Текст книги "Избранные произведения. Том I"

Автор книги: Джек Лондон

Глава 27

Мужчина и женщина, живущие под одним кровом, редко остаются на одном определенном неизменном расстоянии друг от друга. Мало-помалу, совершенно незаметно, Паола и Грэхем сближались. От долгих бесед, от прикосновений рук было недалеко и до менее невинных ласк; так случилось, что они оказались в объятиях, и губы их снова встретились в поцелуе. В этот раз Паола не вспыхнула гневом, а только сказала повелительно:

– Вы не должны уезжать.

– Я не должен оставаться, – отвечал Грэхем в тысячный раз. – Ну, конечно, мне приходилось и раньше целоваться потихоньку и в другом я бывал виноват, – признавался он. – Но тут не то: тут я имею дело с вами и с Диком.

– А я вам говорю, что все это как-нибудь образуется, Ивэн.

– Так уезжайте со мной, вот тогда и можно будет сказать, что образуется, тогда мы с вами все образуем. Уедем сейчас.

Она вся съежилась.

– Вспомните, – уговаривал ее Грэхем, – что Дик говорил в тот вечер, за обедом, когда Лео боролся с драконами: что если бы даже от него убежала его собственная жена Паола, он был сказал: «Господь с вами, дети мои!».

– Оттого-то мне так и трудно, Ивэн. Он действительно Большое сердце, вы его точно назвали. Послушайте, понаблюдайте за ним. Он сейчас именно так нежен, как говорил в тот вечер, то есть нежен со мной. И больше того. Вы последите за ним…

– Он знает? Он говорил что-нибудь? – прервал ее Грэхем.

– Он ничего не говорил, но я уверена, что он знает или догадывается. Вы только понаблюдайте за ним. Он ни за что не станет соперничать с вами!

– Соперничать?

– Вот именно, он не хочет бороться. Вспомните наш вчерашний день; когда мы все приехали, он как раз объезжал мустангов. А тут, как сошел с лошади, так уже больше не садился. Между тем, он удивительный мастер этого дела. Вы тоже попробовали. Скажу откровенно: у вас выходило недурно, но до него вам далеко. Но он не желал затмить вас своим искусством. Уже одно это доказывает, что он обо всем догадывается. Послушайте, разве вы не замечали в последнее время, что он никогда не вступает с вами в спор, как бывало раньше, как спорил со всеми, с кем не согласен? В бильярд он с вами продолжает играть, потому что в бильярд вы играете лучше его. Он фехтует с вами и готов драться на палках – в этом вы равны. Но на бокс или на борьбу с вами он не идет.

– В боксе и в борьбе он меня побеждает, – с огорчением пробормотал Грэхем.

– Вы только понаблюдайте за ним, и вы поймете, что я хочу сказать словом «соперничать». А со мной он обращается, как с жеребенком: он дает мне волю делать все по-своему и все разрушить, если я пожелаю. Ни за что на свете он не станет вмешиваться. Уж вы поверьте, я его знаю. Он желает жить согласно своему убеждению. Он бы отлично мог научить мудрецов практической философии.

Он хотел что-то сказать, но она перебила его.

– Нет, нет – вы слушайте, я хочу вам рассказать. Из библиотеки в рабочий кабинет Дика ведет потайная лестница, ею пользуемся только мы – он и я да еще его секретари. Дойдя доверху, вы уже оказываетесь в его комнате, среди полок с книгами. Я только что оттуда. Я шла к нему, но услышала голоса. Конечно, речь о делах имения, решила я, они скоро уйдут. Я стала ждать. Разговоры, действительно, были о делах, таких интересных, как сказал бы Хэнкок, «просветительных», что я заслушалась. Вы понимаете, я хочу сказать, они действительно проявляли характер Дика.

Он что-то выговаривал жене одного рабочего – ведь всякие бывают дела. Я бы ее даже и не узнала, и имя ее мне ничего не говорило. Она выкладывала все свои несчастья жалобным голосом. Дик ее остановил.

«Оставим пока все это, – сказал он, – мне нужно знать одно: вы поощряли Смита в его ухаживаниях?»

Это не Смит на самом деле – это один из наших мастеров, он работает у нас уже восемь лет.

«Ах нет, – услышала я ее ответ. – Он с самого начала постоянно приставал ко мне. Я всегда старалась избегать встреч с ним. К тому же у моего-то характер бешеный, а я так дорожила этим его местом, ведь он уже год работает у вас и никаких жалоб на него не поступало. А до этого он пробавлялся только случайными работами и нам приходилось туго. Он не был виноват».

«Все это прекрасно, – прервал ее Дик, – его характер и привычки к делу не относятся. Я хочу знать одно: вы совершенно уверены в том, что никогда не поощряли Смита?»

В этом она была так уверена, что затараторила на целых десять минут, описывая, как ее преследовал Смит, со всеми подробностями. Голос у нее был приятный, робкий и тихий, думаю, она привлекательная женщина. Мне очень хотелось заглянуть, посмотреть, как она выглядит.

«Ну, а вчерашняя история, – спросил Дик, – это было при всех? Я хочу сказать, что, кроме вашего мужа, вас и мистера Смита, например, соседи об этом знали?»

«Да, да, сударь; видите, он ведь не имеет права входить ко мне на кухню. Ведь мой муж вовсе не его подчиненный. Он меня обнял и хотел поцеловать, а тут как раз вошел муж. У мужа характер бешеный, но он не очень силен. Мистер Смит вдвое сильнее его. Потому-то муж и вытащил нож, а мистер Смит схватил его за обе руки, и пошла драка по всей кухне. Тут я поняла, что дело дойдет до убийства, выбежала, кричу, зову на помощь. Соседи уже скандал услышали. Ведь муж и Смит разбили окно и печку своротили, и когда их насилу разняли, вся кухня была полна дыма и золы. Я ничего не сделала, чтобы заслужить такой срам. Вы ведь знаете, сударь, какие у баб язычки…»

Тут Дик прекратил ее излияния; на это у него ушло еще добрых пять минут, он никак не мог от нее отделаться. Она больше всего опасалась, что муж лишится места. А я ждала, что скажет Дик. Но он ничего не решил, и я догадалась, что теперь дело за мастером. Он вошел. Мне хотелось его увидеть, но я только слушала.

Дик приступил прямо к делу; он описал Смиту всю вчерашнюю сцену, весь скандал, и Смит признал, что действительно шума было много.

«Она говорит, что никогда вашего ухаживания не поощряла», – сказал Дик.

«Нет, она лжет, – ответил Смит. – У нее такая манера смотреть на вас, точно она зазывает… Она так на меня смотрела с самого начала. Но вчера утром я пришел к ней потому, что она меня позвала действительно, на словах, по-настоящему. Мужа мы не ожидали. Как только она его увидела, так и начала вырываться. Если она говорит, что не поощряла…»

«Бросьте это, – остановил его Дик, – это несущественно».

«Да нет, мистер Форрест, это очень существенно, ведь надо же мне оправдаться», – настаивал Смит.

«Нет, это несущественно для другого, в чем вы оправдаться не можете», – ответил Дик, и я почувствовала в его голосе холодные жестокие нотки, какие у него бывают в таких случаях. Смит все не понимал. Дик объяснил ему: «Вы, мистер Смит, виноваты во вчерашнем инциденте, ваша вина – в нарушении общественного порядка, в том, что учинили скандал, дали волю женским языкам, и они, конечно, сейчас работают вовсю; вы нарушили порядок и дисциплину имения, а все это, вместе взятое, сводится к одному капитальному злу – к снижению уровня производительности работы имения».

Смит все-таки еще не понимал. Он думал, его обвиняют в том, что, преследуя замужнюю женщину, он посягнул на общественную этику, и старался смягчить свою вину, доказывая, что женщина сама его спровоцировала. Он просил о снисхождении потому, что «в конце концов, мистер Форрест, человек грешен, я, конечно, сознаюсь, что она меня одурачила и что я сам свалял дурака».

«Мистер Смит, – сказал Дик, – вы у меня работаете восемь лет, из них шесть как мастер-надзиратель. Вашей работой я был вполне доволен. Вы, безусловно, умеете справляться с подчиненными. Частная ваша жизнь – дело ваше и меня не касается; это не мое дело, поскольку она не мешает вашей работе в моем имении; мне безразлично, будь вы даже мормон или магометанин. Все мои конюхи имеют право пропивать все, что имеют, даже самих себя, хоть каждую субботу. Это их дело. Но с той минуты, как они в понедельник утром являются в нетрезвом виде и их состояние отражается на лошадях – их пугают или понапрасну нервируют, – и в результате хоть незначительно понижает качество или количество положенной им на этот день работы, с той минуты их поведение – уже мое дело, и я с таким работником расстаюсь».

«Вы хотите сказать, мистер Форрест, – пролепетал Смит, – что мне надо уходить?»

«Вот именно, мистер Смит. Вам придется уйти; не потому, что вы посягнули на чужую собственность, – это дело ее мужа и ваше, – а потому, что вы стали причиной беспорядка, понизив производительность работы моего имения».

– Знаете что, Ивэн, – остановилась Паола, – из столбцов статистики имения Дик способен извлечь больше чисто человеческих, жизненных драм, чем любой писатель-романист из всего водоворота жизни большого города. Вот возьмите отчеты по молочным фермам. Тут только одни цифры – такая-то корова в такое-то утро или в такой-то вечер дала столько-то фунтов молока. Положим, он не хорошо знает личные обстоятельства доильщика данной коровы. Но он видит, что удой понизился. «Мистер Паркмен, – скажет он заведующему молочной фермой, – что, Барчи Ператта женат?» – «Да, сэр». – «Что, у него неприятности с женой?» – «Да, сэр».

Или, например, так: «Мистер Паркмен, Симпкинс у нас уже давно считается лучшим доильщиком, а вот последнее время он стал сильно отставать. Почему бы это?» Мистер Паркмен не знает. «У него что-то на душе. Вы поговорите по-отечески, разузнайте-ка. Надо снять тяжесть с его души». И Паркмен узнает: оказывается, сын Симпкинса, студент Стэнфордского университета, бросил учиться, повел разгульную жизнь и теперь сидит в тюрьме, его ждет суд за подлог. Дик поручил дело своим адвокатам, они замяли эту историю, взяли юношу на поруки, и количество молока, выдоенного Симпкинсом, тотчас же стало прежним. А лучше всего то, что юноша пришел в себя и исправился: Дик наблюдал за ним, помог ему закончить инженерное училище, и теперь он работает у Дика на землечерпательных работах, зарабатывает сто пятьдесят долларов в месяц, женился, имеет хорошие перспективы, а отец его по-прежнему остался доильщиком.

– Вы правы, – сочувственно проговорил Грэхем, – недаром я назвал его Большим сердцем.

– Я называю его своей Скалой времен, – благодарно отозвалась Паола. – Он такой стойкий. Любую бурю выдержит. Вы его еще совсем не знаете. Он такой надежный, стоит, не пошатнется. Еще ни разу его не свалила жизнь. Бог улыбается ему, всегда улыбается. Никогда жизнь не ставила его на колени… До сих пор. Этого… этого я не хотела бы видеть. У меня бы сердце разорвалось от боли. А теперь, Ивэн, – рука ее потянулась к его руке, в робком движении чувствовалась нежная ласка, – теперь я боюсь за него. Вот почему я не знаю, как мне быть. Не ради себя самой я все медлю и колеблюсь. Будь он хоть в чем-нибудь гадок, узок, слаб, будь в нем хоть сколько-нибудь мелочности, будь он хоть раз в жизни побежден, – тогда, ну, тогда, любимый мой, нас с вами давно бы здесь не было.

Глаза ее вдруг наполнились слезами. Она успокоила Грэхема, снова пожав ему руку, и, стараясь овладеть собою, вернулась к своему рассказу:

– «Один ваш мизинец, мистер Смит, – сказал ему Дик, – ценнее и для меня, и для всех нас, чем ее муж со всем, что он может дать. Вот как его характеризуют: человек усердный, старается выслужиться, но не смышлен, не умен; в лучшем случае он – средний, посредственный работник. И все же увольнять придется вас, а не его, хотя мне очень, очень жаль это делать».

Да и обо многом еще они говорили, но главное я вам рассказала. Здесь – вся философия Дика, и он живет и действует в согласии с ней. Он предоставляет личности полную свободу. Как устраивает человек свою личную жизнь, это его дело, поскольку он никому не вредит. Он считает, что Смит имел полное право полюбить ту женщину и быть ею любимым. Я всегда от него слышала, что любовь нельзя ни удерживать, ни возбуждать. Я уверена, что, уйди я с вами, он бы действительно сказал: «Благословляю вас, дети мои». По его мнению, былая любовь не дает никаких прав на настоящее. Я помню, как он говорил, что каждый час любви окупается полностью, без остатка, для обеих сторон. Он говорит, что в любви не может быть обязательств, смеется над самой мыслью о таком обязательстве.

– Я согласен с ним, – сказал Грэхем. – «Вы обещали всегда любить меня», – говорит обманутая сторона, точно это вексель на столько-то долларов. Доллары долларами и остаются, а любовь живет и умирает. Где взять то, что умерло? В этом мы все согласны, и что нам сейчас делать – ясно. Мы любим друг друга. Этого довольно; для чего откладывать хотя бы на минуту?

Пальцы его коснулись покоившихся на клавишах ее пальцев, и он, пригнувшись, стал целовать сначала ее волосы, потом медленно повернул к себе ее лицо, целуя ее в покорные губы.

– Дик любит меня не так, как вы, – сказала она, – я хочу сказать, не с такой страстью. Я так давно с ним, что, кажется, стала для него просто чем-то вроде привычки. И часто, очень часто до встречи с вами я спрашивала себя: что он любит больше – меня или имение?

– Но ведь это так просто, – настаивал Грэхем. – Следует только быть откровенными. Уедем!

Он притянул ее и поставил на ноги, словно собираясь тут же увезти. Но она отстранилась, снова села и обеими руками закрыла вспыхнувшее лицо.

– Вы не понимаете, Ивэн. Я люблю Дика, я всегда буду его любить.

– А меня? – резко спросил Грэхем.

– Об этом и говорить нечего, – улыбнулась она. – Кроме Дика, вы – единственный, кто целовал меня… так и кого я так целовала. И все-таки я не могу решить. Я знаю, что должна решить то, что вы называете «треугольником», но не в состоянии. Я сравниваю вас, взвешиваю, оцениваю. Я помню Дика и все наше прошлое, все эти прожитые годы. Вместе с тем я знаю, что чувствую к вам, спрашиваю свое сердце. И не знаю. Ничего не знаю. Вы – большой человек, моя любовь. Но Дик больше вас. Вы ближе к земле, – не знаю, как выразиться, – мне кажется, что в вас больше земного, чисто человеческого. И вот почему я и люблю вас больше… или, по крайней мере, так мне кажется.

Но подождите, – как бы возражая ему, продолжала она, не выпуская его руки. – Я хочу еще сказать. Я помню Дика, все наше прошлое, но я так же не забываю о нем, таком, какой он сейчас, и думаю, каким он будет потом. Я не могу примириться с мыслью, чтобы кто-нибудь пожалел моего мужа, чтобы вы жалели его, а ведь вы должны его жалеть, раз я сознаюсь, что люблю вас больше. Вот почему я так быстро беру обратно все свои слова. Вот почему я не знаю…

Я бы сгорела от стыда, если бы кто-нибудь пожалел Дика за какой-нибудь мой поступок. Право же, умерла бы. Ничего страшнее я не могу себе представить, как Дика, вызывающего жалость. Ни у кого на свете он не вызывал жалости. Он всегда парил надо всеми, яркий, светлый, цельный и неприступный. Больше того, он не заслуживает жалости, а виноваты мы… мы с вами, Ивэн.

Она вдруг оттолкнула его руку.

– Все, что мы делаем, каждое ваше прикосновение вызывает жалость к нему. Разве вы не видите, не понимаете, как все запуталось? А тут еще и моя собственная гордость. Сознание, что вы видите, как я нечестна к нему в мелочах, – она снова схватила его руку и тихонько поглаживала ее кончиками пальцев. – Это оскорбляет меня в моей любви к вам, принижает меня и не может не принижать меня в ваших глазах. Меня мучит мысль, что если я нечестна с ним, вот так, – она приложила его руку к щеке, – то вы имеете основание его жалеть, а меня осуждать.

Она сдерживала нетерпение руки, прижатой к ее щеке, и рассеянно, пристально ее разглядывала, потом повернула ее и нежно поцеловала в ладонь. В ту же минуту она была в его объятиях.

– Ну, вот видите, – укоризненно прошептала она, освобождаясь.

– Зачем вы все это говорите про Дика? – спросил ее Грэхем в другой раз, на прогулке верхом, когда лошади их мирно шагали рядом. – Чтобы держать меня на расстоянии? Чтобы защитить себя от меня?

Паола кивнула в ответ и тут же прибавила:

– Нет, это не совсем так. Ведь вы знаете, что я вовсе не хочу вас держать на расстоянии… на слишком большом расстоянии. Я говорю потому, что Дик всегда у меня в мыслях. Ведь поймите, что двенадцать лет он один заполнял мою душу. Я все это говорю… должно быть, потому, что думаю о нем. Вы поймите! Ведь вы разрушаете идеальный брак!

– Понимаю, – ответил он, – и меня эта роль вовсе не прельщает. Мне бы следовало настоять на своем, если вы не хотите ехать со мной; но я тоже не могу этого сделать. Я стараюсь отгонять мысли о вас, думать о другом. Сегодня утром я написал полглавы и знаю, что получилась ерунда и придется писать заново. Что мне этнология и вся Южная Америка в сравнении с вами? Стоит мне подойти к вам, и руки сами собой тянутся обнять вас. И, видит Бог, вы сами этого хотите – этого вы не можете отрицать.

Паола собрала поводья и, пустив лошадь в галоп, кинула с лукавой улыбкой:

– Хочу, нарушитель законов, любимый, хочу!

Паола, уступая, боролась.

– Я мужа люблю – никогда не забывайте этого, – повторяла она Грэхему, тут же обнимая его.

– Ну, слава Богу, мы сегодня только втроем, – воскликнула однажды Паола и, взяв Дика и Грэхема за руки, повела их к широкому любимому дивану Дика. – Посидим здесь и будем рассказывать печальные сказки о смерти королей. Начинайте, милорды. Давайте говорить об Армагеддоне, пока не зайдет солнце.

Она была в веселом настроении, и Дик с удивлением заметил, что она закурила сигарету. Он мог бы сосчитать по пальцам, сколько папирос она выкурила за все двенадцать лет их совместной жизни, – она всегда курила только в обществе, чтобы поддержать какую-нибудь курящую гостью. А позже, когда он смешивал для себя и для Грэхема какой-то крепкий напиток, она снова удивила его просьбой дать ей тоже немножко.

– Это шотландский, – предупредил он ее.

– Ну, совсем маленький, – просила она, – тогда мы будем тремя добрыми товарищами и весь мир будет наш. А когда наговоримся, я спою вам «Песнь валькирии».

Она говорила больше обыкновенного и старалась расшевелить мужа, чтобы он проявил себя во всем блеске. Дик это заметил и, уступая ее желанию, с обычным своим красноречием пустился в рассуждения о белокурых витязях.

«Она старается заставить его состязаться», – подумал Грэхем.

Но Паоле сейчас было не до того: она просто наслаждалась обществом их обоих, таких исключительных и таких преданных ей. «Сколько говорят об охоте на крупного зверя, – говорила она себе, – а ведь, пожалуй, ни одна маленькая женщина в мире не ловила зверя огромнее этого».

Она полулежала на диване, заложив ногу за ногу, так что, просто повернув голову, она могла видеть и Грэхема, комфортабельно расположившегося в большом кресле, и Дика, облокотившегося на подушки. И слушая их, она все время переводила глаза с одного на другого. Они говорили о жизненной борьбе и схватках, пользуясь холодной, железной, чисто реалистической терминологией, и собственные ее мысли незаметно принимали ту же окраску, и она уже начинала смотреть на Дика хладнокровно, без ноющей жалости, терзавшей эти дни ее сердце.

Она гордилась им и понимала, что любая женщина могла бы подпасть под его обаяние, но она его больше не жалела. Они правы: тут – игра. Добежит тот, кто проворнее, в сражении побеждает сильный. Они уже участвовали во многих бегах, дрались в сражениях. Почему же нельзя и ей? Она все смотрела на них, и вопрос этот преследовал ее все настойчивее.

Эти двое мужчин не были отшельниками; они много жили в прошлом, явившись к ней, как из тумана. У них в свое время были дни и ночи, каких не дано переживать женщинам, подобным ей. Дик, по крайней мере, несомненно, – отголоски прошлого доходили и до нее, – во всех своих скитаниях по свету имел столько встреч, знал многих женщин! Мужчины остаются мужчинами, особенно такие, как эти! Ее обожгла ревность к тем неизвестным женщинам, которые наверняка встречались на их пути, и сердце ее ожесточалось. «Они взяли свое там, где оно лежало у них на пути», – вспомнились ей стихи Киплинга.

Жалость? К чему ей жалеть их больше, чем они жалеют ее, разве она заслуживает жалости? Все случившееся слишком огромно и слишком естественно; тут не место жалости. Все трое ведут крупную игру, и все выиграть не могут. Увлекшись своим сравнением, она задумалась над вероятным исходом этой игры. Она до сих пор избегала подобных мыслей, но сейчас выпитое ударило ей в голову и придало смелости. И вдруг ей стало ясно, что впереди – неумолимый рок, пока еще неясный и неоформленный, но ужасный.

Ее вернул к действительности Дик: он протянул руку и водил ею перед ее глазами по пустому воздуху, точно отгоняя то, на что она смотрит.

– Что-то показалось? – подразнил он ее, когда она повернулась к нему.

Его глаза улыбались, но в глубине их она увидела нечто, заставившее ее сразу же прикрыть глаза длинными ресницами. Он знал! В эту секунду она уже окончательно убедилась, что он, несомненно, все знает. Вот что она прочла в его глазах и почему она опустила свои.

Она отшутилась, а когда он вернулся к прерванному разговору, она еще раз отпила из его недопитого стакана.

«Будь что будет, – говорила она себе, – но я доиграю эту игру до конца. Пусть это все сумасшествие, бред, но это жизнь, – я живу. Никогда раньше не жила я так полно; игра стоит свеч, какая бы неизбежная расплата ни предстояла в конечном счете». Любовь? Любила ли она когда-либо Дика такой любовью, на какую способна сейчас? Не принимала ли она все эти годы нежную привязанность за настоящую любовь? Глаза ее затеплились, остановившись на Грэхеме, и она созналась себе, что он захватил ее всю так, как Дику это никогда не удавалось.

Она не привыкла к крепким напиткам, и сердце ее учащенно билось, а Дик, изредка поглядывая на нее, видел все: он понимал, почему лицо ее стало оживленнее, почему на щеках и на губах появились новые краски.

Он говорил все меньше, и разговор о витязях замер. Он взглянул на часы, выпрямился, зевнул, потянулся и заявил:

– Пора спать, довольно. Не выпить ли, Ивэн, на сон грядущий?

Грэхем кивнул. Оба они чувствовали, что надо как-нибудь подбодриться.

– А ты? – обратился Дик к Паоле.

Но она отказалась и стала убирать ноты. Грэхем опустил крышку рояля, а Дик поджидал в дверях, так что, выходя, он оказался в нескольких шагах впереди. По дороге Грэхем, по просьбе Паолы, гасил электричество. Дик остановился у коридора, где Грэхему надо было поворачивать к себе в башню.

Оставалась одна лампа – Грэхем погасил ее.

– Да нет же, не эту, – услышал Дик голос Паолы. – Эту мы всегда оставляем на ночь.

Больше Дик ничего не слышал, но в темноте его бросило в жар. Он проклинал себя за то, что вспомнил, как, бывало, обнимал ее в темноте, потому что теперь он знал, что произошло в те краткие мгновения, пока не вспыхнуло электричество.

Когда они подошли к нему, у него не хватило духу взглянуть им в лицо. Ему не хотелось видеть честных глаз Паолы, прикрытых ресницами, и он занялся сигаретой, ломая себе голову, подыскивая слова, чтобы просто и непринужденно пожелать покойной ночи.

– Что книга? Какая сейчас глава? – крикнул он вслед удалявшемуся Грэхему, когда Паола взяла его за руку.

И так, держась за его руку, раскачивая ее, подпрыгивая и семеня ногами, со смехом, подражая маленькой девочке, держащей за руку взрослого, Паола шла за Диком, а он мучил себя вопросом, какую хитрость придумает она, чтобы и сегодня увернуться от поцелуя на ночь.

Она еще ничего не придумала, и когда и им надо было расходиться по своим флигелям, она проводила его дальше до кабинета, все еще раскачивая его руку и болтая всякий вздор. Тут он сдался. У него не хватило ни сил, ни упорства выжидать, как она поступит дальше. Он прикинулся, будто что-то забыл, потянулся рукой к своему письменному столу и достал какое-то письмо.

– Я хотел отправить ответ на это с первым утренним автомобилем, – пояснил он и, сев к диктофону, принялся диктовать. С минуту она еще держала его руку. Потом он почувствовал пожатие ее пальцев и услышал шёпот: «Спокойной ночи».

– Спокойной ночи, маленькая женщина, – ответил он машинально, продолжая диктовать и будто не замечая ее ухода.