Текст книги "Избранные произведения. Том I"

Автор книги: Джек Лондон

Глава 17

Всю следующую неделю Грэхема мучили досада и неудовлетворенность; он не находил себе места. С одной стороны, он твердо знал, что должен уехать из Большого дома с первым же поездом, а с другой – хотел видеть Паолу все больше и больше. Кончалось же тем, что он не уезжал, а с ней встречался меньше, чем в первые дни после приезда.

За все пять дней, пока гостил молодой скрипач, он занимал почти все время Паолы. Грэхем часто заходил в музыкальную комнату и угрюмо слушал их игру; они же оба не обращали на него никакого внимания. Они совершенно забывали о его присутствии, раскрасневшиеся и поглощенные общей страстью к музыке, или же, вытирая разгоряченные лица, весело болтали и дружески смеялись. Грэхему было совершенно ясно, что молодой скрипач боготворил ее с почти болезненной пылкостью; но ему было больно не от этого, а от того благоговейного восторга, с которым она иногда смотрела на Уэйра, когда тот был в ударе. Напрасно Грэхем старался убедить себя, что с ее стороны нет ничего, кроме чисто духовного увлечения, кроме восторженной оценки подлинного искусства. Все же его мужское самолюбие страдало так, что ему часто было невмоготу засиживаться в музыкальной комнате.

Как-то раз, зайдя туда в момент, когда, сыграв песню Шумана, Уэйр вышел, Грэхем застал Паолу еще за роялем, с выражением восторженной мечтательности на лице. Она взглянула на него, точно не узнавая, потом машинально встрепенулась, пробормотала что-то совершенно несвязное и вышла из комнаты. Грэхем почувствовал обиду и боль, хотя и старался убедить себя, что она просто замечталась, как артистка, переживая только что сыгранную песню. «Но женщины странные существа, – рассуждал он, – они способны на неожиданные и непонятные увлечения. Вполне возможно, что этот юноша своей музыкой увлек ее как женщину».

Тотчас же после отъезда Уэйра Паола Форрест почти перестала выходить из своего флигеля. Из разговора домашних Грэхем узнал, что это у нее в порядке вещей.

– Паола порой чувствует себя прекрасно и в одиночестве, – пояснила Эрнестина, – и нередко уединяется на довольно продолжительное время. Единственный, кто ее тогда видит, – это Дик.

– Для остальных это, однако, не очень-то лестно, – улыбнулся Грэхем.

– Но зато, когда она возвращается к нам, с ней так весело, – ответила Эрнестина.

Прилив гостей Большого дома понемногу стихал. Приехал еще кое-кто из друзей, были также и деловые визиты. Но больше разъезжались. О-Пой со своей китайской командой управлял Большим домом так бесшумно и безупречно, что хозяевам отнюдь не приходилось занимать гостей. Гости занимали себя сами. Дик редко показывался до завтрака. А Паола продолжала жить в уединении и не выходила раньше обеда.

– Лечение отдыхом, – сказал как-то раз утром Дик Грэхему, предлагая ему бокс, поединок на рапирах или на ножах. – Теперь самое время приняться за вашу книгу, – сказал он ему, остановившись на минутку передохнуть во время борьбы. – Я – только один из многих, с нетерпением ждущих ее появления, а я, правда, жду с нетерпением. Я вчера получил письмо от Хэвли, он тоже об этом вспоминает и спрашивает, много ли у вас написано.

Грэхем, сидя у себя в башне, привел в порядок свои записи и фотографии, составил план книги и погрузился в работу над первой главой. Это так увлекло его, что зарождающийся в нем интерес к Паоле, может быть, и угас бы, если бы не встречи с ней по вечерам за обедом. К тому же, пока Эрнестина и Льют не уехали в Санта-Барбара, купание днем и катание верхом не прекращались, как и автомобильные поездки на миримарские пастбища и к вершинам Ансельмских гор. Ездили иногда в сопровождении Дика осматривать его землечерпалки в бассейне реки Сакраменто или большую плотину на Малом Койоте, а как-то раз посетили отведенный ему для колонии участок в пять тысяч акров, сдаваемый в аренду по двадцать акров, где Дик брался обеспечить существование двумстам пятидесяти фермерским семействам.

Грэхем знал, что Паола часто отправляется в далекие одинокие прогулки верхом и не удивился, застав ее спешивающейся у коновязи с Лани.

– А вы не боитесь, что эта кобыла разучится бывать в обществе? – пошутил он.

Паола засмеялась и покачала головой.

– В таком случае, – заявил он храбро, – дайте мне это испытать.

– У вас есть Льют и Эрнестина, и Берт и другие.

– Для меня места здесь новые, – настаивал он. – А новые места всегда лучше всего узнаешь с теми, кто их знает. Я уже на многое смотрел глазами Льют и Эрнестины и всей компании. Но многого еще не видел вовсе, такого, что можно увидеть только вашими глазами.

– Приятная теория, – ответила она уклончиво. – Вы хотите смотреть пейзажи, как географический вампир?

– Но без дурных последствий, которых можно ожидать от вампира, – быстро заверил он.

Она ответила не сразу. Она посмотрела на него честно и прямо, и он понял, что она взвешивает и обдумывает каждое слово.

– В этом я не уверена, – сказала она наконец, и его воображение сразу же заиграло, отыскивая внутренний смысл ее слов.

– Но мы так много могли бы сказать друг другу, – снова взмолился он. – Столько такого, что мы… должны сказать.

– Этого я и опасаюсь, – ответила она совершенно спокойно и снова посмотрела на него так же прямо и открыто.

«Опасается!» – эта мысль обожгла его, но он не успел ответить, а она, засмеявшись холодно и вызывающе, вошла в дом.

А Большой дом все пустел. Тетка Паолы, миссис Тюлли, уехала, пробыв всего несколько дней, к великому разочарованию Грэхема, надеявшегося узнать у нее побольше о Паоле. Поговаривали, что она вернется и останется надолго, но та заявила, что сейчас, после своего путешествия по Европе, ей нужно объехать очень многих, и только позднее она сможет побыть здесь вволю.

Критику О'Хэю пришлось погостить несколько дней, чтобы оправиться от поражения, нанесенного ему философами. Вся затея была придумана Диком. Сражение началось рано вечером. Брошенное как бы невзначай замечание Эрнестины послужило Аарону Хэнкоку поводом бросить первую бомбу в самую гущу сокровеннейших убеждений О'Хэя. Дар-Хиал, верный и преданный союзник, напал на О'Хэя с фланга со своей цинической теорией музыки и захватил О'Хэя с тыла. Бой ожесточенно продолжался, пока горячий ирландец, вне себя от нападок этих искусных спорщиков, с искренним облегчением не последовал любезному приглашению Терренса Мак-Фейна успокоиться и отдохнуть в бильярдной, где под умиротворяющим действием искусно смешанных напитков и вдали от всяких варваров они по душам поговорили бы о настоящей музыке. А в два часа ночи совершенно трезвый и твердо ступающий Терренс довел до кровати дико вращающего глазами и безнадежно опьяневшего О'Хэя.

– Не огорчайтесь, – утешала его Эрнестина впоследствии, а блеснувший в ее глазах огонек выдал ее участие в заговоре, – этого следовало ожидать. Эти болтуны-философы и святого доведут до пьянства.

– Я думал, что в руках Терренса вы будете в полной безопасности, – коварно извинялся Дик. – Вы оба – ирландцы! Но упустил из виду, что он в этом отношении прошел огонь и воду. Что бы вы думали: проводив вас, он зашел ко мне поболтать, и хоть бы что! Мимоходом упомянул, правда, что было немного выпито, но мне и не снилось, что он привел вас в… такое… состояние.

После отъезда Эрнестины и Льют в Санта-Барбара Берт Уэйнрайт с сестрой вдруг тоже вспомнили свой собственный давно покинутый очаг в Сакраменто. В тот же день приехало двое художников, пользовавшихся особым покровительством Паолы. Но их не было видно, целыми днями они бродили по горам или катались в небольшом экипаже, а то выкуривали одну трубку за другой в бильярдной.

Жизнь в Большом доме шла своим чередом легко и свободно. Дик работал. Ивэн также. Паола оставалась в своем уединении. Мудрецы из арбутусовой рощи часто приходили пообедать и поговорить; ораторствовали они целый вечер, если только Паола не играла им на рояле. По-прежнему из Сакраменто или Уикенберга и других городов, расположенных в долине, неожиданно наезжали в автомобилях большие компании, но врасплох О-Чая и его помощника они не заставали. Грэхем видел, как через каких-нибудь двадцать минут по приезде двадцати нежданных гостей подавался прекрасный обед. Бывали и такие вечера, хотя редко, когда садились за стол втроем: Грэхем с Паолой и Диком, а после обеда мужчины, поболтав часок, расходились, а Паола, поиграв тихонько на рояле, успевала исчезнуть еще раньше.

Но в один лунный вечер, когда гостей нагрянуло больше обыкновенного и все расселись по карточным столикам, случилось, что Грэхему партнеров не хватило. Паола сидела за роялем. Он подошел к ней и уловил, что глаза ее радостно вспыхнули, но только на мгновение. От него не ускользнуло, что она сделала легкое движение, как бы собираясь встать ему навстречу, но он тут же обратил внимание на полное самообладание, с которым она передумала и осталась спокойно сидеть на месте.

Она моментально пришла в себя и была такой же, как всегда, хотя – пришло ему в голову, пока он с ней говорил и напевал с ней ее песни, – что значит, как всегда? Он, в сущности, так мало ее знал! Он пробовал с нею то один, то другой романс, сдерживал свой высокий баритон в угоду ее легкому сопрано, и пение у них пошло так хорошо, что с другого конца комнаты игравшие в карты кричали «бис».

– Да, – сказала она ему в перерыве между двумя романсами, – меня прямо тоска берет, так хочется опять побродить с Диком по белу свету. Если бы можно, хоть завтра! Но Дику пока нельзя. Знаете, что он сейчас надумал? Будто у него мало дела, он намерен революционизировать весь рынок, по крайней мере, калифорнийский и тихоокеанский, и заставить покупателей покупать у нас здесь, в имении.

– Да это уже делается, – сказал Грэхем, – я в первый же день встретил здесь покупателя из Айдахо.

– Это все не то, Дик имеет в виду сделать это основательно, чтобы они приезжали en masse в определенное время; тут дело не просто в аукционе, хотя он говорит, что и это будет для приманки. А главное – трехдневная ежегодная ярмарка, где он будет единственным продавцом. Он каждое утро проводит теперь по нескольку часов, совещаясь с мистером Эгером и мистером Питтсом. Эгер – его агент по оптовой торговле, а Питтс отвечает за выставку.

Она вздохнула и провела пальцами по клавишам.

– Если бы только мы могли уехать – в Тимбукту, Мокпхо или на Иерихон.

– Никогда не поверю, что вы были в Мокпхо, – засмеялся Грэхем.

Она кивнула.

– Как там говорят: «Дайте мне перекрестить мое сердце, умереть мне». Ведь мы были в Мокпхо уже давно, чуть ли не во время нашего медового месяца, на нашей яхте.

И Грэхем стал вспоминать с нею Мокпхо, силясь сообразить, не умышленно ли она в разговоре постоянно упоминает о муже.

– А мне казалось, что для вас здесь прямо рай!

– Конечно! Еще бы! – стала она его уверять с несколько излишним жаром. – Но не знаю, что на меня нашло последнее время. Меня просто что-то толкает в путь. Это весенняя лихорадка. Боги краснокожих и их влияние… Если бы только Дик не засиживался до такой степени за своей работой и не связывал бы себя всеми этими проектами! Вы не поверите, за все годы, что мы женаты, единственной моей серьезной соперницей была земля. У него душа верная, а это имение – его первая любовь. Он все это надумал и пустил в ход до того, как со мной встретился, он тогда и не знал о моем существовании.

– Давайте споем это, – предложил вдруг Грэхем, поставив перед ней какие-то новые ноты.

– Да ведь это «По следам цыган», – стала она отказываться. – Это меня еще больше расстроит. – Но тут же запела:

 
За паттераном цыган плывем,
Туда, где солнце заходит,
Легкий челнок – и мы вдвоем —
Нас в далекое море уводит…
 

– А что значит «паттеран цыган»? – остановилась она. – Я раньше думала, что это значит цыганское наречие, и мне всегда казалось странным, что значит «идти за каким-то языком», будто это какая-то филологическая экскурсия.

– Если хотите, это действительно наречие, – ответил он, – но смысл слов всегда один и тот же: «по этому пути я проходил». Паттеран делается из двух веточек, определенным образом скрепленных крест-накрест и брошенных по дороге, где проходили цыгане. Но они обязательно должны быть сделаны из разных деревьев или кустов. Так, например, здесь этот «паттеран» можно бы сделать из мансаниты и арбутуса, из дуба и сосны, из мамонтового дерева и лаврового, из ольхи и сирени. Это – знак, его цыганка подает цыгану, возлюбленный – возлюбленной.

И он запел:

 
И снова назад, по тому же пути,
Простившись с далями морскими,
По заветным следам, не блуждая, иди…
И пройдешь вселенную с ними…
 

Она кивнула головой в знак того, что понимает, несколько мгновений тревожно смотрела на играющих и, очнувшись от минутной рассеянности, быстро заговорила:

– Одному Богу известно, сколько во многих из нас цыганской крови. У меня ее больше, чем нужно. Дик, несмотря на свои буколические наклонности, прирожденный цыган. Из того, что он рассказывал о вас, видно, что у вас это есть.

– В сущности, белая раса и есть подлинно цыганская раса: мы – короли цыган, – развил ее мысль Грэхем.

И пока они пели бесшабашные слова на удалой дразнящий мотив, он смотрел на нее и поражался, удивлялся ей и удивлялся себе. Не место ему тут, возле этой женщины, в доме ее мужа. А все же он тут, хотя ему давно уже следовало бы уехать. Он уже не так молод, а сейчас оказалось, что он только познает себя.

Это – волшебство, безумие, он должен сейчас же бежать отсюда. Он и прежде, при встречах с другими женщинами, испытывал ощущение колдовства и безумия и умел вырываться. «Что же? Неужели я размяк с годами? – спрашивал он себя. – Или такого безумия я не знал? Ведь это означает предательство по отношению к дорогим воспоминаниям, глубоким чувствам, так ревностно до сих пор охраняемым».

И все же он не бежал. Он стоял рядом с ней, смотрел на золотисто-бронзовый венец ее волос, на очаровательные завитки над ушами и пел с ней песню, обжигающую его, как огонь, песню, которая, конечно, была связана с ним и с ней, какой она была сейчас, когда переживала то, что нечаянно выдала ему.

«Она – чародейка, колдунья, ее голос выдает всю силу ее колдовства», – подумал он, прислушиваясь к ее хватающему за душу голосу, так не похожему на голоса других женщин, голосу единственному. И он знал, уже без всякого сомнения, что и ее, пусть слегка, коснулось охватившее его безумие, что она чувствует то же, что и он, что они друг другу близки.

Голоса их сливались в одном общем трепете, и сознание этого пьянило его; голос его незаметно усилился, а в последних строфах в нем послышалась безумная смелость; они пели:

 
Дикий сокол живет для седых облаков,
А олень для простора равнины;
И так создано было во веки веков,
Что для женщины – сердце мужчины.
Пусть в забытом шатре догорают огни,
Ведь для женщины – сердце мужчины;
Завтра счастье нас ждет на краю земли,
И мы будем земли властелины.
 

Когда замерли последние звуки, он взглянул на нее, ожидая, не посмотрит ли и она на него, но она просидела с минуту неподвижно, опустив глаза на клавиши. Когда же она обернулась, то на него уже глядело лицо маленькой хозяйки Большого дома, лукаво улыбающееся, с шаловливо смеющимися глазами.

– Пойдемте, – услышал он, – подразним Дика, он проигрывает! Я никогда не видела, чтобы он выходил из себя за картами, но если ему долго не везет, то он огорчается до смешного. А азарт он обожает, – продолжала она, направляясь к столу. – Для него это один из способов отдохнуть. Это для него развлечение, а раза два в год, за хорошей партией поккера, он готов просидеть хоть всю ночь и играть, пока не поднимется солнце.

Глава 18

После вечера, когда Паола спела «По следам цыган», она вышла из своего уединения. Зато Грэхему стало невыносимо трудно продолжать работать у себя в башне, куда по целым утрам из ее флигеля доносились отрывки песен и оперных арий или смех с крытой веранды, и наставления собакам и, наконец, часами звуки рояля из музыкальной комнаты. Но Грэхем решил брать пример с Дика и посвящал утренние часы работе, так что с Паолой он редко встречался раньше второго завтрака.

Она заявила, что бессонница миновала и что она готова на все развлечения и экскурсии, какие только придумает Дик. К тому же она пригрозила ему, что если он не пойдет ей навстречу и сам не будет участвовать в развлечениях, то она созовет полный дом гостей и покажет ему, что значит веселиться. Как раз в это время тетя Марта – миссис Тюлли вернулась на несколько дней, и Паола снова принялась объезжать Дадди и Фадди в своем высоком кабриолете. Дадди и Фадди были далеко не смирные рысаки, но миссис Тюлли, несмотря на свой почтенный возраст и полноту, ничего не боялась, когда правила Паола.

– Так я из всех женщин на свете доверяю только одной Паоле, – говорила она Грэхему. – Она единственная, с кем можно ездить. Она лошадей знает в совершенстве. Еще ребенком она страстно любила их. Удивляюсь, как это она не сделалась цирковой наездницей!

Грэхем часто болтал с ней и очень многое от нее узнал. Миссис Тюлли не могла наговориться об отце Паолы, Филиппе Дестене. Он был намного старше ее, и в детстве она видела в нем какого-то сказочного принца. У него была широкая, царственная натура; все, что он делал, заурядным людям казалось сумасбродством. Он постоянно попадал в самые удивительные приключения и тут же совершал какие-нибудь необыкновенные рыцарские подвиги. Понятно, что с таким характером он сумел нажить себе целые состояния и так же легко спустить их в пору золотой горячки сорок девятого года. Он был родом из старинной семьи колонистов Новой Англии, но прадед его был француз, попавший туда после кораблекрушения и выросший среди моряков-хлебопашцев.

– У нас в каждом поколении французская кровь дает о себе знать, но только на одном из нас, не больше, – объясняла миссис Тюлли Грэхему. – В своем поколении французом был Филипп, а теперь Паола унаследовала те же качества в полной мере. Хотя Льют и Эрнестина ее сестры, никому бы и в голову не пришло, что в них хоть капля общей крови. Вот почему Паола, вместо того чтобы поступить в цирк, неудержимо стремилась во Францию. Ее тянула старая кровь Дестенов.

Грэхема посвятили также и в события, происходившие во Франции. Филиппу Дестену к концу не повезло: он умер, когда колесо его фортуны покатилось вниз. Эрнестина и Льют были тогда еще совсем маленькими, и сестры Дестена охотно взяли их к себе на воспитание. Но Паола, доставшаяся миссис Тюлли, задала нелегкую задачу, «все из-за того француза».

– Ну, конечно, она настоящая дочь Новой Англии, – как бы защищала ее миссис Тюлли, – тверда, как скала. В вопросах чести, прямоты и верности на нее положиться можно вполне. Девочкой она ни за что не солгала бы, разве чтобы кого-нибудь выручить. Тут вся ее пуританская натура куда-то улетучивалась, и она лгала с такой же великолепной уверенностью, как, бывало, ее отец. Он был так же обаятелен, как и она, и так же смел. Подобно ей, он всегда готов был посмеяться, та же живость! Но, помимо ее веселости, у него было какое-то особое мягкое добродушие, он всегда покорял себе сердца. Зато в тех редких случаях, когда это ему не удавалось, он наживал жесточайших врагов. Равнодушно мимо него не проходил никто. Общение с ним обязательно вызывало или любовь, или ненависть. В этом смысле Паола на него не похожа, вероятно, потому, что как женщина она не обладает способностью сражаться с ветряными мельницами; у нее нет ни одного врага во всем свете; ее все любят, разве какие-нибудь завистницы не могут простить ей такого замечательного мужа.

Грэхем слушал; тут же откуда-то из-под длинных сводов через открытое окно доносился голос Паолы, и в звуках его была затаенная страсть, которой он никогда впоследствии не мог забыть. Вдруг она расхохоталась, а миссис Тюлли улыбнулась Грэхему и закивала головой.

– Это смеется Филипп Дестен, – пробормотала она, – как заразителен смех Паолы! Каждый, услышав его, непременно тоже улыбнется! И Филипп точно так же смеялся. Паола всегда очень любила музыку, живопись и рисование, – продолжала миссис Тюлли. – Будучи еще совсем маленькой девочкой, она оставляла всюду картинки и фигурки, разрисованные на клочках бумаги, нацарапанные на деревяшках или вылепленные из глины и песка. Она любила все и всех, и ее все любили. Животных она не боялась никогда, а относилась к ним с каким-то особым почтением: это было ее врожденное благоговение перед прекрасным. Она готова была поклоняться герою, в котором ценила красоту или храбрость. И она никогда не перестанет благоговеть перед красотой того, что любит, будь то концертный рояль, прекрасная картина, красивая кобыла или чудесный пейзаж.

В Паоле пробудилось желание создавать прекрасное, творить самой. Но она долго не могла решить, на чем остановиться: на музыке или на живописи. В разгаре занятий музыкой под руководством лучших преподавателей в Бостоне она иногда не могла удержаться и проводила целые часы за рисованием. А от мольберта ее тянуло к скульптуре. И вот, при всей своей страсти ко всему прекрасному, преисполненная стремления к красоте, она впала в мучительные сомнения и колебания: в чем ее настоящее призвание, да есть ли у нее вообще талант? Я ей посоветовала хорошо отдохнуть и увезла на год за границу, и что же? У нее оказались великолепные способности к танцам! Но все-таки она постоянно возвращалась к музыке и к живописи. Нет, это было не легкомыслие. Ее беда была в том, что она очень талантлива…

– Ее таланты слишком разнообразны, – уточнил Грэхем.

– Это точнее, – согласилась миссис Тюлли, восторженно улыбаясь. – Но от талантливости до гениальности очень далеко, я до сих пор еще не могу сказать, есть ли в ней хоть искра гениальности. Нельзя не признать, что ничего крупного ни в одной области она не создала.

– Но ведь гениальное творение – она сама, – заметил Грэхем.

– В этом все дело, – согласилась миссис Тюлли все с той же восторженной улыбкой. – Она чудесная, совершенно необыкновенная женщина, нисколько не испорченная, такая непосредственная. А в конце концов, разве важно только создавать? Мне лично дороже любая ее сумасшедшая выходка – да, да, я уже слышала, как она плыла в бассейне на большом жеребце, – чем все ее картины, будь даже каждая из них произведение мастера. Но сначала мне трудно было понять ее. Дик часто ее называл вечной девочкой, но если бы вы знали, какой величавой она может быть! Я бы скорее сказала, что никогда не видела такого взрослого ребенка. Ее встреча с Диком была величайшим для нее счастьем. Тут она впервые нашла себя. Вот как это случилось.

И миссис Тюлли рассказала, как они провели тот год в Европе, как Паола в Париже снова взялась за живопись, как она, наконец, пришла к убеждению, что успех достигается только путем борьбы и что теткины деньги ей просто помеха.

– И она настояла на своем, – вздохнула миссис Тюлли. – Она попросту прогнала меня, отправила меня домой. Согласившись принять лишь самое скудное месячное жалованье, она поселилась в Латинском квартале с двумя другими американками, совершенно самостоятельно. И вот тут она встретила Дика. И он был хорош! Вы никогда не отгадаете, чем он тогда занимался. Он содержал кабачок, не из этих модных, а настоящий студенческий, в своем роде очень изысканный, публика была избранная. Но они все были сумасшедшие. Дик, видите ли, тогда только что вернулся откуда-то издалека, с конца света, после очередного фантастического приключения, и теперь решил, как он выражался, что довольно пожил и что теперь пришло время подумать о том, что такое жизнь.

Паола меня туда раз повела. Они уже были тогда женихом и невестой – накануне порешили, и он уже сделал мне визит, и все такое… Отца его, Счастливчика Ричарда Форреста, я знавала и о сыне его слышала много. С точки зрения света, Паоле лучшей партии было не найти. Это был настоящий роман. Паола встречалась с ним, когда команда Калифорнийского университета во главе с ним победила команду Стэнфордского. А в мастерской, где она жила с двумя американками, они уже познакомились как следует. Она не знала, миллионер ли Дик или вынужден содержать кабачок оттого, что дела его плохи, но ей это было безразлично. Она всегда следовала зову своего сердца. Вы вообразите! Дик – недосягаемый Дик и Паола, которая за всю свою жизнь даже не флиртовала! Их, наверное, неудержимо повлекло друг к другу, ведь все решилось за одну неделю. Хотя Дик корректнейшим образом нанес мне визит, как будто они с моим мнением хоть сколько-нибудь считались!

Но вы послушайте, что это был за кабачок у Дика! Это был кабачок философов – маленький душный подвал в самом сердце Латинского квартала, и всего один только стол! Хороший кабачок! Но что за стол! Большой, круглый, из белых некрашеных досок, даже без клеенки, весь в винных пятнах от напитков, пролитых философами, – за столом их могло усаживаться человек тридцать. Женщины в него не допускались. Только для меня с Паолой сделали исключение.

Вы здесь встречались с Аароном Хэнкоком? Он был одним из философов и по сей день хвастается, что остался Дику должен по счету больше всех его клиентов. И они все там собирались, эти молодые сумасшедшие мыслители, и стучали кулаками по столу и философствовали на всех европейских языках. Дик всегда любил философов.

Но Паола испортила все удовольствие. Не успели они пожениться, как Дик снарядил свою шхуну, и мои молодые отплыли справлять медовый месяц в Гонконг.

– А кабачок закрыли, и философы остались без приюта и без диспутов! – заметил Грэхем.

Миссис Тюлли от души рассмеялась и покачала головой.

– Он обеспечил его капиталом, – сказала она, едва переводя дух и покачиваясь от смеха. – Или как-то частично, что ли, уж я не знаю, какое было соглашение. Только не прошло и месяца, как полиция закрыла его, приняв его за клуб анархистов.

* * *

Сколько ни слышал Грэхем о разносторонних интересах Паолы, он все же удивился, встретив ее как-то раз одну у окна, поглощенную тончайшим рукоделием.

– Люблю вышивать, – пояснила она, – самые дорогие вышивки в магазинах для меня ничто в сравнении с моей собственной работой, по моим собственным узорам. Дика это раздражало. Он – за целесообразность во всем и все говорил о пустой трате энергии и времени. Он считал, что рукоделие не для меня и что любая крестьянка за гроши сделает то же, что я. Но мне удалось убедить его в своей правоте.

Это все равно, что игра на рояле. Конечно, я за деньги могу купить лучшую музыку, но сесть за рояль и извлекать из него звуки своими собственными пальцами доставляет совершенно иную, более ощутимую радость. Тут все чудесно, и не имеет значения, следуешь ли за другими исполнителями или вкладываешь в музыкальное произведение что-то свое. Для души тут всегда радость.

Возьмите вот эту маленькую кайму из лилий на этой оборке – ничего подобного нет во всем мире. Идея моя, и только моя, и я одна наслаждаюсь, создавая форму и придавая идее жизнь. Конечно, в магазинах можно найти и более интересные идеи, и лучшее исполнение, но это не то. А это все мое! Это все я нашла и создала. Кто посмеет сказать, что вышивание не искусство?

Она умолкла, но ее смеющиеся глаза настойчиво подчеркивали вопрос.

– И кто посмеет сказать, – согласился Грэхем, – что заниматься украшением женщины не есть самое достойное и самое привлекательное искусство.

– Я прямо благоговею перед хорошей портнихой или хорошей модисткой, – воскликнула она совершенно серьезно. – Они настоящие художники и имеют, сказал бы Дик, большое значение для мировой экономики.

А другой раз, зайдя в библиотеку за какими-то справками об Андах, Грэхем натолкнулся на Паолу, грациозно склонившуюся над лежащим на большом столе огромным листом бумаги и заваленным увесистыми папками с архитектурными проектами. Она усердно чертила план бревенчатого дома, просторной избы для философов из арбутусовой рощи.

– Трудно, – вздохнула она. – Дик говорит, что если строить, то надо строить на семерых. У нас их теперь четверо, но он решил, что их обязательно должно быть семеро. Он говорит, что не надо никаких душей и ванн, потому что слыханное ли дело, чтобы философы принимали ванны? И он совершенно серьезно предлагает построить семь печей и семь кухонь, потому что философы вечно ссорятся именно из-за таких предметов.

– И Вольтер, кажется, ссорился с каким-то королем из-за свечных огарков, – вспомнил Грэхем, любуясь ее легкой небрежной позой. Тридцать восемь лет! Быть не может! Она казалась почти девочкой, раскрасневшейся от усердия школьницей! И ему вспомнилось замечание миссис Тюлли, что она никогда не видела более взрослого ребенка.

Он не мог надивиться. Неужели это она, еще недавно под дубами, у коновязи, несколькими словами выразила свое опасение по поводу возможного осложнения в их отношениях? «Этого я опасаюсь», – сказала она тогда. Чего она опасалась? Сказала ли она эти слова случайно, не придавая им значения? Но ведь трепетала же она и тянулась к нему, когда они вместе пели «По следам цыган», – это он знал наверняка, но разве он не видел, как она увлекалась игрой Доналда Уэйра? Однако Грэхем не долго обманывал себя, он чувствовал, что с Доналдом Уэйром дело обстояло иначе. И при этой мысли он улыбнулся.

– Что вас развеселило? – спросила Паола. – Я сама знаю, что я не архитектор. Но посмотрела бы я, как бы вы уместили семерых философов, не нарушая при этом ни одного из фантастических условий, поставленных Диком.

Сидя у себя в башне с нераскрытыми книгами об Андах, Грэхем думал все о том же. «Какая это женщина? – говорил он себе, покусывая губы. – Это настоящий ребенок. Или… – на этой мысли он задумался, – возможно, что вся эта непосредственность наиграна? Неужели она действительно опасается? Вполне возможно. Даже наверняка. Она женщина светская. И людей знает. Она очень умна. Ее серые глаза неизменно производят впечатление уравновешенности и силы. Вот именно – силы!». Он вспомнил ее, какой она была в первый вечер, ослепительная и сверкающая, как тонкая драгоценная сталь. Ему вспомнилось, что тогда же он мысленно сравнил ее силу со слоновой костью, с резным перламутром, с плетенкой из девичьих волос.

А теперь, после короткого разговора у коновязи, пережив впечатление от цыганского романса, всякий раз, когда они смотрят друг на друга, глаза их полны взаимного невысказанного влечения.

Тщетно перелистывал он листы книг в поисках нужной ему справки, наконец попытался обойтись без нее, но писать он не мог. Его охватило невыносимое беспокойство. Он разыскал расписание поездов, обдумал подходящий час для отъезда, потом снова передумал, вызвал по телефону конюшню и попросил оседлать Альтадену.