Текст книги "Избранные произведения. Том I"

Автор книги: Джек Лондон

– Много прочитал? – спросил его Джо.

Мартин отрицательно покачал головой.

– Ну, не горюйте! Сегодня будем работать на катке в ночь, зато в четверг закончим работу в шесть. Тогда успеете почитать.

В этот день Мартин стирал ручным способом шерстяные вещи. Их клали в большую бочку, наполненную мыльным раствором, в середине которой находилась ступица от колеса, надетая на стержень, прикрепленный к другому посредством пружины.

– Моя выдумка, – с гордостью сказал Джо. – Куда лучше, чем стиральная доска; кроме того, это приспособление сберегает минут пятнадцать в неделю, а в этом аду поневоле дорожишь и пятнадцатью минутами.

Мысль пропускать воротнички и манжеты через каток также принадлежала Джо. В этот вечер, когда они работали при электричестве, он объяснил ее Мартину:

– Этого нигде не делают в других прачечных. А мне поневоле приходится – иначе никак не кончить работу в субботу к трем часам. Но я до тонкостей знаю, как это делается. Все дело в том, чтобы была надлежащая температура и нужное давление; всякая вещь пропускается по три раза. Вот полюбуйтесь! – Он поднял руку, в которой держал манжету. – Лучше не сделаете ни руками, ни на доске.

В четверг Джо пришел в бешенство. Ему прислали целый лишний тюк тонкого дамского белья.

– Я брошу это место, – объявил он. – Я больше не могу выносить! Возьму да и уйду! На кой же черт трудиться всю неделю, как вол, стараясь выгадать несколько минут? Для того, чтобы потом мне послали лишнюю партию белья! Нет, мы живем в свободной стране! Я вот сейчас пойду к этому толстому немцу да и выскажу ему откровенно свое мнение! Да не по-французски с ним беседу поведу, а на чистейшем американском языке. Скажите, пожалуйста, вздумал еще лишнюю работу задавать!

Но через минуту он уже покорился судьбе и говорил обратное:

– Придется и сегодня в ночь поработать.

Так Мартину не удалось почитать и в этот день. За всю неделю он даже газет не видел и, к своему удивлению, чувствовал, что ничуть не интересуется новостями. Вообще он был так утомлен и изможден, что его ничто не интересовало. Однако он все-таки решил в субботу съездить на велосипеде в Окленд, если работа кончится в три часа. До Окленда было семьдесят миль; значит, ему придется возвращаться обратно в воскресенье и, таким образом, ему совсем не удастся отдохнуть перед новыми шестью днями труда. Разумеется, было бы удобнее поехать по железной дороге, но билет туда и обратно стоил два с половиной доллара, а ему нужно было беречь деньги.

Глава 17

Мартин научился многому. В течение первой недели он и Джо однажды справились с двумястами белыми сорочками. Джо управлял машиной, в которой был подвешен горячий утюг на стальной пружине, регулировавшей давление. Таким способом он разглаживал манишку, манжеты, воротничок и наводил последний глянец на грудь. Покончив с рубахой, он тотчас бросал ее на доску, лежавшую между ним и Мартином, а тот подхватывал сорочку и доканчивал ее, разглаживая все ненакрахмаленные части.

Работа была изнурительная; они трудились час за часом, ни на минуту не останавливаясь. На просторных верандах отеля мужчины и женщины, в прохладных белых костюмах, пили замороженные напитки и старались как можно меньше двигаться. Но в прачечной стояла удушливая жара. Огромная гудящая печь накалялась докрасна, а утюги, двигаясь по влажному белью, выпускали целые облака пара. Эти утюги нагревались куда сильнее тех, которыми работают обычно хозяйки, пробующие их смоченным пальцем. Такой утюг показался бы слишком холодным для Джо и Мартина. Они попросту подносили утюг к щеке, измеряя его жар каким-то чутьем, что вызывало у Мартина восторженное удивление. Если снятые утюги оказывались слишком горячими, то их подвешивали на железные крюки и опускали в холодную воду. Это опять-таки требовало большой точности и сноровки. Какая-нибудь лишняя доля секунды – и неуловимая степень нужного жара была утрачена. А Мартин находил еще время, чтобы удивляться точности, с которой он проделывал все это, – точности механической, основанной на автоматическом и безошибочном учете каждого движения.

Впрочем, изумляться было некогда. Все внимание Мартина было поглощено работой. Он трудился без устали. Голова и руки его были всецело заняты работой и сам он как бы превращался в машину, а все, что было в нем человеческого, поглощалось этой машиной. В его мозгу больше не осталось места для вселенной и ее великих загадок. Все широкие, просторные коридоры его мозга были герметически закрыты и запечатаны. Просторная палата его души обратилась в тесную каморку, в башенку, и обитательнице ее оставалось только регулировать деятельность его рук, плеч и десяти проворных пальцев, быстро, широкими скользящими взмахами передвигавших утюг по его дымящемуся пути. Движение совершалось всегда в одном направлении, не уклоняясь ни на одну долю дюйма, всегда с нужной силой, и Мартин стремительно проносился по бесконечным рукавам, бокам и спинкам, ловко сбрасывая законченное белье, не измяв его. И в ту минуту, как он торопливо перебрасывал рубаху, рука его уже бралась за другую. Так продолжалось час за часом, в то время как снаружи мир замирал под полуденным солнцем Калифорнии. Но в этой накаленной комнате замирать не полагалось: ведь гостям, прохлаждавшимся на верандах, нужно было чистое белье.

Пот ручьями катился с Мартина. Он выпивал огромное количество воды, но от напряжения и зноя вода тотчас же снова выливалась через все поры его тела. В море, на корабле, он почти всегда имел возможность углубиться в себя. Хозяин судна располагал лишь временем Мартина, но содержатель гостиницы владел, кроме того, и его мыслями. Теперь он не мог уже думать ни о чем, кроме терзающего нервы, разрушающего тело труда. У него не хватало сил сосредоточиваться на чем-нибудь другом. Он забыл даже о своей любви к Рут. Она попросту перестала существовать, ибо его загнанная душа не имела времени вспомнить о ней. Только по ночам, когда он с трудом добирался до постели, или утром, за завтраком, она являлась ему в мимолетном воспоминании.

– Ведь это сущее пекло, не правда ли? – заметил однажды Джо.

Мартин кивнул, почувствовав вдруг приступ раздражения. И так ясно – не стоит говорить. Они не разговаривали во время работы. Болтовня только отвлекала от дела. Вот и в этот раз обращение Джо заставило Мартина пропустить взмах утюга и сделать лишнее движение, прежде чем он снова вошел в колею.

В пятницу утром запустили стиральную машину. Два раза в неделю они должны были стирать отельное белье – простыни, наволочки, покрывала, скатерти и салфетки. Покончив с этим, они приступали к глажению тонкого крахмального белья. Это была кропотливая работа, требовавшая большого внимания и ловкости, и Мартин не так-то скоро приноровился к ней. Он даже не решался сначала браться за тонкое белье, потому что ошибка могла повлечь за собой настоящее бедствие.

– Посмотри на эту штучку, – говорил Джо, поднимая прозрачный лифчик, который он мог бы легко спрятать в одном кулаке. – Попробуй-ка спалить! Двадцати долларов из жалованья как не бывало.

Поэтому Мартин старался не спалить «штучку» и ослаблял насколько возможно напряжение мускулов. Однако нервы его при этом напрягались сильнее, чем когда-либо, и он сочувственно прислушивался к проклятиям товарища, который потел и мучился над прелестными дамскими вещицами. Хорошо женщинам носить их, когда не приходится самим стирать. Тонкое крахмальное белье было настоящим кошмаром для Мартина, да и для Джо также. Оно отнимало у них заработанные тяжелым трудом минуты отдыха. Они пыхтели над ним весь день. В семь часов вечера они начали пропускать отельное белье через каток, а в десять, когда в отеле все спали, оба прачечника потели над тонким бельем до полуночи, до часа, до двух! В половине третьего они закончили работу.

В субботу утром они снова взялись за тонкое белье, и в три часа дня недельная работа была закончена.

– Не собираешься ли ты отмахать после этого семьдесят миль на велосипеде? – спросил Джо, когда они уселись на ступеньках и закурили с видом победителей.

– Придется, – был ответ.

– И чего тебя носит? Девица какая-то, а?

– Нет, просто хочу сэкономить два с половиной доллара на билете. Мне нужно обменять в библиотеке несколько книг.

– А отчего бы тебе не переслать их по почте? Туда и обратно полдоллара.

Мартин решил принять это к сведению.

– А завтра лучше отдохни, – настаивал товарищ. – Право, это тебе необходимо. Насчет меня уж будь покоен – пальцем не двину. Совсем разбит.

Его вид полностью подтверждал это. Неутомимый работник, никогда не отдыхающий, дрожащий над каждой минутой и каждой секундой, преодолевающий все препятствия, этот источник неистощимой энергии, человеческий мотор высокого напряжения, теперь, по окончании недельного труда, находился в состоянии полного изнеможения. Он был измучен, угрюм, и его красивое лицо осунулось от усталости. Он вяло курил свою папиросу, и голос его звучал как-то безжизненно и монотонно. Весь его пыл испарился, и отдых, как видно, не очень-то его радовал.

– А на будущей неделе опять начинай сначала, – сказал он мрачно. – И что толку во всем этом, а? Подчас я начинаю жалеть, что не сделался бродягой. Ни черта не делают, а вот живут же! Эх, выпить бы сейчас стаканчик пива. Да только раскачаться никак не могу, чтобы спуститься за ним в деревню. А ты оставайся и пошли свои книги по почте, иначе будешь просто круглым идиотом.

– Что же я стану здесь делать целое воскресенье?

– Отдыхать. Ты сам не сознаешь сейчас, до чего ты устал. Я вот до того устаю к воскресенью, что не могу даже газеты прочесть… Раз как-то я болел тифом. Пролежал два с половиной месяца в больнице. За все время ни до чего пальцем не дотрагивался. Хорошее было времечко… Да, хорошо было, – мечтательно повторил он через минуту.

Пока Мартин принимал ванну, его старший товарищ куда-то исчез. Должно быть, за пивом отправился, решил Мартин. Но прогулка в полмили до деревни показалась ему чересчур длинным путешествием. Не снимая сапог, он улегся на кровать и попытался привести в порядок свои мысли. До книги он и не дотронулся. Усталость не давала ему уснуть, и он лежал почти без мыслей, в каком-то полузабытьи, пока не пришло время ужинать. Джо не появлялся, и когда садовник заметил, что он «не иначе как наклюкался в кабаке», Мартин понял, в чем дело. Тотчас же после ужина он улегся в постель и утром решил, что прекрасно отдохнул. Джо все еще не было. Мартин раздобыл воскресную газету и залег в тенистом уголке под деревьями. Он не заметил, как промелькнуло утро. Он не спал, никто его не беспокоил, но газета так и осталась недочитанной. После обеда он снова взялся за нее и тотчас же заснул.

Так прошло воскресенье, а в понедельник утром он уже работал вовсю, сортируя белье, тогда как Джо, туго обвязав голову полотенцем, с воркотней и богохульством пускал в ход стиральную машину и разводил жидкое мыло.

– Ничего тут не поделаешь, – объяснял он, – как приходит этот субботний вечер, так и напиваюсь.

Прошла еще неделя тяжелого труда, заканчивавшегося всякий раз глубокой ночью при электрическом свете. В субботу, в три часа, как только кончили работать, Джо, насладившись минутой вялого торжества, снова потащился в деревню, чтобы найти забвение в вине. Это воскресенье Мартин провел так же, как и предыдущее. Он спал в тени деревьев, делал бесплодные попытки прочесть газету и долго лежал на спине, ничего не делая, ни о чем не думая. Он был слишком измучен, чтобы сосредоточиться на чем-нибудь, хотя чувствовал неудовлетворенность. Он презирал себя, словно чем-то унизил себя или совершал бесчестный поступок. Все, что было в нем возвышенного, куда-то исчезло. Его честолюбие притупилось, а восприимчивость настолько ослабела, что он уже не ощущал его уколов. Он был мертв и телом, и душой. Теперь это было просто животное, рабочая скотина. Он уже не воспринимал прелести солнечных лучей, пробивавшихся сквозь листву; лазурный свод неба не навевал ему, как прежде, мыслей о необъятности космоса и о тайнах, трепещущих перед разгадкой. Жизнь стала вдруг нестерпимо унылой и бесцельной; она вызывала в нем отвращение. Траурное покрывало окутало зеркало его души, и обессиленная фантазия покоилась, точно больная, в темной комнате, куда не проникал луч света. Он завидовал Джо, который, шатаясь, бродил по деревне и пьянствовал в каком-нибудь кабаке. В его мозгу, должно быть, пылали теперь сказочные желания, он испытывал пьяные восторги перед пьяными видениями, он был фантастически и великолепно опьянен и ничего не помнил в эту минуту о понедельнике и предстоящей неделе убийственного труда.

Прошла третья неделя, и Мартин возненавидел самого себя, возненавидел жизнь. Его угнетала мысль о своей беспомощности. Да, правы были издатели, когда отказывались принимать его произведения. Теперь он ясно понимал это и смеялся над собой и над своими мечтами. Рут вернула ему по почте «Песни моря». Он равнодушно прочел ее письмо. Она всячески старалась внушить ему, что стихи ей очень понравились, что они прекрасны. Но она не умела лгать и не могла скрыть правду от самой себя. Она нашла стихи неудачными, и Мартин видел ее отношение к стихам в каждой строчке этого холодного, лишенного всякой восторженности письма. Она была права. Перечитав свои стихи, он полностью убедился в этом. Красота и вдохновение покинули его, и теперь он недоумевал, как он написал их: настроение, сравнения, смелые обороты сейчас были ему чужды, поражали его своей гротескностью, будто бы удачные выражения казались чудовищными, нелепыми, а все вместе – выдуманным и нереальным. Он тотчас же сжег бы «Песни моря», если бы у него хватило сил пойти в машинное отделение и бросить рукопись в огонь. Вся его энергия уходила теперь на стирку чужого белья, и для его личных дел ничего не оставалось.

Он решил, что в следующее воскресенье обязательно возьмет себя в руки и ответит на письмо Рут. Но в субботу вечером, после окончания работы, Мартин, приняв ванну, почувствовал лишь одно желание – забыться. «Пойти разве в деревню, посмотреть, как там Джо промышляет?» – сказал он себе. И в ту же минуту понял, что лжет. Однако у него не хватило энергии вдуматься в эту ложь. А если бы энергии и хватило, он все равно не стал бы заниматься этим, потому что ему хотелось лишь одного – забыться. Он медленно и как бы бесцельно побрел в деревню, но по мере приближения к трактиру шаги его против воли ускорились.

– А я-то считал тебя трезвенником, – приветствовал его Джо.

Мартин не счел нужным оправдываться. Он потребовал виски и, прежде чем передать бутылку товарищу, наполнил до краев свой стакан.

– Ну, ты там, наливай живей! – сказал он грубо.

Но Джо долго возился с бутылкой, и Мартин не стал дожидаться его. Он опрокинул стакан и снова наполнил его доверху.

– Теперь я могу подождать тебя, – сказал он мрачно, – только поторапливайся.

Джо поспешил наполнить свой стакан, и они выпили вместе.

– Работа небось довела, а? – осведомился Джо.

Мартин отказался обсуждать этот вопрос.

– Я и сам понимаю, что это сущий ад, – продолжал тот, – и все-таки мне почему-то неприятно видеть тебя здесь, Март. А впрочем, плевать на все.

Мартин пил молча. Время от времени он коротко и резко требовал еще, внушая почтительный трепет буфетчику, женоподобному деревенскому парню с водянистыми голубыми глазами и гладко зализанными волосами, разделенными посередине пробором.

– Черт бы их побрал за то, что они выматывают из нас, бедных, все жилы, – заметил Джо. – Если бы только я не накачивался этак каждое воскресенье, меня обязательно прорвало бы на неделе, а тогда бы уж им не поздоровилось. Просто спалил бы все дотла, и дело с концом. Только мое пьянство их и спасает, верно говорю.

Но Мартин не отвечал. Еще несколько стаканов – и он почувствовал, как в его мозгу зашевелились очаровательные ядовитые змейки. Вот это была жизнь! Первое дыхание жизни за три недели. Способность грезить снова вернулась к нему. Фантазия вышла из темной горницы и вновь напоила его своей горячей радостью. Зеркало его души опять приобрело свою серебристую прозрачность и засверкало, отражая тайнопись его видений. Красота и вдохновение пошли с ним рука в руку, и вся прежняя мощь снова вернулась к Мартину. Он попробовал объяснить все это Джо, но у Джо были свои видения, непогрешимые проекты относительно того, как он избавится от этой каторжной работы и сам станет владельцем большой паровой прачечной.

– Говорю тебе, Март, ни один малыш не будет потеть в моей прачечной, то есть ни единый… И ни одной живой душе не придется работать после шести часов дня. Слыхал? У меня будет достаточно рабочих и машин, чтобы кончать работу в положенное время. А ты, Март, черт возьми, можешь не беспокоиться. Я сделаю тебя заведующим прачечной – это как в аптеке! Хочешь знать, как все выйдет? Очень просто: годика на два я сделаюсь трезвенником, наколочу за это время деньжат, понимаешь, и тогда…

Но Мартин отвернулся, предоставив ему изливать свои проекты буфетчику, пока этого почтенного человека не отозвали, чтобы подать виски двум фермерам. Они приняли приглашение Мартина, с царской щедростью угощавшего всех: рабочих с фермы, конюха, помощника садовника из гостиницы, буфетчика и подозрительного бродягу, который прокрался в кабачок, как тень, и, как тень, слонялся возле стойки.

Глава 18

В понедельник утром Джо, охая, опускал в стиральную машину первую партию белья.

– Знаешь… – начал он.

– Не разговаривай со мной, – огрызнулся Мартин.

– Извини, Джо, – сказал он в полдень, когда они сделали перерыв для обеда.

У того на глазах выступили слезы.

– Да уж ладно, старина, – ответил он. – Мы живем в аду, с этим ничего не поделаешь. А я, знаешь, очень полюбил тебя. Вот оттого-то мне и обидно стало. Я с первого раза привязался к тебе.

Мартин пожал ему руку.

– Давай-ка все бросим, – уговаривал Джо, – пошлем все это к черту и станем бродяжничать. Я, правда, еще ни разу не пробовал, а только думаю, что это должно быть чертовски приятно. Представь себе – ничего не делать. Так-таки ничего. Я, брат, раз болел… тифом… в больнице… чудесно было. Эх, хоть бы прихворнуть еще разок.

Шли дни. Гостиница была переполнена, и очередные груды тонкого белья так и сыпались на них. Они совершали чудеса доблести: по вечерам трудились до поздней ночи при электрическом свете, сократили обеденное время и даже начинали работать за полчаса до утреннего завтрака. Мартин перестал принимать холодные ванны. Каждая минута была на счету, и Джо, казалось, был властным пастухом этих минут: он заботливо охранял их, не упуская ни одной, пересчитывал их, как скряга пересчитывает золото; он работал, как безумный, превратившись в какую-то лихорадочную машину, которой ревностно помогала и другая машина, считавшая себя некогда человеком Мартином Иденом.

Но Мартин лишь в редкие минуты был способен размышлять. Обитель его мысли была заперта, окна заколочены, и сам он казался теперь призрачным сторожем этой обители. Он стал просто тенью. Джо был прав. Оба они были не что иное, как тени, осужденные на бессрочный каторжный труд. Или, может быть, все это был сон? Порой, среди облаков пара, в духоте, водя взад и вперед тяжелыми утюгами по белым одеждам, он вдруг воображал, что все это сон. Через минуту или, может быть, через тысячу лет он очнется в своей маленькой комнатке с запачканным чернилами столом и начнет писать с того самого места, на котором остановился накануне. Или, быть может, это также был сон, и он проснется для того, чтобы сменить вахту; он скатится со своей койки в накренившемся баке и поднимется на палубу под тропическими звездами, возьмется за руль и почувствует на себе дыхание свежего муссона.

Наступила суббота и с ней в три часа безрадостный отдых.

– Спуститься разве в деревню, пропустить стаканчик? – сказал Джо странным монотонным голосом, в котором отражалось все его изнеможение после целой недели труда.

Мартин как будто проснулся. Он достал сумку с велосипедными инструментами и начал приводить в порядок своего верного коня. Джо был уже на полпути к трактиру, когда Мартин проехал мимо него, низко нагнувшись над рулем, равномерным усилием нажимая ногами на педали. Выражение его лица ясно говорило, что он приготовился к длинному семидесятимильному пути по пыльной дороге. Он переночевал в Окленде и в воскресенье снова преодолел семьдесят миль обратного пути. А в понедельник утром он принялся вновь за недельную работу, так и не отдохнув. Но зато ни в субботу, ни в воскресенье он не прикасался к алкоголю.

Прошла пятая неделя, вслед за ней – шестая. Все это время Мартин жил и работал, как машина; и только искорка чего-то, какая-то мерцающая грань души, заставляла его в конце каждой недели проглатывать сто сорок миль. Но это был не отдых, а скорее какое-то невероятное механическое напряжение, и оно сокрушило в конце концов эту мерцающую грань души, последнее, что оставалось в нем от прошлой жизни.

К концу седьмой недели он почувствовал, что не в силах больше сопротивляться и поплелся в деревню вместе с Джо, чтобы там затопить в вине свою настоящую жизнь и обрести новую, до утра понедельника. Однако в конце следующей недели он снова проехал сто сорок миль, разгоняя оцепенение от чрезмерной усталости другим, еще более сильным утомлением. В конце третьего месяца он снова отправился с Джо в деревню. Там он забылся и снова ожил, но, ожив, ясно увидел, в какое животное превращает его не пьянство, а работа. Пьянство было следствием, а не причиной. Оно неизбежно следовало за работой, как ночь следует за днем. Нет, обращая себя в ломовую лошадь, он никогда не достигнет высот. Вот что шепнуло ему виски, и он в ответ одобрительно кивнул головой. Мудрое виски открывало ему тайны.

Он потребовал бумагу, карандаш и угощение для всех. Пока они пили за его здоровье, он писал, прислонившись к стойке.

– Вот телеграмма, Джо, – сказал он, – прочти-ка.

Джо посмотрел на бумагу веселыми пьяными глазами. Но то, что он прочел, по-видимому, отрезвило его. Он с упреком посмотрел на товарища, слезы выступили у него на глазах и покатились по щекам.

– Ты не вернешься ко мне, Март? – спросил он безнадежно.

Мартин отрицательно покачал головой и подозвал одного из толкавшихся в кабачке зевак, чтобы дать ему поручение на телеграф.

– Постой, – пробормотал Джо заплетающимся языком. – Дай подумать.

Он держался за стойку, ноги у него подкашивались.

Мартин обнял товарища и поддерживал его, пока тот думал.

– Пиши уж про обоих, – сказал тот решительно. – Уходить, так вместе.

– А ты почему уходишь? – спросил Мартин.

– Да потому же, почему и ты.

– Так ведь я отправляюсь в море, а ты-то как же?

– Плевать, – был ответ, – сделаюсь бродягой и все тут, право.

Мартин минуту испытующе смотрел на него, затем воскликнул:

– А ведь ты прав, черт возьми! Куда лучше быть бродягой, чем рабочей машиной. По крайней мере, поживешь, брат, а это лучше того, что ты до сих пор делал.

– А про больницу-то забыл? – поправил Джо. – Вот хорошо было. Тиф-то, рассказывал я тебе?

Пока Мартин исправлял телеграмму, Джо продолжал:

– Пока лежал это я в больнице, к вину нисколечко не тянуло. Чудно, не правда ли? А вот проработаю неделю, точно каторжник, тут уж не могу, чтобы не запить. Замечал ты когда-нибудь, что все повара чертовские пьяницы? И пекари тоже. Это от работы. Без вина не обойтись. Послушай, дай-ка я заплачу половину за телеграмму.

– А подзатыльника хочешь? – предложил Мартин.

– Идите сюда все, я угощаю! – крикнул Джо тем, кто играл в кости на мокрой стойке.

В понедельник утром Джо был весь во власти радужных надежд. Он не обращал внимания на головную боль и совершенно не интересовался работой. Целые стада минут ускользали и терялись, покуда их небрежный пастух глядел в окна на солнце и на деревья.

– Подумать только! – восклицал он. – Ведь все это мое. Вот захочу, лягу под этими деревьями да так и просплю тысячу лет. Эй, Март, плюнь ты на все. Чего нам еще ждать? Погляди! Погляди-ка – вон там край ничегонеделания, и у меня в кармане билет прямого сообщения до самого места. Только вот насчет обратного, нет уж, шалишь!

Через несколько минут, наполняя стиральную машину грязным бельем, Джо высмотрел рубаху владельца прачечной. Он знал ее метку и с внезапно вспыхнувшим сознанием свободы торжествующе швырнул ее на пол и стал топтать ногами.

– Хотел бы я, чтобы ты был в ней, толстомордая гадина, – кричал он, – в этой самой рубахе, тут вот под моей ногой! Получи-ка еще, еще, будь ты проклят! Удержите меня кто-нибудь, удержите!

Мартин, смеясь, оттащил его. Во вторник вечером приехали новые прачечники, и остаток недели ушел на то, чтобы посвятить их в тонкости ремесла. Джо садился рядом и объяснял свою систему, но сам больше не работал.

– Пальцем о палец не ударю, – заявил он, – и не подумаю. Пусть попробуют заставить – тотчас же уйду. Наработались, благодарим покорно. Покатаемся теперь в товарных вагонах и належимся всласть под деревьями. Идите вы работать, рабы. Вот так. Корпите и потейте. А когда помрете, сгниете точно так же, как и я. Не все ли равно, как вы проживете свою жизнь? Ну, объясните мне, какая от этого, в сущности, разница?

В субботу они получили свой расчет и дошли вместе до перекрестка.

– Пожалуй, не стоит и спрашивать тебя, пойдешь ли ты со мной? – без надежды спросил Джо.

Мартин отрицательно покачал головой. Он стоял с велосипедом, готовясь к поездке. Они пожали друг другу руки, и Джо на минуту задержал руку Мартина в своей.

– Мы еще свидимся, Март, прежде чем помрем, – сказал он. – Уж это как пить дать. Я чувствую нутром. До свиданья, Март. Будь здоров. Я, знаешь, чертовски полюбил тебя.

Его одинокая, унылая фигура еще долго маячила на дороге, следя за Мартином, пока тот не исчез из виду за поворотом.

– Славный малый, – пробормотал он, – славный малый!

Затем и он побрел вдоль дороги к водокачке, где несколько бродяг лежали под откосом, дожидаясь товарного поезда.