыркнулась и исчезла в зелени травы. Дик выждал, устремив глаза вдоль дула к норам, где виднелась широкая полоса серой земли, явно свидетельствующая о том, сколько здесь было съедено зерна. Когда снова показалась раненая белка, пытавшаяся проползти мимо открытого места в нору, ружье снова щелкнуло: она свалилась набок и больше не шевельнулась.

При звуке первого же щелчка все белки, кроме раненой, юркнули по норам. Теперь оставалось только ждать, пока их любопытство преодолеет осторожность. На это время и рассчитывал Дик. Лежа на земле и высматривая, не появится ли где слишком любопытная белка, он думал о том, не подойдет ли Паола что-нибудь сказать ему. Она – в тревоге, но справится ли она с ней сама, без его поддержки? Этого никогда не бывало. Всегда, рано или поздно, она приходила к нему и делилась тем, что ее тяготит. Конечно, рассуждал он, ничего подобного с ней никогда не происходило. Ей очень трудно рассуждать о том, что ее смущает, именно с ним. С другой стороны, соображал он, ведь она всегда так откровенна! За все годы, проведенные вместе, он этим восхищался, радовался такой откровенности. Неужели теперь она ей изменит? Так лежал он в раздумье. Паола не заговаривала. Тревоги в ней не было заметно. Она не шевелилась. Он скользнул по ней взглядом: она лежала на спине с закрытыми глазами, раскинув руки, будто от усталости.

Из норки выглянула маленькая головка цвета серой сухой земли. Дик выждал несколько минут; уверившись, что опасность не грозит, маленький зверек вылез целиком, уселся на задние лапки и оглянулся, точно выискивая причину давешнего шума. Ружье снова щелкнуло.

– Попал? – спросила Паола, не открывая глаз.

– Попал! Какая толстая, жирная! Видно, я пресек в корне жизнь целого поколения.

Прошел еще час. Солнце пекло, но в тени было сносно. Дик прибавил к своей добыче третью белку. Книга лежала возле Паолы, но она не предлагала читать.

– Тебе нехорошо? – решился он, наконец, спросить.

– Нет, ничего; голова побаливает, пренеприятная невралгическая боль, как раз поперек глаз, вот и все.

– Верно, много вышивала? – поддразнил он.

– В этом неповинна, – ответила она.

Особой принужденности между ними не чувствовалось, но Дик, наблюдая за новой вылезшей из норы необыкновенно крупной белкой и выжидая, пока она отползет по открытому месту футов на двадцать по направлению к полю, понял: «Нет, сегодня никаких разговоров не будет. И мы не будем ни ласкать, ни целовать друг друга в траве».

Намеченная им жертва доползла до края луга. Он нажал курок. Белка повалилась набок, на мгновение замерла, а затем побежала быстрыми, неловкими шажками к своей норе. Щелк, щелк, щелк, – затрещало за нею ружье, приподнимая маленькие облачка пыли около самой белки и лишь на волосок не попадая в нее. Дик стрелял так быстро, как только успевал нажимать палец на курок, – казалось, точно льется свинцовая струя. Он быстро перезарядил ружье. Паола сказала:

– Вот так пальба! Попал?

– Попал. Это, видно, патриарх, праотец всех белок, могущественный пожиратель зерна и корма молодых телят. Но целых девять длинных бездымных патронов на одну белку – это убыточно! Надо подтянуться!

Солнце опускалось. Ветерок замер. Дику удалось убить еще одну белку; он грустно оглядывался, не покажется ли еще. Он дал Паоле время и создал соответствующую обстановку, чтобы вызвать ее на откровенность. Однако положение, вероятно, оказалось именно таким серьезным, как он и предполагал. Может быть, даже еще серьезнее, чем он думал: весь его мир рушился. Он чувствовал себя растерянным, потрясенным. Будь то другая женщина – не Паола! В ней он был так уверен. Ведь двенадцать лет совместной жизни давали право на уверенность.

– Пять часов, солнце низко, – сказал он наконец, вскочив на ноги и наклоняясь к ней, чтобы помочь ей подняться.

– Как я хорошо отдохнула! Это мне и было надо, – сказала она, направляясь к лошадям. – И глазам намного лучше. Хорошо, что я не стала читать тебе вслух.

– Ну, веди себя и дальше как следует, – предупредил Дик беспечным тоном, точно все обстояло благополучно. – Не смей читать ни строчки Ле Галльена. Мы прочтем это как-нибудь вместе в другой раз. Давай руку. Клянись Богом, Паола!

– Клянусь Богом! – послушно повторила она.

– И пусть злые гномы пропляшут на могиле моей бабушки, если…

– И пусть злые гномы пропляшут на могиле твоей бабушки, – повторила она торжественно.

На третье утро после отъезда Грэхема Дик устроил так, чтобы к тому моменту, когда Паола, совершая свой утренний обряд, обычно заглядывала к нему, а теперь с порога бросала ему свой обычный привет «С добрым утром, славный господин!», быть занятым с заведующим молочной фермой. За завтраком Паолу выручили Мэзоны, прикатившие в нескольких автомобилях со своей шумной молодежью, и Дик заметил, что она организовала и вечер, удержав гостей на танцы и бридж.

Но в четвертое утро, в день ожидаемого возвращения Грэхема, Дик к одиннадцати часам сидел в своем рабочем кабинете один. Склонившись над столом и подписывая письма, он услышал, как Паола на цыпочках вошла. Он не поднял головы, но, продолжая подписывать, жадно прислушивался к легкому, нежному шелесту ее шелкового кимоно. Он почувствовал, как она наклонилась над ним, и затаил дыхание. А она, тихонько поцеловав его волосы и бросив свое: «С добрым утром, славный господин», незаметным движением уклонилась от его протянувшихся к ней рук и, бросив несколько ласковых слов, смеясь выбежала из комнаты. Он был не просто разочарован – его поразило счастливое выражение ее лица. Она не умела скрывать свое настроение, и сейчас глаза ее блестели, и вид у нее был счастливый, как у ребенка. А ведь именно в этот день ожидали Грэхема, и Дик не мог не сопоставить с этим ее радость.

Он не пытался узнать, принесла ли она в башню свежей сирени, а за завтраком, за которым сидели трое студентов сельскохозяйственного колледжа, пока он выдумывал себе спешное дело на вечер, Паола заявила, что собирается поехать встречать Грэхема на станцию.

– На чем поехать? – спросил Дик.

– Необходим моцион Дадди и Фадди, – пояснила она, – и я не прочь прокатиться на них сама. Конечно, если ты свободен, то мы можем поехать куда хочешь ты, а он приедет на автомобиле.

Дик старался убедить себя, что она без всякой тревоги ждет его ответа, примет ли он ее приглашение или нет.

– Бедным Дадди и Фадди не поздоровилось бы, если бы я сегодня поездил на них, – засмеялся он, тут же намечая себе программу действия. – Мне до обеда придется проехать не меньше ста двадцати миль. Я возьму гоночный, и наглотаюсь же я пыли! И порастрясет же меня! У меня не хватает духу звать и тебя с собой. Нет, ты уж лучше отправляйся с Дадди и Фадди.

Паола вздохнула, но она была такой плохой актрисой, что в этом вздохе, в котором она силилась выразить свое сожаление, Дик не мог не почувствовать нотки облегчения.

– А далеко ли тебе надо? – живо спросила она его, и снова он обратил внимание на ее зарумянившееся лицо и на счастье, льющееся из ее глаз.

– Да к реке, там землечерпательные работы, Карлсон уверяет, что ему нужен мой совет, оттуда – вверх, к Сакраменто, а по дороге надо повидать Уинг Фо-уонга.

– Но, во имя всего святого, кто этот Уинг Фо-уонг? – улыбаясь, спросила она. – Что это за персона? Почему тебе обязательно нужно ехать к нему в такую даль?

– Это чрезвычайно важная особа, моя дорогая, у него не меньше двух миллионов состояния, нажитого на картофеле и спарже, выращенных в районе дельты. Я ему сдаю триста акров земли. – Дик обратился к трем студентам: – Эта земля лежит за Сакраменто, к западу от реки; вот вам хорошее доказательство того, что скоро действительно придет дефицит на землю. Когда я ее купил, это было просто болото и старожилы смеялись надо мной. Я за нее заплатил в среднем по восемнадцати долларов за акр, это было не так давно. Вы ж знаете, что там за болота, ведь они никуда не годились, разве для уток. Землечерпательные и осушительные работы и платежи местным властям обошлись мне свыше трехсот долларов за акр. А сказать, за сколько я теперь сдаю эту землю в аренду? Мы с этим старым Уинг Фо-уонгом заключаем контракт на десять лет! По две тысячи за акр! Больше, чем если бы я сам занялся ею. Эти китайцы маги и волшебники по разведению овощей, а до работы жадны. Восьми часов рабочего дня они не признают. Они работают по семнадцать часов. Самый последний китайчонок тоже получает свою микроскопическую долю дохода, а Уинг Фо-уонг таким образом обходит закон о восьмичасовом рабочем дне.

Дик ехал один, хотя и очень быстро, но осторожно. Он не выносил несчастных случаев, за которые, по справедливости, должен был бы считать ответственным себя, впрочем, их никогда не бывало. С той же точностью и уверенностью, с которыми он брал со стола в руки карандаш, шевельнув пальцами ровно столько, сколько нужно, с той же уверенностью движений, с которой он открывал дверь, он управлял и более сложными машинами; так же управлял он сегодня и своим гоночным автомобилем, хотя дорога была часто загружена.

Но как ни утомлял он себя ездой, как ни развлекал деловыми переговорами с Карлсоном и с Уинг Фо-уонгом, его сознание занимало то, что Паола, против всех своих обычаев и вопреки заведенному порядку, поехала встречать Грэхема и будет с ним вдвоем всю дорогу, казавшуюся ему сейчас бесконечной – все восемь миль от Эльдорадо до имения.

– Да! – пробормотал он, но тут же сосредоточил все свое внимание на автомобиле, ускорил его ход с сорока пяти до семидесяти миль в час, вихрем пронесся слева от ехавшей в том же направлении деревенской телеги и ловко пересек правую сторону дороги почти под носом у другой машины, ехавшей ему навстречу. Тут он замедлил ход до пятидесяти миль и вернулся к своей прежней мысли: «Да! – присвистнул он, – воображаю, что бы подумала моя маленькая Паола, если бы я осмелился этак прокатиться с какой-нибудь хорошенькой барышней!»

Он живо представил себе, что было бы после такой поездки, и невольно улыбнулся: в самом начале их совместной жизни он имел случай удостовериться, до чего Паола ревнива. Она не устраивала ему никогда сцен, не позволяла себе ни прямого замечания, ни вопроса, но с самого начала она, не скрывая, выказывала обиду, стоило ему оказать другой женщине хоть сколько-нибудь внимания. Он рассмеялся при воспоминании о миссис Дехэмени, хорошенькой брюнетке, вдове, приятельнице Паолы, а вовсе не его, которая как-то очень давно гостила у них в Большом доме. Паола заявила, что днем она кататься верхом не поедет, а за завтраком услышала, как они с миссис Дехэмени уговорились проехаться за рощу философов в заросли мамонтового дерева. И что же? Догнала же их Паола, только они тронулись, и они поехали втроем. Он тогда улыбнулся про себя, и Паола его рассмешила, но ему было приятно, потому что ни миссис Дехэмени, ни прогулка с ней не имели для него ни малейшего значения.

Так было с самого начала: он никогда не уделял внимания ни одной женщине, кроме Паолы. В этом отношении он был гораздо осторожнее ее. Ее он даже поощрял, давал ей полную свободу, гордился тем, что его жена привлекает к себе самых выдающихся мужчин; ему было приятно, что это ей доставляет удовольствие, занимает ее. Да, он был совершенно прав, размышлял он. Он был так спокоен, так уверен в ней. Он не скрывал от себя, что он имеет на это больше прав, чем она: все двенадцать лет оправдали его отношение; он был в ней так же уверен, как во вращении Земли. «А теперь, – пришло ему в голову, – пожалуй, и в этом вращении можно усомниться. Да, может быть, она вовсе не круглая, а плоская. – Он завернул перчатку, чтобы взглянуть на часы. – Еще пять минут, и Грэхем выйдет из вагона в Эльдорадо». Сакраменто осталось справа, и Дик помчался домой – мили так и летели. Прошло четверть часа, мимо него пронесся поезд, который должен был доставить Грэхема. Уже за Эльдорадо он догнал Дадди и Фадди. Паола правила. Грэхем сидел рядом с ней. Дик, поравнявшись, убавил ход, окликнул Грэхема и весело крикнул ему, снова включив полную скорость:

– Вы уж извините, придется вам наглотаться пыли. Если доплететесь, Ивэн, до обеда успею еще обыграть вас в бильярд.

Глава 26

– Так больше продолжаться не может. Мы должны решиться теперь же, сейчас.

Они были в музыкальной комнате. Паола сидела за роялем, подняв лицо к Грэхему, склонившемуся над ней.

– Вы должны решить, – настаивал он.

Они сознавали, что в их жизни произошло событие громадной важности, но на их лицах не было счастья; они понимали, что должны решить, как быть дальше.

– Но я не хочу, чтобы вы уезжали, – говорила Паола, – я сама не знаю, чего я хочу. Будьте со мной терпеливы. О себе я не думаю. О себе я уже перестала думать. Но о Дике я должна подумать, должна подумать и о вас. Я… я так не привыкла к такому положению, – заключила она с печальной улыбкой.

– Но это необходимо, любимая моя. Дик не слепой.

– Да что же он может видеть? – спросила она. – Ничего, кроме того единственного поцелуя там, в ущелье, а этого он видеть не мог. Ну, можете ли вы еще хоть что-нибудь припомнить? Ну-ка, подумайте.

– Тем хуже, что не могу, – ответил он ей в тон, но тут же снова стал серьезен. – Я схожу с ума, схожу с ума по вас, и на этом все и кончается. А как вы, не знаю; так же ли вы обезумели и обезумели ли вообще?

Он как бы невзначай уронил свою руку на лежавшие на клавишах ее пальцы. Она тихонько отдернула руку.

– Вот видите! – пожаловался он. – А ведь вы хотели, чтобы я вернулся!

– Да, я хотела, чтобы вы вернулись, – призналась она, по обыкновению глядя ему прямо в глаза, – хотела, – повторила она тихо, как бы в раздумье.

– Не понимаю, – нетерпеливо воскликнул он. – Да вы меня любите?

– Люблю, Ивэн, вы это знаете, но… – она запнулась и, казалось, старалась все взвесить, – но…

– Что? – сказал он повелительно. – Продолжайте…

– Но я и Дика люблю. Не смешно ли?

Он не отвечал на ее улыбку, глаза его омрачились той мальчишеской угрюмостью, которая ей всегда так нравилась.

– Все как-нибудь образуется, – старалась она утешить его. – Должно образоваться! Дик говорит, что все всегда устраивается. Все проходит, все, что неподвижно, то мертво. А мы не мертвые.

– Я не упрекаю вас в любви к Дику, в том, что вы продолжаете его любить, – досадливо ответил он. – Говоря откровенно, я даже не понимаю, что вы находите во мне по сравнению с ним. Я говорю искренно. Он, по-моему, большой человек, Большое сердце. – Она наградила его улыбкой и одобрительно кивнула головой. – Но раз вы продолжаете любить Дика, при чем тут я?

– Но я и вас люблю.

– Это невозможно! – воскликнул он и, оторвавшись от рояля, быстро зашагал в другой конец комнаты и там занялся рассматриванием картины Кейта, точно он видел ее в первый раз.

Она поджидала его со спокойной улыбкой, его пылкость ей даже нравилась.

– Но не можете же вы любить двух одновременно, – бросил он ей.

– Люблю, Ивэн, в этом-то я и пытаюсь разобраться, а кого больше, не знаю. Дика я знаю так давно. Вы же… вы…

– Случайный знакомый, – сердито перебил он ее, шагая обратно.

– Дело не в этом, нет, нет. Это не то, Ивэн, вы раскрыли мне самого себя. Я вас люблю так же, как и Дика. Я вас люблю больше. Я… Я не знаю.

Она не выдержала и закрыла лицо руками. Он с неожиданной смелостью обнял ее за плечи; она не отстранила его.

– Вы же видите, – продолжала она, – что мне не легко. Все так переплелось. Здесь много такого, чего я понять не могу. Вы сами говорите, что теряетесь. Подумайте же обо мне, ведь я тоже растерялась. Вы… да стоит ли об этом говорить? Вы – мужчина, у вас мужской опыт и мужская натура, для вас это очень просто: «она меня любит или не любит» – одно из двух. А я запуталась, у меня сумбур в голове, мне не разобраться. Я – я не младенец, но такого со мной никогда не случалось, у меня нет никакого опыта в подобных вещах. Я любила только одного… а теперь вас. Вы и эта моя к вам любовь вторглись в идеальный брак, Ивэн…

– Я знаю… – сказал он.

– А я вот ничего не знаю, – продолжала она. – Мне нужно время для того, чтобы самой разобраться, и просто для того, чтобы все образовалось как-нибудь само по себе. Если бы не Дик… – Голос ее оборвался.

Грэхем невольно обнял ее крепче.

– Нет, еще нет, – тихо сказала она и тихо отвела руку Грэхема, на мгновение ласково прижав ее к своей. – Когда вы прикасаетесь ко мне, я не могу думать, – взмолилась она. – Я… я не могу думать.

– В таком случае я должен уехать, – пригрозил он, не шевельнувшись.

Она сделала протестующий жест.

– Такое положение невозможно, невыносимо. Я чувствую себя подлецом, но я знаю, что я не подлец. Я ненавижу обман. Ну, конечно, я могу солгать, но не могу я лгать такому человеку, как Большое сердце. Я предпочел бы подойти к нему прямо и сказать ему: «Дик, я люблю вашу жену. Она любит меня. Что вы на это скажете?»

– Ну, пусть так и будет, – сказала Паола, на минуту загоревшись.

Он решительно выпрямился.

– Хорошо. Сейчас же.

– Нет, нет! – воскликнула она, охваченная внезапным испугом. – Вы должны уехать. – Но снова голос ее упал, и она прошептала: – Я не могу вас отпустить.

Если у Дика еще и оставались сомнения в правильности его подозрений, то с возвращением Грэхема последние сомнения исчезли. Подтверждений не требовалось. Достаточно было взглянуть на Паолу. Она была в состоянии радостного пробуждения, точно расцветающая во всей своей полноте весна. Ее веселый смех звучал счастливее обычного. В ее пении слышалась новая мощь, теплота, и вся она была полна, насыщена движением и деятельна. Она рано вставала, поздно ложилась. Она не берегла себя, как будто напиваясь шампанским своих чувств. Дику иногда казалось, что она ведет себя так нарочно, не смея задуматься над тем, что с ней. Он подмечал, что она худеет, но должен был признать, что от этого она становится еще прелестнее и что яркие краски, чарующая живость ее от этого обрели новую, нежную одухотворенность.

А в Большом доме все шло своим чередом, как всегда гладко и благополучно. Дик иногда задумывался над тем, сколько времени может так продолжаться, и пугался мысли, что придет время, когда все изменится. Пока он был уверен, что, кроме него, никто ни о чем не знает, не догадывается, но долго ли это продолжится? Нет, недолго, он в этом не сомневался. Паола слишком плохая актриса. И даже если она сумеет скрывать мелкие неприятные детали, то скрыть такое новое чувство не сумеет ни одна женщина в мире.

Он знал, что его слуги – азиаты – исключительно понятливы; признавал, что они скромны и тактичны. Но можно ли полагаться на женщин? Женщины – как кошки. Даже лучшие из них торжествовали бы, найдя в сияющей чистотой, безупречной Паоле такую же дочь Евы, как они. Любая случайная гостья, приехавшая на день или даже на вечер, может догадаться о том, что переживает Паола! Что касается Грэхема, то Дик еще не совсем его понимал. Но женщина женщину разгадает. Паола в этом, как и во многом другом, не была похожа на всех. Он никогда не подмечал в ней этих свойств. Он никогда не видел, чтобы она подстерегала других женщин и ловила их на чем-нибудь предосудительном, разве только тогда, когда это касалось его.

И он снова усмехнулся, вспомнив эту смешную историю с миссис Дехэмени – «историю», разыгравшуюся, впрочем, только в воображении Паолы.

Дик думал о многом и, в частности, о том, что знает Паола о его сомнениях и догадках.

И Паола думала о том же, и вначале безуспешно. Она не замечала ни малейшей перемены в обычном его с ней обращении. Как и всегда, он успевал выполнить всю очередную работу, как всегда, развлекался, пел свои песни, по-прежнему был веселым и бодрым. Ей казалось только, что к ней он как-то особенно нежен; иногда, впрочем, она с раздражением говорила себе, что это она только воображает. Но она недолго оставалась в сомнении. В обществе за столом или вечером за картами она наблюдала за ним из-под полуопущенных век, наблюдала, когда он этого и не подозревал, и всматривалась в него так пристально, что и в лице его и в глазах она, наконец, ясно прочла, что он знает. Грэхему она ничего не сказала, даже не намекнула. Это бы ничего не поправило. Это могло бы только побудить его уехать, а она честно сознавалась себе, что отъезда его не хочет.

Но почти полностью убедившись, что Дик знает или догадывается, она ожесточилась и решила сознательно играть с огнем. Если Дик знает, рассуждала она, почему он молчит? Он всегда обо всем высказывался прямо. Она этого и хотела, и боялась, но страх скоро исчез, осталось одно желание, чтобы он заговорил. Что бы ни случалось, всегда действовал, решал он. Грэхем определил положение как «треугольник». Пусть Дик решит эту задачу. Нет того, чего бы он не сумел разрешить. Почему же он тянет?

И она продолжала жить без оглядки, стараясь заглушить мучившую ее двойственность, не углубляясь в размышления, отдаваясь захлестнувшей ее волне и уверяя себя, что она живет интенсивно, как никогда. Временами она даже не отдавала себе отчета в том, что думает, и гордилась тем, что двое таких выдающихся мужчин у ее ног. Гордость всегда была одним из основных ее свойств: она гордилась всяким своим искусством, достижением; так было с музыкой, с внешностью, так было с плаванием. Для нее легко изящно танцевать, элегантно, изысканно одеваться, было одинаково легко нырнуть ли грациозно и смело, как рискнет мало женщин, или спуститься в бассейн на Горном Духе и своей твердой волей успокоить и одолеть в воде огромного коня.

Она была подлинная женщина их расы, такого же типа, как и они, и испытывала удовлетворение, видя подле себя этих двух сероглазых статных мужчин. Она вроде бы нервничала, была возбуждена, находилась в лихорадочном состоянии, но дело было не в нервах. Иногда она совершенно хладнокровно сравнивала их обоих и сама не могла бы сказать, кому из них она хочет показаться красивее и обаятельнее. Грэхема она держала крепко, но и Дика она давно привыкла держать и не хотела его выпускать и сейчас.

Гордость как бы щекотала и взвинчивала ее; она почти с жестокостью думала о том, что оба таких незаурядных мужчин страдают из-за нее; она не скрывала от себя, что если Дику все известно, – или с тех пор, как ему все известно, – то, вероятно, он тоже страдает. Она уговаривала себя, что у нее сильное воображение, что в любви она отлично разбирается и что к Грэхему ее влечет отнюдь не свежесть, острота и новые оттенки впечатлений, упорно отказываясь сознаться, что далеко не второстепенную роль в ее чувстве играет страсть.

В глубине души она чувствовала, что одержима каким-то безумием и что всему этому должен наступить конец – ужасный, если не для всех, то для одного или для двоих из них. Но ей нравилось маневрировать над пропастью, не особенно задумываясь над этим. Сидя в одиночестве перед зеркалом, она с шутливым укором качала головой, приговаривая «Ах ты, хищница! Хищница!» А в те редкие минуты, когда она все же позволяла себе глубже вдуматься в то, что происходит, она вынуждена была признать, что Бернард Шоу и «философы», пожалуй, правы, разоблачая хищнические склонности женщин.

Она не соглашалась с мнением Дар-Хиала, будто женщина – не доделанный природой мужчина, но снова и снова на память ей приходили слова Уайльда: «Женщина побеждает, неожиданно сдаваясь». Разве она победила Грэхема, спрашивала она себя. Уже те немногие уступки с ее стороны казались ей и неожиданными и непонятными. Неужели она капитулирует? Он собирается уезжать. С ней или без нее, но он хочет уехать! Она удерживала его – как? Разве она давала ему какие-нибудь обещания на будущее? Она со смехом отгоняла все эти мысли, живя лишь сегодняшним днем, стремясь в заботах о внешности ощутить ту полноту жизни, которая, казалось, переполняет ее.