Текст книги "Избранные произведения. Том I"

Автор книги: Джек Лондон

Он спрятался у себя в каюте и оставался там, пока пароход не вышел из гавани. За завтраком в кают-компании он очутился на почетном месте, по правую руку от капитана. Вскоре он заметил, что все на пароходе носятся с ним как со знаменитостью. Но он не оправдал возлагаемых на него надежд. Целый день он проводил на палубе, лежа на шезлонге с закрытыми глазами, и почти все время дремал, а вечером рано ложился спать.

На третий день все пассажиры успели оправиться от морской болезни и собрались на палубе. Но чем ближе знакомился с ними Мартин, тем меньше они ему нравились. Он понимал, что несправедлив по отношению к ним. Он заставил себя признать, что они – очень милые и хорошие люди, но тотчас же невольно добавил: «Как и все представители буржуазии с их ограниченным кругозором и духовным убожеством». Ему становилось скучно, когда они разговаривали с ним; их поверхностные мелкие умишки были полны пустяками; шумное же веселье и бьющая через край энергия молодежи шокировали его. Они не могли сидеть спокойно, беспрестанно играли в разные игры, гуляли по палубе или же с громкими возгласами кидались к поручням, чтобы посмотреть на прыжки какого-нибудь дельфина или на стаи летучих рыб.

Мартин много спал. После первого завтрака он отправлялся на палубу, на свой шезлонг и усаживался там с журналом в руках; впрочем, он так никогда и не дочитал его. Печатные строчки утомляли его. Он удивлялся тому, что люди находили, о чем писать, и понемногу погружался в дремоту. Когда гонг будил его ко второму завтраку, он сердился, что приходится просыпаться. Часы бодрствования были самыми неприятными.

Однажды он попытался выйти из этого состояния и отправился в кубрик поболтать с матросами. Но, видимо, и матросы как-то изменились с тех пор, как он сам жил в кубрике. Ничего общего не было между ним и этими отупевшими людьми. Он был в отчаянии. Там, на верхах, Мартин Иден никому не был интересен как человек, вернуться же к людям из своей среды, к тем людям, которые когда-то любили в нем просто человека, – этого он сам не мог. Они не были ему нужны. Он не переносил их точно так же, как не переносил тупых пассажиров первого класса и шумную молодежь.

Жизнь была для него то же, что яркий белый свет для утомленных глаз больного. Всегда, каждую минуту, когда он бывал в полном сознании, жизнь словно сияла вокруг него резким, ярким блеском, задевала его и жгла. Было больно, невыносимо больно. Впервые в жизни Мартин путешествовал в первом классе. До сих пор он всегда жил или в кубрике, или ютился с кочегарами в черных глубинах угольного трюма. В те времена он, бывало, выбравшись по железному трапу из нижних отделений, где можно было задохнуться от жары, часто мельком видел пассажиров, одетых в прохладное белое платье; они ничего не делали, только праздно проводили время; над их головами был натянут тент, защищавший их от солнца и ветра; услужливые и внимательные стюарды исполняли малейшие их желания и капризы. Тогда Мартину казалось, что эти люди живут в каком-то раю. А теперь он сам очутился в этом раю; как знаменитость, он сидит по правую руку капитана, находится в самом центре этого великолепия, и что же? Его потянуло обратно в кубрик или в помещение для кочегара в надежде найти там потерянный рай. Нового рая он так и не нашел, а теперь не мог отыскать и прежнего.

Он пытался стряхнуть с себя апатию и чем-нибудь заинтересоваться. Он попробовал было зайти в кают-компанию унтер-офицеров, но быстро ушел и оттуда. Он заговорил с освободившимся от дежурства квартирмейстером, человеком неглупым, который тотчас же занялся пропагандой социализма и всучил ему целую пачку прокламаций и памфлетов. Мартин слушал, как его собеседник проповедовал чуждую ему, Мартину, мораль, а сам в это время лениво размышлял о собственных ницшеанских взглядах. Какую они имели, в конце концов, ценность? Он вспомнил одно странное изречение Ницше, в котором этот безумец высказал сомнение в существовании истины. Кто знает? Быть может, Ницше и был прав. Быть может, ни в чем не было истины, даже в самой истине, – быть может, истины не существовало вовсе. Но от этих мыслей мозг его вскоре устал. Он с удовольствием вернулся на свой шезлонг и задремал.

Здесь, на пароходе, ему было очень плохо, но он начал бояться, что потом станет еще хуже. Что будет, когда пароход придет на Таити? Ему придется сойти на берег. Придется заказывать товар или отправляться на какой-нибудь шхуне на Маркизские острова и делать еще тысячу всяких дел, при одной мысли о которых ему становилось страшно. Когда он делал над собой усилие и заставлял себя думать, он начинал сознавать, какая страшная опасность ему грозит. Да, он уже вступил в Долину Смерти, и весь ужас был в том, что он не испытывал ни малейшего страха. Если бы он только мог почувствовать страх, это вернуло бы его к жизни. Но он не боялся, и течение уносило его все дальше и глубже в тень, в самую тень смерти. Он не находил больше радости в прежних знакомых вещах. «Марипоза» очутилась теперь в зоне северо-восточных пассатов, и когда-то опьянявший ветер теперь раздражал его, когда дул на него. Он велел переставить свое кресло, чтобы избегнуть ласки этого веселого спутника его юношеских лет.

В тот день, когда «Марипоза» вошла в полосу штиля и экватора, Мартин почувствовал себя несчастным. Он не мог больше спать. Он был пресыщен сном и волей-неволей вынужден был бодрствовать и выносить белый яркий блеск жизни. Он метался по пароходу, нигде не находя покоя. Воздух был какой-то липкий, сырой, и перепадавшие порой ливни не освежали его. Мартин страдал, страдал от жизни. Он расхаживал взад и вперед по палубе, но вскоре ему и от этого становилось невыносимо больно. Тогда он усаживался в шезлонг и сидел так до тех пор, пока вновь не вскакивал, словно подталкиваемый кем-то. Он заставил себя, наконец, прочитать до конца журнал и взял из пароходной библиотеки несколько томиков стихов. Но чтение не занимало его, и он снова принимался ходить.

После обеда он долго оставался на палубе, но и это ему не помогло; спустившись к себе в каюту, он все равно не мог заснуть. Теперь он лишился и этой передышки. Это было уже слишком. Он зажег электричество и попробовал читать. Одна из книг, взятых им из библиотеки, оказалась сборником стихов Суинберна. Лежа в кровати и переворачивая страницы, Мартин вдруг поймал себя на том, что читает с интересом. Он дочитал строфу до конца, попробовал читать дальше, но снова вернулся к ней. Он положил открытую книгу лицом вниз к себе на грудь и задумался. Вот оно – именно то, что всем нужно. Странно, что ему это ни разу не приходило в голову. Вот разгадка всего его нравственного состояния за последнее время; течение все время несло его в этом направлении, а теперь Суинберн указывал ему на это, как на самый счастливый выход.

Он взглянул на открытый иллюминатор; да, он был достаточно широк. В первый раз за долгое время Мартин почувствовал себя счастливым. Наконец-то он нашел средство избавиться от своих мук. Он взял книгу и громко прочитал строфу:

 
В освобожденье от желаний,
От ужаса, надежд и горя,
Богов, среди благоуханий,
Благодарим мы в дружном хоре —
За то, что жизнь предел узнала,
Что мертвецу не жить сначала,
Что речка, как бы ни устала,
Когда-нибудь дойдет до моря.
 

Закончив, он снова взглянул на иллюминатор. Суинберн дал ему тот ключ, который он искал. Жизнь была злом или, вернее, стала злом – чем-то невыносимым! «…мертвецу не жить сначала!» Эта строчка вызывала у Мартина в душе чувство глубокой благодарности. Это было единственное ценное в мире. Когда жизнь становилась до боли скучной и утомительной, смерть готова была убаюкать человека и успокоить его вечным сном. Но чего же ради он медлит? Пора отправляться в путь.

Он встал, высунул голову из иллюминатора и посмотрел на молочную пену волн. «Марипоза» глубоко сидела в воде. Если повиснуть на руках, ухватившись за край иллюминатора, то ногами достанешь до воды. Он мог соскользнуть в море без всякого шума. Никто не услышит. Брызги налетевшей волны попали ему в лицо и в рот; вода была соленая, и вкус показался ему приятным. Он подумал, не написать ли ему лебединую песнь, но со смехом отбросил эту мысль. Было некогда. Он слишком торопился уйти.

Он погасил свет в своей каюте, боясь, как бы свет его не выдал, и стал вылезать в иллюминатор ногами вперед. Но плечи застряли, и он протиснулся обратно. После этого он сделал вторичную попытку, на этот раз прижав одну руку к телу. В эту минуту пароход накренился и произошел толчок, который помог ему пролезть, и он, наконец, повис, как хотел, на руках. Когда его ноги коснулись воды, он разжал пальцы и очутился в белой, молочного цвета пене, клубившейся около парохода. Мимо него пронеслась «Марипоза», словно черная стена, в которой то тут, то там мелькали светлые точки иллюминаторов. Пароход шел быстро. Не успел Мартин опомниться, как очутился далеко позади него, медленно плывущим по вспененной поверхности моря.

Вдруг на него налетела бонита, привлеченная его белым телом, но Мартин только громко рассмеялся. Она вырвала у Мартина кусок мяса, и вызванная этим боль напомнила Мартину о его намерении. Пока он действовал, он успел забыть про свою цель. Огни «Марипозы», удаляясь, становились уже тусклыми, а между тем он спокойно и уверенно плыл, словно намереваясь доплыть до земли. Впрочем, ближайший остров находился на расстоянии приблизительно тысячи миль.

В нем чисто машинально проснулся инстинкт самосохранения. Он перестал плыть, но как только вода залила ему рот, быстро заработал руками, чтобы выплыть на поверхность. Воля к жизни, подумал он и зло усмехнулся. Хорошо же, пусть он обладает волей. Эта воля окажется достаточно могучей, чтобы одним последним усилием уничтожить себя самое и таким образом перестать существовать.

Тогда он принял вертикальное положение в воде. Взглянув вверх, на спокойные звезды, он выпустил из легких весь воздух. Быстрым и мощным взмахом он приподнялся так, что и плечи, и грудь его высунулись из воды. Он это сделал для того, чтобы потом быстрее погрузиться. И вдруг он расслабил все мускулы и без единого движения, словно белая статуя пошел ко дну. Очутившись под водой, он сделал глубокий вздох – сознательно, намеренно, точно вдыхал наркоз. Но как только он начал задыхаться, он тотчас же совершенно непроизвольно заработал и руками и ногами и вновь выплыл на поверхность; и снова он увидел над головой небо и тихое мерцание звезд.

Воля к жизни, опять с презрением подумал он, тщетно стараясь не вбирать воздуха в свои напряженные до боли легкие. Хорошо! Видно, придется попробовать другой способ. Он глубоко вздохнул, и его легкие наполнились воздухом. Этот запас даст ему возможность опуститься очень глубоко. Он перевернулся в воде и стал погружаться головой вперед; он плыл вниз, напрягая всю свою силу, всю волю свою. Он опускался все глубже и глубже. Глаза у него были открыты, и он наблюдал за мелькавшей в воде бонитой, оставлявшей за собой длинный, сверкающий бледным фосфорическим блеском след. Он очень надеялся, что бониты не нападут на него; это могло бы ослабить его волю. Но они не напали на него, и он нашел время послать благодарность судьбе за это последнее внимание к нему.

Все дальше и дальше плыл он в глубь океана, пока, наконец, руки и ноги у него не устали. Он уже еле двигался от утомления. Он знал, что достиг очень большой глубины. Давление на его барабанные перепонки было настолько велико, что становилось мучительным, и в голове у него шумело. Силы начали покидать его, но он все же заставлял свои руки и ноги двигаться и опускался все глубже и глубже. Но вдруг воля его ослабела, и воздух вырвался с шумом из его легких. Пузырьки, словно маленькие воздушные шары, стремительно понеслись вверх, скользя по его щекам и векам. Сразу же он почувствовал мучительную боль и удушье. Но эти страдания еще не смерть, промелькнуло в его затуманившемся сознании. Смерть не болезненна. Нет, это была еще жизнь, борьба жизни и смерти – это ужасное чувство удушья. Это был последний удар, наносимый ему жизнью. Руки и ноги перестали ему подчиняться. Они забились судорожно, слабо вспенивая воду. Но он перехитрил их и их «волю к жизни», которая заставляла их двигаться. Слишком уж глубоко он погрузился. Им уж не удастся вынести его на поверхность. Ему вдруг показалось, что он медленно плывет по какому-то морю туманных видений. Его охватило и окружило какое-то сияние, и он словно купался в атмосфере небывалой яркости и красочности. Но что это? Как будто маяк. Нет, это в мозгу у него сверкнуло что-то белое, блестящее. Сверкнуло раз, два, потом все чаще и чаще, все быстрее и быстрее. Послышались какие-то раскаты, словно грома, и Мартину показалось, что он летит вниз по широкой и бесконечной лестнице. И где-то в конце ее, далеко внизу, он погрузился во мрак. Вот все, что он понял. Он погрузился во мрак. Но в тот самый миг, когда его охватило это сознание, он уже перестал что бы то ни было осознавать.

ЗОВ ПРЕДКОВ
^{(повесть)}

 
Старинные, бродячие стремленья,
Заглохшие в культуре, от веков,
Вдруг вновь переживают пробужденье
И дикий зверь выходит из оков…
 

Торговцы собаками похищают Бэка, молодого пса-полукровку, из хозяйского дома и продают на Аляску. Суровая земля, обуреваемая Золотой Лихорадкой, так непохожая на его солнечную родину, требует от Бэка средоточия всех жизненных сил. Если он не сможет воскресить в себе память диких предков, то неминуемо погибнет...

Глава 1

НАЗАД К ПЕРВОБЫТНОСТИ

Бэк не читал газет, иначе он знал бы о том, что беда надвинулась не на него одного, а на всех собак ньюфаундлендской породы, с сильными мускулами и теплой, длинной шерстью, от Пюджет-Саунда до Сан-Диего. Все оттого, что люди, пробираясь ощупью сквозь полярную мглу, вдруг набрели на желтый металл, а пароходные компании и транспортные общества немедленно оповестили об этой находке весь свет – и тогда, в надежде на богатую добычу, тысячи людей вдруг устремились на Север. Этим людям нужны были собаки – и собаки большие, с клыками, сильными мышцами и теплой пушистой шерстью для защиты от мороза.

Бэк жил в большом доме в обласканной солнцем долине Санта-Клара. Это поместье называлось «усадьбой судьи Миллера». Дом находился в стороне от дороги, полускрытый среди деревьев, сквозь листву которых виднелась широкая тенистая веранда, огибавшая его с четырех сторон. Почти к самому дому подходили усыпанные щебнем дорожки, точно змейки, извивавшиеся по широким лужайкам между группами ветвистых, высоких тополей. Позади широко раскинулись различные службы: обширные конюшни, в которых все время возились чуть ли не двенадцать конюхов и грумов; ряды обросших диким виноградом домиков для служащих, бесконечная правильно распланированная вереница построек, виноградники, зеленеющие пастбища, фруктовые сады. Были там и приспособления для артезианского колодца, и огромный цементный водоем, в котором сыновья судьи Миллера купались каждое утро и освежались в знойные дни.

И над всем этим огромным поместьем властвовал Бэк. Здесь он родился и прожил все четыре года своей жизни. Конечно, тут были и другие собаки. В такой обширной усадьбе не могли не быть другие собаки, но они в счет не шли. Они появлялись и исчезали, жили в конурах или же влачили ничтожное существование где-то в глубине дома, подобно Тутсу – маленькой японской собачке, или Изабель – совершенно лишенной шерсти крошке из Мексики. Эти собачонки редко высовывали нос на воздух и почти никогда не ступали лапками прямо на землю. Были здесь и фокстерьеры – даже целая их свора; они часами лаяли на Тутса и Изабель, решавшихся иногда выглянуть из окошка под защитой многочисленных горничных, вооруженных швабрами и половыми щетками.

Бэк не был ни комнатной, ни дворовой собакой. Все окружавшее было его царством. Он плавал в цементном бассейне или ходил на охоту с сыновьями судьи; он сопровождал дочерей судьи, Молли и Алису, в их прогулках в сумерки и ранним утром; в зимние вечера он лежал у ног судьи перед камином в библиотеке; он возил на спине внуков судьи, или кувыркался с ними на траве, или же сопровождал их в путешествиях, полных рискованных приключений, вплоть до конюшни и даже далее, где прыгали жабы через тропинки фруктового сада. С видом повелителя он разгуливал среди фокстерьеров и совершенно игнорировал Тутса и Изабель, ибо он был королем – королем над всем, что ползало, лежало и летало в пределах поместья судьи Миллера, включая и двуногих.

Его отец – Эльмо, громадный сенбернар – был в свое время неразлучным спутником судьи, и Бэк был призван заменить отца. Он не достиг громадной величины отца, весил только сто сорок фунтов, так как его мать была шотландская овчарка. Однако этого веса, – к которому надо прибавить еще и то чувство собственного достоинства, которое является следствием сытой жизни и всеобщего уважения, – было достаточно, чтобы позволять ему держать себя по-королевски. Все четыре года, с той самой поры, когда он был еще щенком, он прожил жизнь пресыщенного аристократа, был преисполнен гордости и отличался некоторой эгоистичностью, как это случается с помещиками, уединенно живущими в деревне. Но Бэка спасало то, что он не был на положении избалованной комнатной собачки. Охота и подобные ей другие развлечения на свежем воздухе не давали ему разжиреть и закаляли его мускулы. Кроме того, пристрастие к воде, как у всех пород, привыкших к холоду, было прекрасным закаляющим средством и сохраняло ему здоровье.

Так жил Бэк до конца 1897 года, когда открытие золота в Клондайке потянуло людей со всего света на далекий, холодный Север. Но Бэк не читал газет и не знал к тому же, что дружба с Мануэлем, одним из помощников садовника, представляет для него некоторую опасность. У Мануэля был один большой порок – он любил играть в китайскую лотерею. Кроме того, у него была непобедимая слабость – вера в систему, и это неизбежно вело его к катастрофе. Чтобы играть по системе, нужны деньги, а его жалованье помощника садовника едва покрывало нужды его жены и многочисленного потомства.

В памятный день предательства Мануэля судья был на собрании общества виноделов, а мальчики, как нарочно, были заняты организацией спортивного клуба. Никто поэтому не заметил, что Мануэль и Бэк отправились на прогулку (так по крайней мере представлял себе Бэк) за фруктовый сад. И, за исключением одного человека, никто не видел, как они прибыли на полустанок, известный под названием Колледж-парк. Этот человек поговорил с Мануэлем, и затем послышался звон передаваемых монет.

– Мог бы завернуть товар перед тем, как давать его покупателю, – угрюмо сказал незнакомец, и Мануэль два раза обернул шею Бэка под ошейником толстой веревкой.

– Затяни покрепче, тогда не вырвется, так у него перехватит дыхание, – заметил Мануэль, и незнакомец пробурчал что-то утвердительно.

Со спокойным достоинством Бэк дал надеть себе на шею веревку. Правда, это казалось необычным, но он привык доверять людям, которых знал, признавая их мудрость, превосходящую его собственную. Однако, когда конец веревки был передан незнакомцу, Бэк угрожающе зарычал. Он только намекнул на свое недовольство, по своей гордости воображая, что намекнуть – значит приказать. К его изумлению, веревка затянулась вокруг его шеи так, что у него прервалось дыхание. В порыве бешенства он кинулся на человека, но тот на лету крепко стянул ему горло и ловким движением повалил на спину. После этого веревка безжалостно душила Бэка, пока он, высунув язык и со спертым в громадной груди дыханием, яростно боролся с человеком.

Никогда еще за всю его жизнь с ним так грубо не обращались, и никогда еще он не был так разгневан, как теперь. Но силы изменили ему, глаза закатились, и он уже ничего не сознавал, когда подошел поезд и два человека бросили его в багажный вагон.

Очнувшись, он смутно ощутил боль в языке и то, что его подкидывало в каком-то странном двигавшемся помещении. Хриплый свисток паровоза на разъезде объяснил ему, где он находится. Он слишком часто путешествовал с судьей, чтобы не знать ощущений езды в багажном вагоне. Он открыл глаза, и в них загорелся неудержимый гнев властителя, попавшего в плен. Человек бросился к нему, чтобы схватить его за горло, но Бэк оказался проворнее. Его челюсти мертвой хваткой вцепились ему в руку и не отрывались до тех пор, пока он снова не лишился сознания, придушенный веревкой.

– Да-с, припадочки, – сказал незнакомец, пряча свою искусанную руку от проводника, которого привлек шум схватки. – Вот везу его по поручению хозяина в Сан-Франциско. Какой-то тамошний собачий доктор будто бы берется его вылечить.

В тот же вечер в маленькой задней комнатке кабачка в Сан-Франциско этот человек говорил более красноречиво:

– Только пятьдесят и получил, – ворчал он. – Честное слово, теперь и за тысячу наличными не согласился бы!

Рука его была обернута окровавленным платком, а правая штанина разодрана от колена до щиколотки.

– А тот, другой-то дурак, сколько получил? – спросил содержатель кабачка.

– Сто, – последовал ответ. – «Меньше не возьму», – говорит, черт бы его побрал!

– Итого, значит, сто пятьдесят, – подвел итог содержатель кабачка. – А собака стоит того. Хорошая собака!..

Вор развернул окровавленный платок и посмотрел на свою израненную руку.

– Только бы не бешеная, – сказал он.

– А если бешеная!.. Все равно от бешенства не умрешь, тебе на роду написано умереть на виселице, – засмеялся кабатчик и добавил: – Лучше помоги-ка мне пока что…

Измученный, с невыносимой болью в горле и на языке, полуживой, Бэк все-таки попытался достойно противостоять своим мучителям. Но при каждой попытке к сопротивлению его бросали на пол и душили.

Наконец им удалось стащить с его шеи тяжелый медный ошейник. Потом с него сняли и веревку и бросили его в деревянный ящик, похожий на клетку.

Там он и пролежал весь томительный остаток ночи, не находя себе покоя от гнева и оскорбленной гордости. Он никак не мог понять, что все это значило. Чего им нужно, этим чужим людям, от него? Почему они держат его взаперти в этой тесной клетке? Он не мог объяснить себе всего этого, но его удручало смутное предчувствие грядущей беды.

Ночью, когда отворялась дверь кабачка, он несколько раз вскакивал, ожидая, что войдет судья или явятся мальчики. Но каждый раз к нему склонялось жирное лицо кабатчика, который навещал его с сальной свечкой в руке. И каждый раз радостный лай, с которым Бэк готовился встретить своих хозяев, сменялся разочарованным диким рычанием.

Но кабатчик его не трогал. Утром вошли четверо каких-то людей и подняли клетку.

«Еще мучители…», – подумал Бэк, потому что увидел подозрительных людей, лохматых и оборванных. Он яростно бросался на них через прутья клетки, бесновался и громко лаял. Они смеялись и тыкали в него палками, которые он хватал и грыз, пока, наконец, не понял, что этого они и добивались. Тогда он угрюмо улегся и не противился, когда клетку стали ставить на повозку. После этого и сама клетка, и ее пленник начали переходить из рук в руки. Сперва им занялись конторщики в транспортной конторе, затем его протащили некоторое расстояние на другой повозке, далее какой-то экипаж повез его вместе с целой коллекцией ящиков и посылок на пароход, затем с парохода на какой-то большой вокзал и, наконец, опять погрузили в железнодорожный вагон, чтобы везти еще куда-то дальше.

Два дня и две ночи вагон мчался за взвизгивавшим паровозом, и двое суток Бэк ничего не ел и не пил. Разозленный, он встречал рычанием попытки проводников приласкать его, и они из мести стали его дразнить. Когда, дрожа от гнева и с пеной у рта, он бросался к прутьям, они над ним потешались и издевались: рычали и лаяли, как самые ужасные собаки, мяукали, хлопали в ладоши и кричали петухами. Он, конечно, знал, что все это глупо, но именно поэтому и считал эти обиды оскорбительными для своего достоинства. Гнев его все нарастал и нарастал. Голод его мучил не особенно сильно, но отсутствие воды заставляло страдать и доводило его ярость до предела. Он был собакой тонкой организации и большой чувствительности: от всех пережитых испытаний он заболел лихорадкой, осложнившейся воспалением распухших горла и языка.

Одно его утешало: не было на нем веревки. Она давала его врагам превосходство. Но теперь, раз ее нет, он им покажет! В другой раз им уже не удастся затянуть ему шею. Это он решил твердо и бесповоротно. Два дня и две ночи он ничего не ел и не пил и за это полное мучений время успел накопить такую злобу, что плохая встреча ждала того, кто первый к нему подойдет… Глаза его налились кровью; он превратился в разъяренного дьявола. Он так изменился за это время, что сам судья, наверное, не узнал бы его, и проводники вздохнули с облегчением, когда сдали его, наконец, с рук на руки на конечной станции Сиэтл.

Четыре человека опасливо пронесли его из фургона в маленький дворик, окруженный высокой стеной. Какой-то толстый человек в красном свитере с широким воротом вышел навстречу и расписался в книге у кучера в получении.

«Новый человек, новый мучитель», – решил Бэк и, дико зарычав, бросился к прутьям клетки.

Человек в красном свитере насмешливо улыбнулся и принес топор и дубину.

– Неужели вы хотите его выпустить? – осведомился кучер.

– Ну разумеется! – ответил человек и подсунул под доску клетки топор.

Тотчас же все четыре человека, внесшие клетку, бросились врассыпную. Быстро вскарабкавшись на высокую стену, они приготовились со своего безопасного места смотреть на интересное представление.

Незнакомец начал рубить топором палки клетки.

Бэк вцепился в затрещавшее дерево, впился в него зубами, рычал, грыз. Где бы ни ударил топор снаружи, он с воем и ворчанием бросался сюда же с внутренней стороны. Он так же бешено старался выбраться из клетки, как, видимо, этого желал для него и человек в красном свитере. Только, в противоположность Бэку, человек был совершенно спокоен.

– Ну-ка, красноглазый черт! – сказал он наконец, когда отверстие увеличилось настолько, что могло пропустить Бэка.

В то же время он бросил топор и взял в правую руку дубинку.

Действительно, Бэк напоминал теперь красноглазого дьявола, весь съежившись для того, чтобы поскорее выпрыгнуть. Шерсть у него встала дыбом, изо рта шла пена, а в налитых кровью глазах горел безумный огонь. Бэк обрушился на человека всей тяжестью своих ста сорока фунтов – ста сорока фунтов чистой ярости и еще насыщенных накопившимися за эти двое суток напряженной страстью и жаждой мести. Но на половине прыжка, в то самое мгновение, как его челюсти уже готовы были схватить жертву, он получил такой удар, который на лету отбросил его. Щелкнув зубами от сильнейшей боли, он стиснул пасть, перекувыркнулся и ударился о землю боком и спиной. Его еще ни разу в жизни не били палкой, и он не понимал, в чем дело. С воем, в котором слышались и лай, и визг, он вскочил и взвился в воздух. И вновь на него обрушился удар, повалив его на землю. На этот раз он понял, что причиной всему этому была дубинка, но его безумная ярость уже не имела границ. Раз десять подряд он бросался вновь и вновь, но дубинка мгновенно подкашивала его и швыряла наземь.

После одного особенно жестокого удара он с трудом поднялся. Он был теперь слишком разбит для того, чтобы снова напасть на человека. Кровь текла у него из носа, пасти и ушей, вся его чудесная шерсть была испачкана кровавой пеной, а он сам едва держался на ногах и бессильно покачивался из стороны в сторону. Тогда человек в красном свитере подошел ближе и спокойно, размеренно нанес ему сокрушающий удар по носу. Вся прежняя боль, которую когда-либо испытывал Бэк, была ничтожной по сравнению с той, что он ощутил теперь. С ревом, напоминавшим львиное рычание, он опять бросился на человека. Но тот, переложив дубинку из правой руки в левую, спокойно схватил его за нижнюю челюсть и стал дергать его взад и вперед. Бэк описал в воздухе полный круг, потом еще полкруга и затем плашмя упал на землю.

В последний раз попытался он броситься на человека. Тот нанес ему невероятно мощный удар, точно приберег его напоследок. Бэк тяжело грохнулся о землю, потеряв сознание.

– А парень-то не дурак! – с восторгом воскликнул один из зрителей на заборе. – Справится с каким угодно псом!.. Молодчина!

– А по-моему, – ответил кучер, влезая на повозку и трогая лошадей, – лучше день и ночь бить камни, да еще и по воскресеньям, чем так колотить животных.

К Бэку вернулось сознание, но не силы. Он лежал там, где упал, и следил глазами за человеком в красном свитере.

– Гм… Отзывается на кличку Бэк, – проговорил человек в красном, читая письмо, которым кабатчик извещал его о собаке в клетке. – Ну-с, Бэк, дружок, – продолжал он веселым тоном, – мы с тобой малость погорячились, но это ничего… Теперь самое лучшее, что мы с тобой можем сделать, это – оставить все, как оно есть. Ты теперь знаешь свою роль, а я – свою. Будь же хорошей собакой – и все пойдет как по маслу. А станешь баловаться, увидишь, что я дурь из тебя выколочу. Понял?

С этими словами он храбро погладил ту самую голову, которую только что немилосердно бил. Бэк невольно отпрянул от прикосновения его руки, но все же не протестовал. Когда человек принес ему воды, он охотно попил, а затем стал жадно пожирать громадный кусок сырого мяса из рук своего недавнего врага.

Он был побежден (это он понял), но воля его не была сломлена. Он узнал раз навсегда, что ему не одолеть человека с дубинкой. Он усвоил этот урок и до конца своих дней не забывал его. Дубинка была для него откровением. Она впервые ввела его туда, где царит первобытный закон, и он принял это как предупреждение. Жизнь открыла ему теперь свою жестокую сторону, и, хотя он был побежден, в нем стала пробуждаться природная звериная хитрость.

Шли дни, прибывали новые собаки: одни, как Бэк, в клетках, другие – на привязи; одни вели себя кротко и покорно, другие – яростно и злобно, как он вначале; и все они до одной на его глазах проходили через такую же выучку у человека в красном. Снова и снова повторялся для Бэка при каждом жестоком укрощении все тот же урок: человек с дубинкой – законодатель, хозяин, которому нужно подчиниться, хотя совсем не обязательно любить его. Бэк не дошел до того, чтобы заглядывать в глаза хозяину либо лизать ему руку, хотя и видел побитых собак, которые это делали. Он видел также, что одна собака, которая не хотела ни смириться, ни подчиниться, была в конце концов убита в борьбе за первенство между человеком и животным.

Время от времени приходили незнакомые люди и кто возбужденно, кто льстиво, на разный манер разговаривали с человеком в красном свитере. В их руках звенели деньги, и они уходили, взяв с собой одну или несколько собак. Бэк удивлялся, куда они уходили, потому что они никогда не возвращались, но страх перед будущим был так силен в нем, что он каждый раз радовался, когда выбирали не его.