Текст книги "Избранные произведения. Том I"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 240 (всего у книги 256 страниц)

– Магния не надо, – пояснял Дик. – Это немецкое изобретение, достаточно полминуты при обычном освещении. Лучше всего то, что пластинку можно тут же и проявить точно так же, как и обыкновенный негатив. Недостаток, конечно, есть, – нельзя печатать с пластинки.

– Но если вышло удачно, то с пластинки можно снять обыкновенную копию, а уже с той печатать, – дополнила Эрнестина.

Она знала устройство аппарата, знала, что как только Дик нажмет грушу, из аппарата, точно Петрушка, выскочит громадная, длиной в двадцать футов, свернутая в камере пружинная змея. Тут же и другие, уже раньше видевшие фокус, стали просить Дика пойти за камерой и показать его всем.

Он пробыл дольше, чем думал, так как на столе у себя нашел оставленные Бонбрайтом телеграммы о положении в Мексике; они требовали немедленного ответа. И только покончив с ним, с фотографическим аппаратом в руке Дик вернулся кратчайшим, но не совсем обычным для него путем. Танцующие пары, скользя мимо сводов, скрывались в зале; он облокотился на одну из колонн и смотрел на них. Паола и Ивэн были последними. Дик стоял так близко, что мог бы протянуть руку и дотронуться до них, но они его не заметили, хотя луна светила прямо на него. Они видели только друг друга.

Предпоследняя пара уже вошла в дом, музыка умолкла. Грэхем и Паола приостановились, и он хотел подать ей руку и повести ее, но она внезапным движением прижалась к нему. Из мужской осторожности он секунду колебался, но она, обвив его шею рукой, притянула его голову к себе и поцеловала его. Это была минутная вспышка страсти. В следующее мгновение они шли уже под руку, и Паола смеялась весело и непринужденно.

Дик ухватился за колонну и бессильно опустился на каменные плиты. Его душило; сердце, казалось, хотело выскочить. Он ловил воздух. А это проклятое сердце все поднималось и душило его; ему показалось, что он жует его зубами, глотает и, наконец, чувствует, как оно проходит обратно через горло вместе с живительным воздухом. Его знобило, он вдруг заметил, что покрылся холодным потом.

– Откуда это у Форрестов болезни сердца? – пробормотал он, все еще сидя на плитах, опираясь на колонну и платком обтирая мокрое лицо. Руки тряслись, его слегка тошнило; внутренне он весь еще вздрагивал. Если бы ее поцеловал Грэхем, это было бы еще не то, рассуждал он. А тут Паола сама поцеловала Грэхема. Это была любовь и страсть. Он видел, и вся картина снова загоралась у него перед глазами; и он чувствовал, как сердце в нем снова точно срывается с места, и его снова охватывает то же удушье. Огромным усилием воли он овладел собой и встал на ноги. «Клянусь Богом, оно было у меня во рту, и я жевал его зубами, да, жевал!»

Он вернулся через крытый двор обходным путем и, бодрясь, вошел в освещенную комнату с камерой в руках, совершенно не предвидя, как его встретят.

– Да что с вами? Привидение увидели? – первая воскликнула Льют.

– Уж не больны ли? Что случилось? – забросали его вопросами остальные.

– Да в чем же дело? – ничего не понимая, спросил он в свою очередь.

– Да ваше лицо, что это за выражение! – ужаснулась Эрнестина. – Что-то случилось, в чем дело?

Он оглянулся, соображая, что ответить, и не пропустил быстрого взгляда, брошенного Лотти Мэзон на Паолу и Грэхема, как не ускользнуло от его внимания и то, что Эрнестина заметила этот взгляд, и сама тоже глянула на них вслед за Лотти.

– Да, – соврал он, – плохие вести, только что получил телеграмму. Джереми Брэкстон умер. Он убит. Он попал в руки мексиканцев, пытаясь спастись от них в Аризоне.

– Брэкстон! – воскликнул Терренс. – Царство ему небесное, хороший был человек, – сказал Терренс, подхватив Дика под руку. – Пойдем, старина, вам надо подкрепиться, и я вам покажу, как это делается.

– Да нет, я ничего, – улыбнулся Дик, выпрямив плечи и выпятив грудь, как бы набираясь силы. – В первую минуту меня действительно пришибло. Я ни минуты не сомневался в том, что Джереми выпутается, а вот таки убили его, а с ним и двоих инженеров. Они было затеяли ужасную драку. Они стояли под прикрытием скалы и выдерживали натиск пятисот мексиканцев в течение суток. А мексиканцы на них бросили сверху динамит. Да что уж тут, всякая плоть есть трава, а прошлогодних трав не бывает. Что ж, пожалуй, Терренс, ваш совет дельный. Идем.

Но только они прошли несколько шагов, он обернулся и крикнул через плечо:

– Но только условие, чтоб это никому не испортило вечер. Я сию минутку вернусь и буду снимать. Ты, Эрнестина, всех размести да смотри, чтобы освещение было поярче.

Терренс открыл скрытый в стене на другом конце комнаты шкафчик и расставил рюмки, а Дик зажег стенную лампочку и рассмотрел свое лицо в небольшом зеркальце, вделанном с внутренней стороны в дверцу шкафчика.

– Ну, теперь все как следует, лицо обыкновенное, – заявил он.

– Да просто тень набежала и прошла, – согласился Терренс, наливая ему виски. – Не мудрено расстроиться, ведь, жаль старых друзей.

Они чокнулись и молча выпили.

– Ну-ка еще, – сказал Дик, протягивая руку.

– Скажите, когда довольно, – невозмутимо ответил ирландец, наблюдая, как виски поднимается в стакане.

Дик выждал, пока он не наполнится до половины.

Они снова чокнулись и снова выпили, глядя в глаза друг другу, и Дик в душе был благодарен Терренсу за ту беззаветную преданность, которую он прочел в его глазах.

Вернувшись к гостям, он увидел, что Эрнестина бойко рассаживает группу, украдкой пытаясь угадать по лицам Лотти, Паолы и Грэхема, что же происходит и что она почуяла. «Почему, – спрашивала она себя, – Лотти так быстро и пытливо взглянула на Грэхема и Паолу? А теперь и с Паолой творится что-то неладное. Она, видимо, чем-то озабочена, расстроена, и настолько сильно, что объяснить это одним известием о смерти Джереми Брэкстона нельзя». На лице Грэхема Эрнестина не могла прочесть ничего; он держался как всегда и немилосердно смешил мисс Максуэлл и миссис Уатсон.

Паола действительно была расстроена. Что же случилось в действительности? Почему Дик солгал, ведь он знал о смерти Джереми еще два дня тому назад! Никогда она не видела, чтобы чья-нибудь смерть на него так подействовала. Ей пришло в голову, что он мог выпить лишнее. За двенадцать лет их совместной жизни это случалось с ним несколько раз, но всегда с тем единственным результатом, что глаза его загорались особым блеском, язык развязывался, ему на ум приходили самые необыкновенные фантазии или он импровизировал новые песни. Уж не напился ли он с горя по Джереми в бильярдной комнате с твердоголовым Терренсом? Она как раз перед самым обедом застала там всю компанию в сборе. Об истинной причине происшедшей в нем перемены она совершенно не догадывалась хотя бы потому, что за ним не водилось привычки подсматривать.

Он подошел, громко смеясь какой-то шутке Терренса, и, знаком подозвав Грэхема, заставил Терренса повторить ее. Посмеявшись вместе с ними всласть, он приготовился снимать группу. Из камеры выскочила длинная-предлинная змея, и визг перепуганных дам несколько рассеял нависшее было над обществом мрачное настроение; оно перешло в необузданное веселье, когда Дик организовал великолепный турнир.

Суть заключалась в том, чтобы в течение пяти минут перенести со стула на стул, поставленных на расстоянии в общем двенадцати ярдов друг от друга, на столовом ноже наибольшее количество земляных орехов. Сначала он показал, как это делать, затем выбрал себе в партнеры Паолу, предложив всем посостязаться, включая Уикенберг и арбутусовую рощу. Заключались пари на множество коробок конфет; в конце концов выиграли все же они с Паолой против Грэхема и Эрнестины, оказавшихся лучшими после них игроками. Стали упрашивать Дика произнести речь на какую-нибудь тему, но победили другие, требовавшие от него песни о земляных орехах. Дик согласился и, отбивая такт на манер индейцев, не сгибая ног и прихлопывая по икрам, запел:

– Я – Дик Форрест, сын Счастливчика Ричарда, сына Джонатана Пуританина, сына Джона, морского разбойника, как и отец его Альберт, сын Мортимера, пирата, повешенного в цепях и умершего без отпущения грехов.

Я – последний из Форрестов, но первый из тех, кто носит земляные орехи. Ни один из моих предков не делал этого до меня. Я ношу орехи на ноже, на серебряном ноже. Орехами движет сам черт. Но я ношу орехи грациозно и быстро, и их очень много. Нет таких орехов, которых бы я не победил.

Орехи катятся. Орехи катятся. Как Атлас, поддерживающий земной шар, я не даю им падать. Не всякий человек может нести земляные орехи. Я одарен свыше. Я мастер этого искусства. Искусство это прекрасно. Орехи катятся, орехи катятся, а я вечно ношу их.

Аарон – философ, он не может носить орехи. Эрнестина – блондинка. Она не может носить орехи. Ивэн – спортсмен. Он роняет орехи. Паола – мой партнер, она играет с орехами. Только я – я, милостью Божьей и благодаря своему собственному разуму, только я ношу земляные орехи.

Когда кому-нибудь моя песнь надоест, пусть он бросит в меня чем-нибудь. Я горд, я неутомим, я могу петь до бесконечности. Я буду петь до бесконечности.

Здесь начинается песнь вторая. Когда я умру, похороните меня в яме с земляными орехами. Пока я жив…

Долгожданный ураган подушек прекратил его пение, но не укротил его буйного веселья: не прошло и минуты, как он уже сидел где-то в углу с Лотти Мэзон и Паолой, замышляя заговор против Терренса.

Вечер продолжался среди танцев, шуток и игр. В двенадцать часов подали ужин, и гости стали разъезжаться только в два часа утра. Пока они одевались, Паола предложила съездить на следующий день к реке Сакраменто осмотреть засеянное там рисом опытное рисовое поле, новую затею Дика.

– А я придумал другое, – вмешался Дик. – Знаешь пастбища в горах над Сайкаморой? Там за последние десять дней зарезаны три годовалки.

– Неужели пумы? – воскликнула Паола.

– Две, по меньшей мере. Забрели с севера, – пояснил он, обернувшись к Грэхему, – это и раньше бывало. Пять лет назад там убили троих. Мосс и Хартли будут нас там поджидать с собаками. Они выследили двух. Что скажете? Поедемте все. Сейчас же после второго завтрака.

– Можно мне Молли? – попросила Льют.

– А тебе Альтадену, – предложила Паола Эрнестине. В несколько минут лошадей распределили. Фрейлиг и Мартинес тоже согласились поехать, но заранее заявили, что они и наездники неважные и плохо стреляют.

Все вышли провожать гостей, а когда уикенбержцы укатили, постояли еще, сговариваясь относительно завтрашней охоты.

– Спокойной ночи, – сказал Дик, когда все вошли в дом. – А я пойду, погляжу на нашу старенькую Ольден Бесси. Хеннесси при ней. Помните же, девицы: к завтраку в амазонках, и смотрите, чтобы никто не опоздал!

Престарелая мать Принцессы была действительно очень плоха, но Дик не навестил бы ее в такой поздний час, если бы ему не хотелось побыть одному; он не чувствовал себя в силах остаться наедине с Паолой хотя бы на минуту после того, что видел.

Звук легких шагов по гравию заставил его обернуться. Эрнестина догнала его и взяла под руку.

– Бедняжка Ольден Бесси, – сказала она. – Мне захотелось пройтись.

Дик, все еще выдерживая свою роль, посмеиваясь, припоминал разные забавные инциденты вечера.

– Дик, – начала она, как только наступило минутное молчание, – у вас какое-то горе. – Она почувствовала, как он весь вздрогнул и подтянулся, и продолжала торопливо: – Не могу ли я помочь? Вы знаете, что на меня можете положиться. Скажите.

– Хорошо, скажу, – ответил он. – Одно, и только одно вы можете для меня сделать. – Она благодарно прижала его руку к себе. – Я устрою так, что вы завтра получите телеграмму, не особенно серьезную, но все-таки такую, что вы с Льют тотчас же соберетесь и уедете.

– И это все?

– Для меня это будет большим одолжением.

– Так что вы и поговорить со мной не хотите, – настаивала она, огорченная тем, что он ее оттолкнул.

– Телеграмма вас застанет в постели. А теперь к Ольден Бесси идти незачем. Иди спать. Спокойной ночи.

Он поцеловал ее, дружески повернул по направлению к дому и пошел своей дорогой.

Глава 30

По пути от больной кобылы домой Дик остановился, прислушиваясь к беспокойному топоту Горного Духа и его товарищей в конюшне для жеребцов. В тишине откуда-то с гор доносился звон одного-единственного колокольчика на шее у какой-нибудь одной пасущейся коровы. В лицо ему пахнуло чем-то ароматным, и легонький ветерок обдал его теплом. Все кругом было насыщено тонким запахом зреющих хлебов и слежавшейся травы. Снова затопали жеребцы, и Дик, дыша всей грудью и полный сознания, что никогда еще он не любил так сильно всю окружающую его благодать, поднял голову, обводя глазами весь звездный горизонт, замыкающийся горными вершинами.

– Нет, Катон, – подумал он вслух. – С тобой нельзя согласиться. Человек не уходит из жизни, как с постоялого двора. Он оставляет ее как свой дом, единственный, родной. Уходит – никуда. Просто в ночь и мрак.

Он было двинулся дальше, но его снова остановил топот жеребцов и снова с гор зазвенел колокольчик. Он глубоко вдохнул благоуханный воздух, и в нем опять зашевелилась любовь к нему, любовь к этому прекрасному куску земли, который он считал отчасти своим созданием.

Дойдя до дома, он вошел не сразу; постоял, любуясь его смелыми, широко раскинутыми контурами. Войдя, он тоже не сразу направился на свою половину, а побродил по безмолвным комнатам, по дворам, по тускло освещенным коридорам. Он был в состоянии человека, готовящегося в дальний путь; зашел в волшебный дворик Паолы и залил его электричеством, сидя в мраморном кресле строго античной формы, выкурил сигарету, обдумывая свои планы.

Да, все будет сделано до тонкости чисто! Он на этой охоте устроит такой «несчастный случай», которым обманет абсолютно всех. Оплошности не будет. Завтра же в лесу над речкой Сайкаморой. Дед его Джонатан Форрест, суровый пуританин, тоже погиб на охоте от несчастного случая. Тут только первый раз в жизни Дику пришло в голову, что, может быть, это на самом деле вовсе и не был несчастный случай. Если же это не была случайность, то старик все мастерски задумал и исполнил. В семье никогда и разговора не было о том, что здесь могло быть иначе.

Он занес руку, чтобы погасить свет, и остановился на мгновение поглядеть последний раз на мраморных младенцев, резвящихся в фонтане и среди роз.

– Прощайте, младенцы, – окликнул он их тихонько, – только и было их у меня, что вы.

Войдя в свой спальный портик, он посмотрел через большой двор на портик Паолы. Света не было. Может быть, она спит.

Сидя на краю кровати, он вдруг заметил, что один ботинок у него расшнурован и, усмехнувшись своей рассеянности, снова зашнуровал его. Стоит ли ложиться спать? Уже четыре часа утра. Ему захотелось полюбоваться последним восходом солнца. Все теперь – последнее. Разве он оделся не в последний раз? И вчерашняя ванна разве не была последней? Ведь вода не остановит тления смерти. Надо, однако, еще раз побриться. Хотя это пустое тщеславие: волосы не сразу перестают расти на покойниках.

Он достал из стенного шкафика копию завещания и внимательно перечитал его. Ему пришли в голову несколько новых мелких дополнений; он вписал их, поставив число на шесть месяцев раньше, на всякий случай. Последним его распоряжением было обеспечение мудрецов из арбутусовой рощи, причем капитал был рассчитан на семерых членов.

Он посмотрел свои полисы на страхование жизни, проверяя в каждом оговорку о дозволенном самоубийстве; подписал все лежащие в корзинке письма, продиктовал на диктофон письмо издателю. Очистив стол, он наскоро составил общий приходо-расходный баланс, исключив из него доход с мексиканских рудников. Этот баланс он перенес на другой, в котором отвел больше места расходам, а приход урезал до крайности, и все же результат получался удовлетворительный.

Он разорвал исписанные цифрами листы и составил программу ближайших действий на рудниках. Он излагал ее с нарочитой небрежностью, в виде случайного наброска так, чтобы впоследствии, когда эту бумажку найдут, она не вызвала никаких подозрений. Таким же образом набросал он еще и программу скотоводства для своих широв на двадцать лет вперед и составил целую предполагаемую генеалогическую таблицу для Горного Духа, Принцессы и нескольких других лучших из их потомства.

Когда к шести часам утра вошел О-Дай с кофе, Дик дописывал последний пункт программы мероприятий по культуре риса.

«Хотя итальянский рис стоит испытать, так как он созревает очень рано, я временно ограничусь на главных плантациях японскими сортами. Они дозревают в разное время, так что с теми же самыми рабочими и машинным составом можно засеять гораздо большее пространство, чем одним сортом».

О-Дай поставил кофе на стол, не подавая вида, что замечает что-либо особое, хотя и бросил взгляд на нетронутую постель, и Дик не мог мысленно не похвалить его за такое самообладание.

К половине седьмого зазвонил телефон, и он услышал усталый голос Хеннесси:

– Я так и знал, что вы уже встали, и хотел вас порадовать: Бесси выживет, но, действительно, она была на волоске. Ну, а теперь я иду отдохнуть.

Побрившись, Дик взглянул на душ, одну секунду постоял в нерешительности, но, в конце концов, упрямо нахмурился, и в голове его мелькнуло: «Стоит ли? Только потеря времени», но башмаки все-таки снял и заменил их тяжелыми, с высокой шнуровкой, более пригодными для охоты.

И опять он сидел за письменным столом, просматривая записи в блокнотах с планами на утреннюю работу, когда вошла Паола. Она не проговорила своего обычного «С добрым утром, славный господин», а подошла к нему совсем близко и с тихой нежностью сказала:

– Сеятель желудей, вечно неутомимое, устали не знающее Багряное Облако! – Ему бросились в глаза темно-синие круги под ее глазами. Он встал, не дотрагиваясь до нее; да и она не порывалась приласкать его.

– «Белая» ночь? – спросил он, придвигая к ней стул.

– «Белая» ночь, – ответила она. – Ни секунды сна, хотя я очень старалась.

Говорить не хотелось ни тому, ни другому, но так трудно было отвести друг от друга глаза.

– Ты… ты и сам-то не очень хорошо выглядишь, – сказала она.

– Да, мое лицо, – кивнул он. – Я уже смотрел, когда брился, вчерашнее выражение не сходит.

– С тобой вчера что-то случилось, – робко закинула она, и он не мог не увидеть в ее глазах той же жалости, что и у китаянки Ой-Ли. – Это выражение все заметили. В чем дело?

Он пожал плечами.

– Уже сколько времени, как оно появилось, – ответил он уклончиво, вспоминая, что первый намек на это выражение он видел в портрете, который с него писала Паола. – Ведь ты заметила? – как бы мимоходом спросил он.

Она молча кивнула, и вдруг ей пришла новая мысль. Он видел, как она у нее зародилась еще прежде, чем она сказала:

– Дик, может быть, у тебя роман?

Это было бы выходом. Это распутало бы все. И в ее голосе и на лице была надежда.

Он улыбнулся, медленно покачал головой и почувствовал, что она разочарована.

– Беру обратно, – сказал он, – со мной случилась история.

– Сердечная? – Она ждала его ответа с жадностью. И он ответил:

– Сердечная. – Но она не приготовилась к тому, что последовало. Он вдруг придвинулся к ней так близко, что коленями коснулся ее колен, и, наклонившись к ней, быстро и нежно взял ее обе руки и удержал их у себя на коленях.

– Не пугайся, моя птичка, – успокоил он ее. – Целовать тебя я не буду. Давно уже я тебя не целовал. Я хочу рассказать тебе об этой истории. Но прежде мне хочется сознаться тебе, как я горжусь собой. Горжусь, что люблю! В мои годы – быть влюбленным! Это невероятно, удивительно. И какой я влюбленный! Какой странный, необыкновенный и во всех отношениях замечательный любовник! Всем книгам, всей биологии наперекор. Я – однолюб; я люблю одну женщину, только ее одну. После двенадцати лет обладания люблю ее безумно, так страстно и так нежно!

Руки ее слегка дрогнули в его руках, и он понял, что она ждала не того и что сейчас невольно пытается высвободиться, но он еще крепче удержал ее.

– Я знаю каждую ее слабость и всю, как есть, со всеми ее слабостями и со всею ее силой. Я люблю ее так же безумно, как любил ее вначале, в те безумные минуты, когда я впервые держал ее в своих объятиях.

Руки ее все пугливее трепетали в удерживающих их его руках, и бессознательно она их тянула и дергала, стараясь вырвать. В глазах ее был страх. Он понимал, что она чувствует, и догадывался, что с губами, еще горящими от поцелуев другого, она опасается горячих излияний Дика.

– Пожалуйста, не пугайся, родная, милая, прекрасная и гордая моя птичка. Вот смотри, я тебя отпускаю. Так ты и знай: я люблю тебя всей душой, все время думаю о тебе так же, как и о себе, больше, чем о себе. – Он отодвинул от нее стул, откинулся и увидел, что в глазах ее вспыхивало новое, доверчивое выражение. – Я выложу тебе все мое сердце, – продолжал он, – но и ты должна мне выложить все, что у тебя на душе.

– Эта твоя любовь – что-то новое? – спросила она. – Рецидив?

– Пожалуй, да, рецидив, но не совсем.

– А я думала, что давно стала для тебя только привычкой, – сказала она.

– Я все время любил тебя.

– Но не безумно.

– Нет, – признался он, – но с уверенностью. Я был так уверен в тебе! Для меня это было нечто раз навсегда установленное и постоянное. В этом, признаюсь, я виновен. Но когда эта уверенность была поколеблена, вся моя любовь к тебе вспыхнула заново, а всегда она теплилась, как ровное, верное пламя.

– А что ты хотел сказать обо мне? – спросила она.

– К этому я подхожу. Я знаю, чем ты сейчас озабочена и что смутило тебя. Ты так честна, так глубоко честна в корне, правдива, что одна мысль делить себя между двумя тебе противна. Я в тебе не ошибся. Давно уже ты не позволяешь прикоснуться к себе. – Он пожал плечами. – И ведь ты знаешь, что я также давно не старался коснуться тебя.

– Итак, значит, ты действительно знал с самого начала? – быстро спросила она.

Он утвердительно кивнул головой.

– Вполне возможно, – ответил он с видом человека, тщательно взвешивающего, – что я чутьем ощущал то, что надвигается, еще раньше даже, чем ты. Но в это мы вдаваться не станем.

– Ты видел… – начала она и не договорила, как бы пронзенная стыдом при мысли, что ее муж мог видеть их ласки.

– Не будем входить в унизительные подробности, не будем унижать себя, Паола. Ведь ничего еще не было и нет. Да мне и не надо было видеть; ведь у меня есть собственные воспоминания о том, как и я украдкой целовал в какие-нибудь краткие секунды помимо открытого прощания на сон грядущий! Когда налицо все признаки назревающей страсти, то нельзя уже скрыть нежных оттенков, звуков голоса, полных любви, бессознательной ласки глаз, брошенной в мимолетном взгляде, нельзя скрыть, когда голос невольно смягчается, когда что-то сдавливается в горле, тогда не нужно и видеть того поцелуя на ночь – он неизбежен; и при всем этом, помни, моя любимая, что я оправдываю тебя.

– Да и было… очень немногое, – робко промолвила она.

– Я бы очень удивился, если бы было иначе. Это была бы не ты. Ведь и то, что было, поразило меня. После двенадцати лет, прожитых вместе, это было неожиданно.

– Дик, – перебила она его, наклоняясь к нему и устремляя на него испытующий взгляд, и остановилась, подыскивая слова, но тут же перешла прямо к делу. – Можешь ты сказать, что за все наши двенадцать лет с тобой у тебя не было большего?

– Ведь я тебе уже сказал, что оправдываю тебя во всем, – смягчил он свой ответ.

– Но на мой вопрос ты не ответил, – настаивала она. – Конечно, я имею в виду не легкий флирт, не простое ухаживание, я хочу сказать: измена – в буквальном физическом смысле, когда-нибудь, давно, было же?

– Давно, – ответил он, – немного, и то очень-очень давно.

– Я часто об этом думала, – задумчиво сказала она.

– Я же тебе сказал, что оправдываю тебя во всем, – еще раз повторил он. – А теперь ты знаешь, в чем тебе искать оправдания.

– Значит, и у меня было и есть такое же право, – сказала она. – Хотя нет, Дик, я не имею его, не имею, – поспешно оговорилась она. – Но как бы то ни было, ты-то всегда проповедовал единство нравственной нормы обоих полов.

– Увы! Больше я этого не проповедую, – улыбнулся он. – Воображение – великий учитель, и за последние несколько недель мне пришлось изменить свои взгляды.

– Ты хочешь сказать, что требуешь, чтобы я была верна тебе? – Он утвердительно кивнул головой и сказал:

– Пока мы живем вместе.

– Но где же тут равенство?

– Никакого равенства нет. – Он покачал головой. – Ну, конечно, я знаю; это может показаться какой-то неустойчивостью во взглядах. Но только теперь понял я старую истину, что женщины не похожи на мужчин. Все, чему я научился из книг и теорий, разлетается в прах перед незыблемым фактом, что женщины – матери наших детей. Я еще надеялся иметь от тебя детей. Но с этим покончено, весь вопрос теперь в том, что у тебя на сердце? Свое сердце я тебе раскрыл. А тогда мы сможем решить, как быть дальше.

– Ах, Дик, – еле внятно проговорила она, когда молчание стало невыносимым, – ведь я люблю тебя, я всегда буду любить тебя. Ты – мое Багряное Облако. Знаешь что? Ведь только еще вчера я зашла в твой спальный портик и повернула свой портрет лицом к стене. Это было ужасно. Как-то даже преступно. Я опять повернула его, – скорей-скорей!

Он закурил сигарету и молча слушал дальше.

– Все-таки ты не сказала мне, что у тебя на сердце. Не все сказала, – пожурил он ее.

– Я действительно люблю тебя.

– А Ивэна?

– Это совсем другое. Как ужасно – говорить так с тобою. И ведь я не знаю, не могу разобрать, что у меня на сердце.

– Любовь? Или любовное приключение? Непременно или то, или другое; одно из двух.

Она покачала головой.

– Разве ты не видишь, – спросила она, – что я и сама не понимаю? Ведь я женщина. Мне не пришлось, что называется, «перебеситься». А теперь, когда все это случилось, мне не разобраться. Вероятно, Бернард Шоу и все они правы. Женщины – хищные животные. Вы оба – крупная добыча, и я не знаю, как быть. Мне кажется, будто мне бросили вызов: я сама для себя загадка. Мое поведение опрокинуло все мое мировоззрение. Ты мне нужен. Ивэн мне тоже нужен. Вы оба нужны мне. Нет, это не любовное приключение. Или если это и есть любовное приключение, то я этого не знаю, – нет, это не так, я знаю, что это не просто приключение.

– Так, значит, это – любовь.

– Но я люблю и тебя, Багряное Облако.

– Ты говоришь, что любишь его. Обоих ты любить не можешь.

– Могу, обоих люблю, обоих. Я с тобой честна и буду честна. Я должна все это распутать; я думала, ты мне поможешь. Потому-то и пришла к тебе сейчас. Должен же быть какой-нибудь исход.

Она поглядела на него просящими глазами.

– Один из двух: Ивэн или я. Другого выхода я себе не представляю.

– Вот и он то же говорит. Но я не могу с этим согласиться. Он хотел идти прямо к тебе, но я его не пустила. Он хотел уехать, но я его удержала здесь, как это ни было тяжело для вас обоих: чтобы видеть вас вместе и сравнивать вас, и взвешивать в своем сердце. И не пришла ни к чему. Вы мне нужны оба. Не могу пожертвовать ни тем, ни другим.

– К сожалению, как ты сама согласишься, – начал Дик, и в глазах его невольно блеснул юмор, – хотя у тебя и появилась склонность к полиандрии, к многомужеству, мы-то, глупые мужчины, не можем примириться с таким положением.

– Не будь жесток, Дик, – грустно остановила она его.

– Прости. Я не хотел. Это я от боли, от своей собственной боли – новое усилие перенести все это с философским бесстрастием.

– Я сказала ему, что он единственный, кого бы я сравнила с мужем, но что мой муж – человек, все же еще более выдающийся, чем он.

– Ты это сказала из честности по отношению ко мне и к себе самой, – пояснил Дик. – Ты была моей, пока я не перестал быть для тебя самым великим человеком в мире. А теперь он для тебя лучше всех.

Она отрицательно покачала головой.

– Так дай я попробую помочь тебе разрешить твою задачу, – продолжал он. – Ты сама не понимаешь себя, своих желаний, ты не можешь решить; ты считаешь, что мы оба нужны тебе в равной мере?

– Да, – чуть слышно прошептала она. – Оба, хотя все-таки как-то по-разному.

– В таком случае, дело решенное, – отрезал он.

– То есть как?

– Очень просто: я проиграл, Грэхем выиграл. Разве ты не видишь, не понимаешь? При равных, впрочем, условиях, я имею над ним одно преимущество – все двенадцать лет, прожитые нами вместе, все двенадцать лет прошлой любви, все узы сердца и воспоминаний. Да, Боже мой, если бы все это было брошено в чашу весов Ивэна, ты не колебалась бы ни минуты. Ведь тебя жизнь еще никогда не сбивала с ног, и это переживание пришло так поздно, что тебе трудно с ним справиться!

– Но, Дик, ведь ты меня сшиб с ног в свое время.

Он покачал головой.

– Мне всегда было приятно это думать, и подчас я как будто бы этому и верил, но никогда не верил вполне. Нет, я тебя с ног не сшибал, никогда, даже и в самом начале, когда нас обоих как будто унесло вихрем. Положим, я тебя увлек. Но никогда ты не безумствовала так, как я, никогда волна не уносила тебя, никогда ты не поддавалась вихрю, как я. Я первый полюбил тебя…

– И любил царственно!

– Я полюбил тебя первый, Паола, и хотя ты и откликнулась, но не так. Я тебя с ног никогда не сшибал. А Ивэн, очевидно, сшиб.

– Как бы мне хотелось знать наверняка, – задумчиво проговорила она. – У меня сейчас именно такое чувство, точно меня сшибают с ног, и все же я не уверена. Все это несовместимо. Может быть, меня никто с ног и не сшибает. А ты не помогаешь мне ни чуточки.

– Ты, Паола, ты одна можешь разрешить задачу, – сказал он.

– Но если бы ты помог!.. Если бы ты постарался удержать меня, постарался бы хоть самую малость, – настаивала она.

– Я бессилен. У меня связаны руки. Я не могу протянуть их, чтобы тебя удержать. Ты не можешь делить себя на двоих. Ты была в его объятиях… – Он движением руки остановил ее. – Пожалуйста, прошу тебя, милая, не надо; ты была в его объятиях и ты трепещешь, как испуганная птичка, при одной мысли, что я приласкаю тебя. Вот видишь, твои поступки сами говорят против меня. Ты уже решила, хотя, может быть, и не сознаешь этого. Твое тело это решило. Его объятия ты терпишь, одной мысли о моих не выносишь.

Она медленно, но решительно покачала головой.

– И все же я не решаю, не могу решить, – упорствовала она.

– Но ты должна решить, ты обязана решить. Настоящее положение нестерпимо. И надо решить поскорее, потому что Ивэн должен уехать. Пойми же! Или ты должна уехать. Обоим вам здесь оставаться нельзя. Не спеши, дай себе срок или отправь Ивэна. Или вот что, поезжай погостить к тете Марте. Вдали от нас обоих ты, может быть, скорее к чему-нибудь придешь. И не отменить ли охоту? Я поеду один, а ты оставайся и потолкуешь обо всем с Ивэном. Или поедем все вместе, а ты переговоришь с ним по пути. Так или иначе, я вернусь домой поздно. Может быть, заночую где-нибудь с пастухами. А когда я вернусь, пусть уже Ивэна не будет. Уедешь ты с ним или нет – это тоже должно быть решено к тому же времени.