Текст книги "Избранные произведения. Том I"

Автор книги: Джек Лондон

– Смерть ему!

– Вздернуть его!

– Повесить!

Но как раз в этот момент внимание толпы было вдруг отвлечено в другую сторону: даже Блэки позабыл про свои обязанности. По реке плыл большой плот. На каждом конце его стоял человек: оба они управляли плотом посредством шестов. Плот обогнул Расстанный остров и остановился у берега Рубо. Один из стоявших на плоту бросил канат, который несколько раз обвился вокруг дерева, – как раз вокруг того, под которым стоял Сэн Винсент. Под навесом, сделанным из веток, виднелись большие, разрезанные на части, оленьи туши, мясо было свежее, красное. Вновь прибывшие с гордостью оглядывали свое богатство.

– Хотим до Даусона добраться с грузом, – объявил один из них, – да очень уж сильно солнце печет.

– Нет, – сказал его товарищ в ответ на чей-то вопрос. – Здесь не продадим. Если спустимся ниже по реке, то получим по полтора доллара за фунт. Потому-то мы и торопимся. Но у нас есть тут человек, которого мы хотели бы оставить у вас.

Он повернулся и указал на кучу одеял, под которыми лежало какое-то тело.

– Мы подобрали его сегодня на берегу Реки Стюарт.

– Его надо полечить, – добавил первый, – а у нас мясо портится, и нам некогда возиться с больным. Бедняга все время молчит. Не знает языка. Похоже на то, что его потрепал медведь, очень уж он изувечен. По-видимому, затронуты внутренние органы. Куда его снести?

Фрона, стоявшая рядом с Сэн Винсентом, увидела, как больного внесли на берег и затем пронесли мимо толпы. Из-под одеяла безжизненно свисала рука бронзового цвета. По лицу она увидела, что это индеец. Несшие больного случайно остановились перед ней, ожидая указаний, куда его положить. Вдруг Фрона почувствовала, что кто-то схватил ее за руку.

– Посмотрите! Посмотрите! – Сэн Винсент наклонился и с безумным взглядом указывал рукой на больного. – Посмотрите на этот шрам!

Индеец открыл глаза и посмотрел на Сэн Винсента. По взгляду его было видно, что он узнал этого белого человека.

– Это он! Это он! – воскликнул Сэн Винсент, весь дрожа от возбуждения. – Призываю вас всех в свидетели: этот человек – убийца Джона Борга!

Это заявление не было встречено смехом: уж слишком ясно чувствовалось, что Сэн Винсент на этот раз говорит правду. Билль Броун и председатель подошли к индейцу и попробовали заговорить с ним, но безуспешно. Позвали одного из присутствующих, жившего некогда в Британской Колумбии, но и его жаргон остался непонятен больному. Наконец, пригласили Ля Флича. Красавец-метис наклонился над индейцем и заговорил с ним на непонятном языке. Это были какие-то гортанные, сдавленные звуки; так мог говорить лишь тот, в ком текла индейская кровь. Присутствующие догадались, что он пробует говорить на разных наречиях, хотя для европейцев они все звучали одинаково. Но индеец по-прежнему молчал, и Ля Флич наконец тоже умолк, обескураженный. Вдруг он словно что-то вспомнил и произнес еще какую-то фразу. Глаза индейца заблестели, и он издал в ответ ряд таких же гортанных звуков.

– Это наречие стиксов с верховьев Белой Реки, – пояснил Ля Флич остальным.

Затем он начал задавать вопросы больному, нахмурив брови и часто останавливаясь, чтобы подыскать какое-нибудь забытое им слово. Для присутствующих это была просто пантомима, так бессмысленны казались эти гортанные звуки, сопровождаемые оживленной жестикуляцией, причем на выразительном лице метиса отражались по очереди то изумление, то недоумение, то, наконец, радостное выражение человека, понявшего, в чем дело. Порой глаза индейца гневно сверкали, а у Ля Флича во взоре мелькало сочувствие. Несколько раз слушатели понимали, что речь идет о Сэн Винсенте, то по взглядам, которые бросали на него разговаривающие, то по их жестам; один раз оба они беззвучно рассмеялись.

– Так. Хорошо, – сказал Ля Флич, когда индеец, закончив свой рассказ, наконец, откинулся назад на подушки. – Этот человек говорит правду. Он с верховьев Белой Реки. Он не может ничего понять. Он очень удивлен, что здесь так много белых людей. Он не думал, что на свете существует столько белых. Он скоро умрет. Его зовут Гоу. Давным-давно, три года тому назад, Джон Борг пришел туда, где жил Гоу. Он ходил на охоту и приносил много мяса, и потому стиксы с Белой Реки любили его. У Гоу была жена, Писк-Ку. Прошло время, и Борг собрался уходить. Он пошел к Гоу и сказал ему: «Дай мне твою бабу. Продай ее. За нее я дам тебе много хороших вещей». Но Гоу ответил: «Нет. Писк-Ку хорошая жена. Ни одна женщина не умеет так шить мокасины, как она. Она лучше всех выделывает оленью кожу, такую мягкую-мягкую. Гоу любит Писк-Ку». Но Джон Борг сказал, что ему до этого нет дела: он хочет Писк-Ку – и все тут. Тогда у них вышла большая драка; и Джон Борг увел Писк-Ку. Она не хотела идти с ним, но ей пришлось уступить силе. Борг называл ее Беллой и делал ей подарки, но она все время жалела о Гоу. Вот это сделал Борг, – добавил Ля Флич, указывая на шрам, который белел на лбу у индейца. – Долгое время Гоу был при смерти. Потом он поправился, но голова у него осталась не в порядке. Он никого не узнавал. Ни отца, ни мать – никого. Он был как малое дитя. Но в один прекрасный день что-то там у него щелкнуло в голове – клик-клик, – и он сразу выздоровел. Он узнал отца и мать, вспомнил Писк-Ку, вспомнил все. Отец сказал ему, что Джон Борг спустился вниз по реке. Тогда Гоу пошел за ним. Была весна, лед был некрепкий. Он очень боялся, особенно белых людей, которых здесь оказалось так много, а когда он стал подходить сюда, то шел только по ночам. Его никто не видел, но он видел всех. Он, как кошка, видит в темноте. Каким-то образом он пришел прямо к дому Джона Борга. Как это удалось ему, он и сам не знает, разве потому, что дело его было правое.

Сэн Винсент сжал руку Фроны в своей, но она вырвала ее и отошла в сторону.

– Гоу увидел Писк-Ку, когда она вышла кормить собак. У них был разговор. А ночью он пришел, и она открыла ему дверь. Вы знаете, что случилось потом. Сэн Винсент совсем не виноват. Борг убил Беллу. Гоу убил Борга. Борг убил и Гоу: Гоу недолго осталось жить. У Борга сильные кулаки. У Гоу внутри все разбито. Но Гоу все равно: ведь Писк-Ку умерла. После этого Гоу перешел на другой берег реки по льду. Я ему говорил, что вы все уверяете, будто это невозможно, будто человеку никак не перейти по льду в такое время. Но он смеется и говорит, что раз он перешел, значит, это возможно. Правда, было очень трудно, но он все-таки перебрался, хотя у него все болело внутри. Дальше он уже не мог идти и пополз на четвереньках. Так он добрался до Реки Стюарт. Когда он не мог больше двигаться, то лег на землю, ожидая смерти. Его нашли эти двое белых и привезли сюда. Ему все равно. Он скоро умрет.

Ля Флич кончил, но все кругом молчали. Тогда он добавил:

– По-моему, Гоу очень хороший человек.

Фрона подошла к Джекобу Уэлзу.

– Уведи меня отсюда, отец, – сказала она. – Я так устала.

Глава 30

На следующее утро Джекоб Уэлз, несмотря на все свои миллионы, принялся, как всегда, колоть дрова, затем он закурил сигару и отправился искать Курбертэна. Фрона после завтрака вымыла посуду, повесила проветриваться одежду и накормила собак. Затем она вытащила из мешка потрепанный томик Вордсворта и отправилась на берег реки. Там она удобно устроилась на двух поваленных ветром соснах. Однако она только раскрыла книгу, но читать не стала: взоры ее устремились на поверхность Юкона, на водоворот у подножия скал на противоположном берегу, на поворот реки и на песчаную отмель, делившую реку пополам. Воспоминания о недавних приключениях все еще ярко вставали перед ней, впрочем, были моменты, которые совершенно исчезли у нее из памяти. Борьба с течением у скалы с расщелиной была воистину титаническая: Фрона не помнила, сколько времени она продолжалась, а про гонку вдоль берегов Расстанного острова она совсем не помнила, лишь рассудком понимала, что это было на самом деле.

Вдруг ей пришла в голову фантазия мысленно проследить поведение Корлиса за последние три дня. Зато она тщательно избегала всякого воспоминания о другом человеке, имени которого не хотела называть даже самой себе. У нее было смутное сознание, что с этими воспоминаниями связан какой-то ужас, с которым ей рано или поздно придется столкнуться, но ей хотелось отсрочить это мгновение. У нее ныло все тело, и не только тело, но и душа: ей не хотелось ничего делать, даже желаний никаких не было. Легче было вспоминать все равно что, хотя бы Томми, с его злым языком и трусливой душонкой; и Фрона тут же дала себе слово, что, когда Джекоб Уэлз получит дивиденды от Нортлэнд Компани, жена и дети Томми не будут позабыты в своем далеком Торонто.

Вдруг рядом с ней хрустнула сухая ветка; она очнулась и подняла глаза – около нее стоял Сэн Винсент.

– А ведь вы еще не поздравили меня по случаю моего счастливого избавления, – заговорил он весело и самоуверенно. – Но вы наверное вчера устали до смерти. Что касается меня, то я был совсем разбит. К тому же вы провели все утро на реке.

Он искоса поглядывал на девушку, стараясь угадать, каково ее настроение и как она поведет себя.

– Вы героиня, Фрона, настоящая героиня! – горячо продолжал он. – Вы не только спасли жизнь этому несчастному курьеру, вы и меня спасли. Тем, что заставили отложить суд. Если бы в первый день выступил еще хоть один свидетель, меня повесили бы до появления Гоу. Молодец этот Гоу! Ужасно жаль, что он при смерти.

– Я очень рада, что мне удались помочь вам, – ответила Фрона и умолкла. Она не знала, как ей говорить с этим человеком.

– Разумеется, я могу себя поздравить…

– Поздравлять себя с тем, что вас судили, вам нечего, – быстро перебила его девушка и посмотрела своему собеседнику прямо в глаза. – Я очень рада, что все окончилось благополучно, но поздравить вас я не могу.

– Ого! – протяжно произнес он. – Так вот, в чем дело! – Он добродушно улыбнулся и хотел было усесться рядом с Фроной, но она не двинулась с места, и он остался стоять перед ней. – Я могу все объяснить. Если и были женщины…

Руки Фроны были судорожно сжаты, но при этих словах она расхохоталась.

– Женщины? – спросила она. – Женщины! – повторила она. – Вы смешны и только, Грегори!

– После того как вы стояли за меня горой во время суда, – начал он, и в тоне его звучал упрек, – после этого, я думал…

– Ах, вам не понять! – с отчаянием произнесла она. – Вы ничего не поняли. Посмотрите на меня, Грегори, и постарайтесь понять. Ваш вид мне неприятен. Мне больно подумать, что вы меня когда-то целовали. Ваши поцелуи словно жгут мне губы, оскверняют меня. Почему? Из-за женщин, вы думаете, из-за романов, которые вы «можете объяснить»? Как вы далеки от истины! Хотите, я скажу вам почему?

С реки донесся звук чьих-то голосов. Фрона посмотрела и увидела, что Дэл Бишоп сидит в лодке, а Корлис, идя по берегу, тащит лодку на бечеве против течения.

– Сказать вам почему, Грегори Сэн Винсент? – повторила девушка. – Почему я чувствую себя оскверненной вашими поцелуями? Потому, что вы нарушили долг товарищества. Потому, что вы водили хлеб-соль с человеком, а затем хладнокровно смотрели, как убийца вонзал этому человеку в грудь нож, а сами пальцем не пошевельнули. Мне легче было бы, если бы вы умерли, защищая его: память о вас была бы тогда для меня священна. Лучше бы вы сами убили его: это доказало бы, что вы, по крайней мере, настоящий мужчина.

– И это вы называете любовью? – презрительно спросил Сэн Винсент. Вся злоба, таившаяся в нем, вдруг всплыла на поверхность. – Это любовь только до черного дня! Да, нам, мужчинам, часто приходится разочаровываться.

– А я думала, что у вас большой опыт на этот счет, – возразила девушка, – вы забываете, кажется, про многочисленных женщин…

– И как же вы намерены поступить? – спросил Сэн Винсент, пропуская мимо ушей ее замечание. – Я с собой шутить не позволю. Вам не удастся так легко от меня отделаться. Предупреждаю вас, что я этого не потерплю. Вы позволяли себе такие вещи, которые могут совершенно испортить вашу репутацию. Не забудьте, что у меня есть уши, я многое слышу и вижу. Вам нелегко будет объяснить некоторые из ваших поступков. В ваших глазах они, быть может, и являются невинными, но…

Фрона ответила холодной улыбкой, в которой сквозило столько презрительной жалости, что Сэн Винсент окончательно вышел из себя.

– Ах, я, по-вашему, обесславлен, надо мной можно насмехаться, меня можно только пожалеть! Так вы увидите, что я сумею и вас потопить вместе с собой. Так мои поцелуи осквернили вас! А позвольте вас спросить, как вы себя чувствовали после той ночи, в Счастливом Лагере, на дороге в Дайю?

Словно в ответ на эти слова перед Сэн Винсентом и Фроной вдруг выросла фигура Корлиса, тянувшего бечеву.

Фрона кивком головы подозвала его.

– Вэнс, – сказала она, – оказалось, что спасенный нами курьер привез отцу очень важные известия. Папе придется ехать на юг. Он уезжает сегодня, вместе с Курбертэном. Они едут на «Ля Бижу». А я хочу попросить вас отвезти меня до Даусона. Мне хотелось бы выехать сегодня, как можно скорее. Он, – и Фрона, слегка конфузясь, указала на Сэн Винсента, – он подал мне мысль выбрать в спутники… вас.

ДО АДАМА
^{(фантастическая повесть)}

Повествование ведётся от лица человека, который с детства, каждый день, во сне видит себя первобытным человеком и переживает множество опасных приключений.

Глава 1

Видения! Видения! Видения! Пока я не понял, в чем дело, как часто я спрашивал себя, откуда идет эта бесконечная вереница видений, которые тревожат мой сон, – ведь в них не было ничего такого, что напоминало бы нашу реальную, повседневную жизнь. Они омрачали мое детство, превращая сон в страшные кошмары, а немного позднее внушив мне уверенность, что я не похож на других людей, что я какой-то урод, отмеченный проклятием.

Только днем я чувствовал себя в какой-то мере счастливым. Ночью же я оказывался в царстве страха – и какого страха! Я отважился бы сказать, что ни один живущий ныне человек не испытывал такого жгучего, такого глубокого страха. Ибо мой страх – это страх, который царил в давно минувшие времена, страх, который свободно разгуливал в Юном Мире и гнездился в душе юноши Юного Мира. Короче говоря, тот страх, что был непререкаемым владыкой в те века, которые носят название среднего плейстоцена.

Что я имею в виду? По-видимому, мне необходимо объяснить это, прежде чем я перейду к рассказу о своих сновидениях. Ведь о том, что прекрасно знаю я, вам известно так мало! В то время, как я пишу эту страницу, передо мною встают причудливые картины того, другого мира, проходит череда живых существ и событий – все это, я знаю, покажется вам бессмысленным и бессвязным.

Что значит для вас дружба с Вислоухим, обаяние и прелесть Быстроногой, разнузданная похоть и дикость Красного Глаза? Несуразные, пустые звуки, не более. Столь же пустыми звуками вам покажутся и рассказы о Людях Огня и Лесной Орде, о шумных, лопочущих сборищах Племени. Ибо вам неведом ни покой прохладных пещер в утесе, ни очарование тропы у водопоя по вечерам. Вы никогда не испытывали, как хлещет утренний ветер на вершинах дерев, как сладка молодая кора, когда ее разжуешь хорошенько.

Быть может, вам будет легче вникнуть в суть дела, если я начну с описания своего детства – собственно, ведь именно детство и поставило лицом к лицу со всем этим меня самого. Мальчишкой я был, как все другие мальчишки, – если речь идет, конечно, о дне. Другим, не похожим на них, я был по ночам. С тех самых пор, как я помню себя, время ночного сна всегда было для меня временем страха. Редко-редко в мои сновидения прокрадывалось что-нибудь радостное. Как правило, они были полны страха, страха столь необычного, дикого, небывалого, что осмыслить этот страх было невозможно. Ни разу в моей дневной жизни не ощущал я такого страха, который бы хоть чем-то походил на страх, владевший мною во время сна по ночам. Это был совсем особый, таинственный страх, выходящий за пределы моего жизненного опыта.

Скажу к примеру, что я родился в городе, – более того, я был истинным дитятей города, деревня была для меня неведомым царством. Но мне никогда не снились города, ни разу не приснился даже простой дом. Мало этого, – в круг моих ночных видений никогда не вторгалось ни одно существо, подобное мне, ни один человек. С деревьями я сталкивался в жизни только в парках да в иллюстрированных книжках, а во сне я странствовал среди бесконечных девственных лесов. И я видел эти леса совершенно живыми. Остро и отчетливо представало передо мной каждое дерево, У меня было такое ощущение, что с этими деревьями я знаком давным-давно и сроднился с ними. Я видел каждую ветку, каждый сучок, примечал и знал каждый зеленый листик.

Хорошо помню, как я впервые в дневной жизни столкнулся с настоящим дубом. Глядя на узловатые ветви и резную листву, я с мучительной ясностью почувствовал, что точно такие же деревья я несчетное число раз видел во сне. Поэтому позже я уже не удивлялся, когда с первого взгляда узнавал и ель, и тис, и березу, и лавр, хотя до тех пор мне не доводилось их видеть. Ведь я видел их когда-то раньше, я видел их каждую ночь, как только погружался в свои сновидения.

Все это, как вы заметили, противоречит первейшей закономерности сновидений, которая гласит, что человеку снится лишь то, что он видел в этой жизни. Мои сновидения такой закономерности не подчинялись. В своих снах я ни разу не видел ничего такого, что имело бы касательство к моей дневной жизни. Моя жизнь во сне и моя жизнь, когда я бодрствовал, шли абсолютно раздельно, не имея между собой ничего общего, кроме разве того, что тут и там действовал тот же самый я. Я был связующим звеном, я как бы жил и в той и в другой жизни.

С малых лет я усвоил, что орехи добывают в бакалейной лавке, ягоды у торговца фруктами, но, прежде чем это стало мне известным, во сне я уже срывал орехи с веток или подбирал их на земле под деревьями и тут же ел; таким же образом я добывал ягоды и виноград с кустов и лоз. Все это было за пределами моего жизненного опыта.

Мне никогда не забыть, когда в первый раз на моих глазах подали на стол чернику. Черники я до тех пор не видел, однако при первом же взгляде на нее я живо вспомнил, что в моих сновидениях я не раз бродил по болотистым урочищам и вволю ел эти ягоды. Мать поставила передо мной тарелку с черникой. Я зачерпнул ягод ложкой и еще не успел поднести ее ко рту, как уже знал, какова черника на вкус. Съев ягоды, я понял, что не ошибся. Вкус у черники был точно такой, к какому я привык, поедая в своих сновидениях эту ягоду на болотах.

Змеи? Задолго до того, как я вообще услышал о змеях, они мучали меня в ночных кошмарах. Они подстерегали меня на лесных полянах, неожиданно взвивались из-под ног, ползали в сухой траве, пересекали голые каменистые участки или преследовали меня на деревьях, обвивая своими огромными блестящими телами стволы и заставляя меня взбираться все выше и все дальше по качающейся, трещавшей ветви – при взгляде с нее на далекую землю у меня кружилась голова. Змеи! – эти раздвоенные языки, стеклянные глазки, сверкающая чешуя, это шипение и треск – разве я не знал все это задолго до того дня, когда меня впервые повели в цирк и на арене появился заклинатель со змеями? Это были мои старые друзья, или, вернее, враги, из-за которых я терзался ночами от страха.

О, эти бесконечные леса и дебри, этот ужасающий лесной сумрак! Я блуждал по лесам целую вечность, – робкое, гонимое существо, вздрагивающее при малейшем звуке, пугающееся собственной тени, всегда настороженное и бдительное, готовое мгновенно кинуться прочь в смертельном страхе. Ведь я был легкой добычей любого кровожадного зверя, какой только обитал в лесах – и ужас, безумный ужас гнал меня вперед, бросая за мной по пятам неслыханных чудовищ.

Когда мне исполнилось пять лет, я впервые попал в цирк. Домой я вернулся больным – и отнюдь не от розового лимонада и орехов. Сейчас я расскажу все по порядку. Как только мы вошли под тент, где находились животные, раздалось громкое ржание лошади. Я вырвал свою руку из руки отца и стремглав бросился назад к выходу. Я натыкался на людей, и, наконец, упал наземь, и все время ревел от ужаса. Отец поднял меня и успокоил. Он показывал на толпу, которая не боится конского ржания и уверял, что в цирке совершенно безопасно.

Тем не менее лишь со страхом и трепетом и под ободряющей рукой отца приблизился я к клетке, в которой сидел лев. О, я тотчас узнал его! Грозный, ужасный зверь! И в моем сознании вдруг вспыхнула картина из ночных видений – полуденное солнце сверкает на высокой траве, мирно пасется дикий буйвол, внезапно трава расступается под стремительным рывком какого-то темно-рыжего зверя, зверь этот прыгает на спину буйволу, тот, мыча, падает, потом слышится хруст костей. Или другое: спокойное прохладное озерцо, дикая лошадь, стоя по колена в воде, неторопливо пьет, и тут снова темно-рыжий – опять этот темно-рыжий зверь! – прыжок, ужасающий визг лошади, плеск воды и хруст, хруст костей. Или еще: мягкий сумрак, грустная тишина летнего вечера, и среди этой тишины могучее, гулкое рычание, внезапное, как трубный глас судьбы, и сразу же вслед за ним пронзительные, душераздирающие крики и лопотание в лесу, и я – я тоже пронзительно кричу и лопочу вместе с другими в этом сумраке леса.

Глядя на него, бессильного за толстыми прутьями клетки, я пришел в ярость. Я скалил на него зубы, дико плясал, выкрикивал бессвязные, никому не понятные унизительные эпитеты и строил дурацкие рожи. В ответ он бросался на прутья и рычал на меня в тщетном гневе. Да, он тоже узнал меня, и язык, на котором я разговаривал с ним, был знакомым ему языком древних, седых времен.

Мои родители страшно перепугались. «Ребенок заболел», – сказала мать. «У него истерика», – сказал отец. Ведь я никогда ничего не рассказывал им, и они ничего не знали. Я уже давно решил тщательно скрывать ото всех это мое свойство, которое, полагаю, я вправе назвать раздвоением личности.

Я посмотрел еще заклинателя змей, и больше на этот раз в цирке я ничего не видел. Меня увели домой, утомленного, в сильном нервном расстройстве: от этого вторжения в мою реальную, дневную жизнь другого мира, мира моих ночных сновидений, я был по-настоящему болен.

Я уже упоминал о своей скрытности. Только однажды я доверился и рассказал о своих необыкновенных снах. Я рассказал об этом мальчику – своему приятелю; нам обоим было по восемь лет. Из своих сновидений я создал для него картину исчезнувшего мира, в котором, как я уверен, я когда-то жил. Я рассказал ему о страхе, царившем в те незапамятные времена, поведал о Вислоухом и обо всех проделках, на которые мы с ним пускались, о безалаберных и шумных сборищах Племени, о Людях Огня и о захваченных ими землях.

Приятель смеялся и глумился надо мной. Он рассказал мне о привидениях и мертвецах, которые являются по ночам. Но больше всего он издевался над тем, что у меня будто бы слабая фантазия. Я рассказывал ему еще и еще, он хохотал надо мной все сильнее. Я самым серьезным образом поклялся ему, что все это так и было, и после этого он стал смотреть на меня с подозрением. Всячески перевирая, чтобы только позабавиться, он передал мои рассказы другим товарищам, и те тоже начали относиться ко мне с подозрением.

Это был горький урок, но я усвоил его крепко. Я иной, чем все другие. Я ненормален, ненормален в чем-то таком, чего они не могут понять, о чем бесполезно рассказывать – ведь это вызывает только недоразумения. Когда при мне говорили о привидениях и домовых, я был совершенно спокоен. Я лишь хмуро про себя улыбался. Я думал о своих страшных снах, и я знал, что мои видения – это отнюдь не какой-то туман, тающий в воздухе, не призрачные тени, а реальность, такая же реальность, как сама жизнь.

Я и в мыслях не боялся каких-либо злых людоедов или страшных чертей. Падение сквозь покрытые зеленью ветви с головокружительной высоты, змеи, бросавшиеся за мной по пятам, когда я увертывался и, лопоча, удирал от них, дикие собаки, гнавшие меня через открытое поле к лесу, – лишь эти страхи и ужасы были для меня реальными, лишь это – подлинной жизнью, а не выдумкой, лишь тут трепетала живая плоть, струились кровь и пот. Людоеды и черти – да они были бы мне просто добрыми друзьями, если сравнить их с теми страхами и ужасами, которые посещали меня по ночам во времена моего детства и которые доселе тревожат мой сон, тревожат и ныне, когда я, уже зрелый мужчина, пишу эти строки.