Текст книги "Избранные произведения. Том I"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 123 (всего у книги 256 страниц)

Смуглый человек, – это и был Билль Броун, – начал задавать метису обычные вопросы. Ответы свидетеля только подтвердили его первоначальное показание. Кроме того, из допроса выяснилось, что перед убийством несомненно произошла жестокая борьба. Массивный стол был превращен в щепки, табуретка и нары оказались расколотыми пополам, а железная печка лежала, опрокинутая, на полу.

– Я никогда ничего подобного не видел, – сказал Ля Флич, описывая беспорядок в хижине. – Никогда!

Покончив со свидетелем, Броун предоставил Фроне предлагать ему вопросы, причем отвесил ей почтительный поклон. Фрона не осталась в долгу и ответила ему улыбкой. Она считала, что с ним следует поддерживать хорошие отношения. Ей хотелось, главным образом, выиграть время для того, чтобы отец ее успел приехать, и для того, чтобы поговорить с Сэн Винсентом с глазу на глаз и узнать от него все подробности убийства и что произошло на самом деле в минувшую ночь. Поэтому она стала задавать Ля Фличу один вопрос за другим, бесконечный ряд вопросов. Но только два раза ей удалось выяснить сравнительно важные обстоятельства.

– Вы упомянули, что слышали первый выстрел, мистер Ля Флич. Но у здешних хижин толстые стены. Как вы думаете, услыхали бы вы этот выстрел, будь дверь у вас закрыта?

Метис покачал головой, но по глазам его было видно, что он понимает, куда она клонит.

– А если бы дверь хижины Борга была закрыта, могли бы вы расслышать выстрел?

Ля Флич снова отрицательно покачал головой.

– В таком случае, мистер Ля Флич, когда вы говорите о первом выстреле, вы имеете в виду первый выстрел, который вы услышали, а не первый выстрел вообще?

Метис кивнул головой. Фрона установила то, что хотела установить. Впрочем, она не знала, имеет ли эта подробность какое-нибудь значение или нет.

Тогда она начала очень ловко, издали добиваться еще одного признания со стороны Ля Флича. При этом она сознавала, что метис отлично понимает ее намерение.

– Вы говорите, мистер Ля Флич, что было очень темно?

– Ax, да, очень темно.

– Насколько? Откуда вы узнали, что тот человек, с которым вы столкнулись, Джон, а не кто-нибудь другой?

– Джон очень пыхтит, когда бежит. Я хорошо знаю его пыхтение.

– Могли бы вы разглядеть его лицо в темноте?

– О, нет.

– В таком случае, – торжествующим тоном спросила Фрона, – будьте добры объяснить, каким образом вы узнали, что у мистера Сэн Винсента руки в крови?

Метис улыбнулся, показывая ослепительные зубы.

– Каким образом? Я почувствовал теплую кровь на ощупь. А мой нюх, – разве мой нюх не говорит мне о дыме костра в лагере охотников, когда ничего кругом не видно? Разве я не знаю по нюху, в какой норе спрятался заяц или где прошел олень?

И метис с этими словами откинул назад голову и закрыл глаза; лицо его стало совершенно неподвижным и приняло особое напряженное выражение; только ноздри его вздрагивали и раздувались. Этой мимикой он хотел показать, каким образом обоняние помогает ему узнать, что он хочет, когда бездействуют остальные его чувства. Но вскоре он приоткрыл глаза и задумчиво посмотрел на девушку.

– Я почуял кровь на его руках, теплую кровь, горячую кровь, в которой у него были запачканы руки.

– Да, он не врет, он мог учуять кровь! – крикнул кто-то из присутствующих.

Это так подействовало на Фрону, что она невольно кинула взгляд на руки Сэн Винсента и увидела какие-то коричневато-красные пятна на манжетах его фланелевой рубашки.

Когда Ля Флич отошел от стола, Билль Броун подошел к Фроне и протянул ей руку.

– Я должен познакомиться с защитником обвиняемого, – объявил он дружелюбным тоном, просматривая список свидетелей.

– Как вы находите, справедливо ли это по отношению ко мне? – приветливо спросила она. – Ведь мне не дали времени подготовиться к защите. Я ничего не знаю о деле, кроме того, что слышала от ваших двух свидетелей. Не находите ли вы, мистер Броун, – и в голосе у нее зазвучали вкрадчивые, убеждающие нотки, – не находите ли вы, что следовало бы отложить заседание до завтра?

– Гм! – задумчиво произнес Броун, глядя на часы. – Это хорошая мысль. Как-никак уже пять часов. Пора всем разойтись по домам и приняться за приготовление ужина.

Фрона поблагодарила его молча, взглядом, как умеют иногда благодарить женщины, и Броуну этот взгляд означал больше, чем всякие слова.

Он вернулся на место и обратился к присутствующим.

– Представитель обвинения и защитник предлагают ввиду позднего времени и невозможности закончить сегодня дело отложить слушание и назначить следующее заседание на завтра, в восемь часов утра.

– Принято большинством голосов, – объявил председатель. Он встал с места и принялся топить печку: эта хижина принадлежала ему и еще нескольким лицам, и он обычно стряпал для себя и для товарищей.

Глава 27

Когда все вышли из хижины, Фрона повернулась к Сэн Винсенту. Он судорожно, словно утопающий, схватил ее за руку.

– Вы должны мне верить, Фрона! Обещайте, что вы мне поверите!

Фрона вспыхнула.

– Вы сейчас вне себя, – сказала она, – иначе вы не стали бы говорить подобные вещи. Впрочем, я вас не виню, – добавила она более мягким тоном, – тут поневоле начнешь волноваться.

– Да, я сам знаю, – с горечью произнес он, – что я веду себя глупо, но я ничего не могу с собой поделать. Слишком уж натянуты у меня нервы. Смерть Борга сильно на меня подействовала, а тут еще новый ужас – меня считают его убийцей и хотят судить по закону Линча. Простите меня, Фрона, я сам не свой. Само собой разумеется, я не сомневаюсь в том, что вы поверите мне.

– Так рассказывайте же, Грегори, каким образом все это произошло.

– Во-первых, эта женщина, Белла, солгала. Она наверное лишилась рассудка, если решилась дать такое предсмертное показание, особенно после того, как я боролся изо всех сил, защищая ее и Борга. Это единственное объяснение…

– Начните сначала, – перебила его девушка. – Не забудьте, что я вообще ничего не знаю.

Сэн Винсент уселся поудобнее на табуретке, свернул папироску и начал описывать по порядку события минувшей ночи.

– Было, вероятно, около часа ночи. Я вдруг проснулся от того, что кто-то зажег лампу. Я решил, что это Борг, и даже удивился, зачем это он вздумал ночью бродить по хижине; впрочем, я стал тут же снова засыпать, как вдруг меня словно что-то подтолкнуло, и я открыл глаза. В хижине было двое чужих: на обоих были маски и шапки с наушниками, так что я не мог разглядеть их лица и видел только блестевшие сквозь щели глаза. В чем именно дело, я совершенно не понимал. Я сознавал только, что нам всем угрожает какая-то опасность. Я лежал не двигаясь и обдумывал, как мне быть. Револьвер свой я как-то одолжил Боргу, и таким образом у меня не оказалось оружия под рукой. Винтовка моя стояла в углу за дверью. Я решил мгновенно схватить ее. Но не успел я соскочить с нар, как один из незнакомцев повернулся в мою сторону и выстрелил в меня. Это и был первый выстрел, тот, которого не слышал Ля Флич. Во время последовавшей затем схватки дверь хижины открылась, и благодаря этому он услышал остальные три выстрела. Я стоял так близко к незнакомцу и мой прыжок явился настолько для него неожиданным, что он промахнулся и пуля даже не задела меня. Мы сразу же схватились с ним и вместе упали на пол. Это, понятно, разбудило Борга; тогда второй незнакомец принялся за него и за Беллу. Этот второй и убил их, пока первый боролся со мной. Вы слышали показания свидетелей. По беспорядку, царившему в хижине, вы можете себе представить, какая там происходила борьба. Мы катались по полу, налетая на мебель, так что все – стол, табурет, этажерка – падало и ломалось! Ах, какой это был ужас, Фрона! Борг боролся не на жизнь, а на смерть, а Белла старалась помочь ему, несмотря на то что была ранена и громко стонала от боли. Я же не мог никак спасти их. Наконец, я стал одолевать своего противника. Он лежал на спине; я коленями прижал его руки к полу и начал уже душить его, как вдруг второй, покончив с Боргом, набросился на меня. Что я мог сделать? Их было двое против меня, и я уже начал выбиваться из сил. Они отшвырнули меня в угол хижины, а сами убежали. Очевидно, я тут уже совсем потерял голову, потому что погнался за ними, как только немного отдышался, но не догадался захватить оружие. Тут я столкнулся с Ля Фличем и Джоном и… остальное вам известно. Только одного я понять не могу, – и лицо Сэн Винсента выразило полное недоумение, – я никак не могу понять, почему Белла обвиняет в убийстве меня.

И он умоляюще взглянул на девушку. Фрона пожала ему руку в знак сочувствия, но ничего не сказала; она мысленно обдумывала все за и против.

Наконец она тихо покачала головой.

– Да, дело обстоит неважно. Их нужно убедить…

– Но, Боже мой, Фрона, ведь я не виновен! Святым я себя не считаю, но убийцей никогда не был!

– Но не забудьте, Грегори, – сказала девушка, – что не я буду вас судить. К сожалению, вашими судьями будут все те, кто сегодня присутствовал здесь на собрании, и задача в том, чтобы убедить их в вашей невиновности. Главные улики против вас – предсмертное показание Беллы и кровь у вас на рукаве рубашки.

– Весь пол хижины был залит кровью, – горячо воскликнул Сэн Винсент, вскакивая с места. – Буквально залит кровью, говорю я вам! Как же я мог не запачкаться, когда валялся по полу во время этой ужасной схватки! Неужели вы мне не верите…

– Тише, тише, Грегори, успокойтесь. Сядьте. Вы совсем вне себя. Вы сами отлично знаете, что если бы ваша судьба зависела от меня, вы были бы тотчас же оправданы. Но все эти люди… ведь вы знаете психологию толпы… каким образом убедить их в том, что не вы убили Борга? Неужели вы не понимаете? Вы не можете выставить ни одного свидетеля в свою пользу. Слова умирающей будут всегда иметь больше веса, чем какие бы то ни было уверения благополучно здравствующего подсудимого. Можете ли вы объяснить, почему эта женщина решилась солгать перед смертью? Имела ли она причины ненавидеть вас? Сделали ли вы ей или ее мужу какое-нибудь зло?

Сэн Винсент покачал головой.

– Для нас, конечно, это вещь необъяснимая, но ваши судьи и не будут искать объяснений. Для них все дело несомненно и не требует доказательств. Наша задача в том, чтобы доказать обратное. В силах ли мы это сделать?

Грегори опустился на стул с видом полного отчаяния. Голова его склонилась на грудь, и он весь как-то сгорбился.

– В таком случае я пропал!

– Да нет же. Дело обстоит не так уж плохо. Вас не повесят. Положитесь только на меня.

– Но что вы можете сделать? – безнадежным тоном произнес он. – Они взяли правосудие в свои руки и вершат все сами.

– Во-первых, река вскрылась, а это уже большой плюс. Теперь можно каждую минуту ожидать прибытия губернатора и окружных судей, а они явятся вместе с отрядом полиции. Здесь они остановятся несомненно. Кроме того, мы сами можем кое-что предпринять. Река вскрылась, и, если дело примет слишком уж скверный оборот, вы можете спастись бегством: такая вещь не придет в голову никому из наших противников.

– Нет, нет, это невозможно! Что можем мы с вами сделать против такой толпы?

– Но с нами мой отец и Курбертэн. А четверо решительных людей могут, действуя сообща, совершить чудеса. Положитесь на меня и верьте, что все будет хорошо!

И с этими словами она наклонилась к нему, поцеловала его и погладила по голове, но это, по-видимому, ничуть его не успокоило.

* * *

Джекоб Уэлз успел переправиться через пролив задолго до наступления темноты. С ним вместе явились Дэл, Курбертэн и Корлис. Пока Фрона переодевалась в одной из маленьких хижин, предоставленной в ее распоряжение жившими в ней золотоискателями, отец ее занялся больным курьером. Привезенные им депеши оказались чрезвычайно важными, настолько важными, что Джекоб Уэлз несколько раз читал и перечитывал их, и озабоченное выражение долго не сходило с его лица; но когда он вернулся к Фроне, то принял обычный спокойный вид. Сэн Винсент сидел арестованный в соседней хижине, но ему было разрешено свидание с друзьями.

– Дело обстоит неважно, – объявил Джекоб Уэлз, прощаясь на ночь. – Впрочем, будьте покойны, Сэн Винсент, как бы плохо ни было, я даю вам слово, что не допущу вашей казни, если только я не утерял своего прежнего влияния. Я уверен, что не вы убили Борга, – вот вам в том моя рука.

– Каким длинным мне кажется сегодняшний день, – сказал Корлис, когда провожал Фрону до ее хижины.

– А завтрашний покажется еще длиннее, – устало ответила она. – Мне так хочется спать!

– Вы храбрая маленькая женщина, и я горжусь вами, – ответил Корлис, разглядывая в полумраке – было уже десять часов – льдины, плывшие мимо по реке, словно призраки. – А сейчас, когда у вас беда, можете на меня рассчитывать; для вас я готов на все.

– На все? – переспросила девушка слегка дрогнувшим голосом.

– Будь я героем из мелодрамы, я сказал бы: «Даже на смерть!». Но так как я на эту роль не претендую, то просто повторю: «На все».

– Какой вы хороший, Вэнс, мне никогда не отплатить…

– Шшш… Я своих услуг не продаю. Ведь любовь, если я не ошибаюсь, и есть служение.

Фрона посмотрела на него долгим взглядом. Лицо ее выражало мягкое удивление, но в душе она ощущала какую-то тревогу; все события минувшего дня, а за ними и все этапы ее знакомства с Корлисом вдруг всплыли перед ней.

– Верите ли вы в дружбу? – произнесла она наконец. – Мне хотелось бы, чтобы мы с вами всегда оставались добрыми друзьями, чтобы между нами были тесные, приятельские отношения.

Фрона сама понимала, что эти слова не вполне выражают то, о чем она мечтала. Но когда Вэнс отрицательно покачал головой, она почувствовала какую-то непонятную ей самой радость.

– Дружба? – спросил он. – Ведь вы знаете, что я вас люблю!

– Да, – тихо ответила она.

– Боюсь, что вы плохо знаете психологию мужчин. Поверьте мне, что мы не из такого теста слеплены. Дружба? Разрешение прийти с холода и погреться у вашего очага? На это я согласен. Но приходить к вам греться, если около вас сидит другой? Нет! Если мы друзья, то я должен радоваться вашему счастью; а неужели вы думаете, что я был бы в состоянии видеть вас с ребенком на руках, – с ребенком от другого, – с ребенком, которого я мог бы, при других обстоятельствах, назвать своим? Видеть, как в глазах этого ребенка отражается душа другого, как он смеется его смехом? Неужели вы думаете, что я мог бы радоваться вашему счастью? Нет, нет, любовь не может быть скована дружбой!

Фрона дотронулась до его руки.

– По-вашему, я не прав? – спросил он, удивленный ее странным выражением.

Фрона тихо всхлипывала.

– Вы переутомились и переволновались. Поэтому покойной ночи. Вам надо поскорее лечь спать.

– Нет, нет, подождите! – она остановила его. – Нет, нет; я такая глупая. Вы правы, я переутомилась. Но вот что, Вэнс, у нас много дела. Мы должны выработать план действий на завтра. Войдите сюда. Там совещаются мой отец и Курбэртен; если случится то, чего мы опасаемся, то нам четверым предстоит совершить большие дела.

* * *

– Немного театрально, – сказал Джекоб Уэлз после того, как Фрона, кратко обрисовав общий план действий, объяснила каждому, в чем его задача. – Но имеет шансы на успех именно благодаря тому, что никто этого ожидать не будет.

– Настоящий государственный переворот, – определил барон. – Великолепно. Ах! Я весь горю при одной мысли. «Руки вверх!», – крикну я вот так, с самым свирепым видом.

– А что если они не захотят поднять руки вверх? – выразил он опасение, обращаясь к Джекобу Уэлзу.

– Тогда стреляйте. Всегда выполняйте свои угрозы, когда стоите с пистолетом в руках, Курбертэн. Это рекомендуется всеми авторитетами.

– А на вашей ответственности, Вэнс, будет «Ля Бижу», – продолжала Фрона. – Отец считает, что завтра река совсем очистится от льда, если только ночью не образуется где-нибудь затор. Лодка должна находиться наготове, у самого берега, как раз против двери хижины. Разумеется, вы не будете знать, что происходит, покуда не выбежит Сэн Винсент. Тогда забирайте его скорее в лодку и везите в Даусон. Поэтому я сейчас не только пожелаю вам спокойной ночи, но и прощусь с вами: утром, может быть, не удастся.

– Сначала плывите по левому рукаву реки, покуда не дойдете до поворота, – посоветовал Джекоб Уэлз, – а там проберитесь между островами в правый, в нем течение быстрее. Ну а теперь ступайте и скорей забирайтесь под одеяло, ведь до Даусона семьдесят миль, а вам придется домчаться туда одним духом.

Глава 28

Когда Джекоб Уэлз на следующий день явился на общее собрание золотоискателей и выразил свой протест против его незаконных действий, все присутствующие отнеслись к нему с должным уважением. Он объявил, что, хотя в старые времена, когда в стране не было установлено правосудие, подобные собрания являлись вполне законными, теперь это время миновало; теперь, утверждал он, существуют законы, которым все обязаны подчиняться. Королевское правительство доказало, что оно в состоянии поддержать порядок; поэтому совершенно недопустимо, чтобы частные лица присваивали себе его функции. Это будет возвращением к прежней анархии, к тому мраку, из которого страна только что начала выходить. Больше того, подобное присвоение функций законной власти является преступным действием. Наконец Джекоб Уэлз совершенно спокойно, в очень сдержанных выражениях, но твердо и определенно заявил, что если собрание примет какие-нибудь серьезные меры, то он первый донесет на всех присутствующих и примет самое активное участие в их преследовании. В заключение он внес предложение арестовать обвиняемого до прибытия территориальных судей и на этом разойтись. Но предложение его было сразу же отвергнуто, даже без прений.

– Вот видите, – сказал Сэн Винсент Фроне. – Все потеряно!

– Ничего подобного. Слушайте!

И она быстро рассказала ему придуманный накануне проект. Слушал ее он вяло: он был так подавлен, что ее подъем не мог передаться ему.

– Это безрассудная попытка, – заключил он, дослушав девушку.

– А если сидеть сложа руки, вас повесят, – ответила она с задором. – Неужели вы не попытаетесь бороться за свою жизнь?

– Попытаюсь, – ответил он упавшим голосом.

Первыми выступили в качестве свидетелей два шведа; они рассказали про инцидент с корытом, когда на Борга нашел один из его обычных припадков бешенства. Несмотря на всю свою незначительность, инцидент этот стал казаться важным, когда его начали рассматривать в связи с последующими событиями. Инцидент этот открывал широкое поле воображению. Важно было не то, что говорилось, а то, что подразумевалось. Все эти люди, даже самые неотесанные, достаточно хорошо знали жизнь, чтобы понять все значение этого случая – весьма обыкновенного, будничного, но имевшего лишь одно объяснение. Пока свидетели давали свои показания, среди слушателей не один многозначительно покачал головой, а соседи начали перешептываться между собой.

За шведами один за другим выступили еще человек шесть. Эти люди внимательно осматривали места, где было совершено преступление, и тщательно обследовали весь островок; все они сходились на том, что нигде не удалось найти ни малейшего следа тех двух лиц, о которых упоминал в своих показаниях обвиняемый.

К удивлению Фроны, после них выступил Дэл Бишоп. Она знала, что он недолюбливает Сэн Винсента, но не могла себе представить, какие относящиеся к делу данные он может сообщить. Его привели к присяге, затем спросили о его возрасте и национальности, а также о том, чем он занимается.

– Золотоискатель, – ответил он.

Тогда Билль Броун обратился к нему с вопросом:

– Мистер Бишоп, насколько нам известно, вы близко знаете подсудимого. Будьте добры дать в общих чертах его характеристику.

Широкая улыбка появилась на лице Дэла.

– Во-первых, он любит ссориться…

– Стойте! Я протестую!

Подсудимый вскочил на ноги и стоял, весь дрожа от гнева.

– Я не позволю вам играть моей жизнью! Вы привели сюда какого-то сумасшедшего, которого я видел всего раз и жизни, и хотите, чтобы он охарактеризовал меня!

Золотоискатель повернулся к нему.

– Ах, так вы не знаете меня, Грегори Сэн Винсент?

– Не знаю, – холодно ответил Сэн Винсент, – совершенно не знаю вас, друг мой.

– Какой я вам друг! – воскликнул мгновенно вспыливший Дэл.

Но Сэн Винсент, не обращая на него внимания, повернулся к присутствующим.

– Я видел этого человека всего один раз в жизни, да и то в течение нескольких минут. Это было в Даусоне.

– Ну, так вы сейчас еще кое-что вспомните, – насмешливо ответил Дэл, – поэтому вы пока помолчите и дайте мне договорить. Я прибыл сюда вместе с подсудимым в восемьдесят четвертом году.

Сэн Винсент посмотрел на свидетеля с внезапным интересом.

– Да, мистер Грегори Сэн Винсент. Я вижу, что у вас память начинает проясняться. Я тогда носил бакенбарды и назывался Броуном, Джо Броуном.

Он злобно усмехнулся, а подсудимый впал в прежнее безучастное состояние.

– Это правда, Грегори? – шепотом спросила Фрона.

– Как будто бы начинаю припоминать, – пробормотал Сэн Винсент. – Впрочем, не знаю… Нет, это абсурд… Тот наверное умер!

– Так это было в восемьдесят четвертом году, вы говорите, мистер Бишоп? – нетерпеливо спросил Билль Броун.

– Да. В восемьдесят четвертом. Он был газетным корреспондентом и совершал путешествие вокруг света, через Аляску и Сибирь. А я только что дезертировал в Ситке с китоловного судна, оттого-то я и щеголял под чужой фамилией. И я нанялся к нему за сорок долларов в месяц на всем готовом. Ну-с, а он со мной поругался…

При этих словах кто-то из публики фыркнул, насмешливое настроение передалось другим, и среди присутствующих стали раздаваться все громче и громче презрительные восклицания. Даже Фрона и Дэл невольно улыбнулись. Один подсудимый хранил серьезный вид.

– Кроме того, он поругался в Дайе со старым Анди, и с Джорджем, вождем чилькутов, и с фактором в Пелли. Везде, по всему пути, у него происходили ссоры. Из-за него и у нас постоянно бывали неприятности, главным образом из-за женщин. Он вечно с бабами возился…

– Господин председатель, я выражаю протест, – Фрона встала с места и заговорила очень сдержанно и спокойно, даже румянец не вспыхнул на ее лице. – Любовные похождения мистера Сэн Винсента не имеют никакого отношения к делу; упоминать о них вовсе не представляется необходимым. Кроме того, никто из присутствующих не безгрешен в этом отношении и потому подобный допрос свидетеля вряд ли вызывается одним желанием пролить свет на настоящее дело. Поэтому я прошу, чтобы представитель обвинения ограничился относящимися к делу вопросами.

Но тут вмешался Броун. На его лице, когда он говорил, играла приторная, самодовольная улыбка.

– Господин председатель, я охотно согласился бы исполнить просьбу защитника. Все обстоятельства, которые были до сих пор выяснены, являются весьма существенными и относящимися, безусловно, к делу. Те факты, которые мы в настоящее время стараемся выяснить, также существенны и также относятся к делу. Мистер Бишоп – наш главный свидетель, и все его показания являются крайне важными. Не следует забывать, что у нас нет прямых улик. Очевидцев убийства Джона Борга не было. У нас есть лишь улики косвенные. Поэтому необходимо выяснить мотивы преступления, а для этого нужно разобраться в личности подсудимого. Именно это я и намерен сделать. Я хочу доказать, что это испорченный, развратный человек и что именно эти свойства довели его до возмутительного преступления, достойного смертной казни. Я хочу сказать, что он – отъявленный лжец, что ни одному слову его нельзя верить, что он неспособен говорить правду. Вот что я стремлюсь доказать и сплести убийственную цепь всех фактов, которые выяснятся на суде, – сплести ту веревку, на которой мы его повесим, не дожидаясь, чтобы солнце вновь зашло и взошло. На этом основании я прошу, господин председатель, чтобы свидетелю было разрешено продолжать свои показания.

Председатель высказался против мнения Фроны, и ее предложение было отвергнуто большинством голосов; Билль Броун кивком пригласил Дэла продолжать.

– Как я уже говорил, – снова начал золотоискатель, – у нас из-за него пошли неприятности. Вот вам пример: мне всю жизнь приходится иметь дело с водой, – видно, такая уж мне судьба выпала, – но чем ближе я сталкиваюсь с этой стихией, тем хуже с ней лажу. Сэн Винсент отлично знал это; кроме того, он сам умеет прекрасно грести; тем не менее, он позволил мне спуститься одному по Бокс-Каньону, а сам обошел кругом, сухим путем. В результате у меня лодка опрокинулась, пропала половина вещей и весь табак. А он еще свалил всю вину на меня. После этого у него вышла история с индейцами, живущими у озера Ле Барж. Они чуть-чуть не прикончили нас обоих.

– А из-за чего вышла эта история? – перебил Билль Броун.

– Из-за хорошенькой скво, которая слишком ласково на него взглянула; потом, когда мы благополучно удрали, я прочел ему лекцию насчет женщин вообще и индейских скво в частности, и он дал мне слово в будущем вести себя прилично. А потом он опять влопался в историю с племенем Малых Лососей. Тут уж он был умудрен опытом и действовал хитро, и я долго ни о чем не подозревал, но потом догадался. Он уверял, что шаман его за что-то невзлюбил; но я-то хорошо знаю, что шаманы бесятся главным образом, если затрагивают их женщин; вообще, судя по всему, тут была замешана баба. Когда я попробовал было вразумить его, чисто по-отечески, он разозлился; пришлось мне высадиться с ним на берег и отколотить его. Тогда он разобиделся на меня, стал угрюмым и все молчал. Только когда мы добрались до Оленьей Реки, он повеселел; там стояли лагерем сиваши, которые пришли сюда ловить лососей. Но он все время имел зуб против меня, только я этого тогда не знал, а он только и думал о том, как бы ему от меня улизнуть. А что он умеет нравиться женщинам, этого отрицать нельзя. Только свистнет, они все к нему бегут, как собачки. Замечательная способность! У индейцев из племени Оленя была одна скво – прехорошенькая, но презлющая бабенка. Пожалуй, одна Белла могла с ней сравняться. Наверное, он с ней перемигнулся: что-то уж очень долго он торчал у индейцев в лагере. Будучи весьма неравнодушным к женскому полу…

– Довольно, мистер Бишоп, – перебил Дэла председатель. Он все время наблюдал за Фроной, но не мог ничего прочесть на ее лице, так хорошо она владела собой. Но вдруг он заметил, что рука девушки все время судорожно сжимается и разжимается, выдавая волнение, которое она так хорошо умела скрыть. – Довольно, мистер Бишоп. – Хватит с нас рассказов про разных скво.

– Прошу вас, не перебивайте свидетеля, – учтиво вставила Фрона. – Его показания являются, по-видимому, крайне важными.

– А вы разве знаете, о чем я собираюсь говорить? – с возмущением спросил Дэл, обращаясь к председателю. – Ведь не можете угадать! Ну, так заткнитесь. Сейчас я сам себе хозяин.

Билль Броун вскочил с места, желая предупредить возможную драку, но председатель сдержался, и Бишоп продолжал.

– Я уже давно покончил бы со всей историей и про скво, и про все прочее, если бы вы все время не перебивали меня. Ну, так вот: как я уже говорил, Сэн Винсент все думал о том, как бы ему от меня улизнуть, и улучил минуту да и хвать меня прикладом ружья по башке; потом он втолкнул скво в лодку и давай грести. Вы помните, что творилось здесь, на Юконе, в восемьдесят четвертом году? А он меня бросил одного, в тысяче миль от всякого жилья, без вещей, без оружия. Мне удалось чудом выбраться оттуда, да и он благополучно улизнул; каким образом, это уже к делу не относится. Вы все слышали про его приключения в Сибири; ну, и я, – тут Дэл сделал многозначительную паузу, – тоже кое-что знаю.

Он сунул руку в карман и вытащил оттуда книгу в потрепанном кожаном переплете, очень старинную, судя по виду.

– Я достал эту книжку у одной старухи, жены Пита Уиппля, Уиппля из Эльдорадо. Там говорится про ее прадеда или двоюродного деда, что ли. Нет ли тут кого-нибудь, умеющего читать по-русски? Тогда мы могли бы узнать все подробности путешествия этого человека по Сибири. Впрочем, кажется никого нет…

– Курбертэн! Он знает русский язык! – крикнул кто-то из присутствующих.

Тотчас же толпа расступилась, и маркиза вытолкнули вперед, несмотря на его протесты.

– Знаете этот язык? – спросил Дэл.

– Да, но так мало, так плохо, – стал отнекиваться Курбертэн. – Это было так давно. Я все забыл.

– Валяйте. Мы не станем строго критиковать.

Дэл сунул книжку в руки Курбертэну. Она была открыта на титульном листе.

– Сколько времени у меня руки чешутся при взгляде на нее! Давно уж мне хотелось напасть на ученого вроде вас, – радостно объявил Дэл. – Ну уж теперь вы мне в лапы попались, и вам от меня не отвертеться! Валяйте!

Курбертэн начал читать, запинаясь: «Дневник отца Якутского, содержащий краткий отчет о его жизни в бенедиктинском монастыре в Обдорске и подробное описание его чудесных приключений во время его пребывания в Восточной Сибири, среди племени Оленя».

Прочитав заглавие, маркиз остановился, словно выжидая дальнейших инструкций.

– Скажите нам, где и когда была напечатана эта книга, – приказал Дэл.

– В Варшаве, в тысяча восемьсот седьмом году.

Золотоискатель, торжествуя, обернулся к присутствующим.

– Слышали? Прошу запомнить. В тысяча восемьсот седьмом году!

Курбертэн начал читать первую страницу.

– «Во всем виноват был Тамерлан», – прочел он, невольно употребляя выражения, уже много раз им слышанные.

При первых его словах Фрона побледнела, и бледность так и не сходила с ее лица до самого конца чтения. Один раз она взглянула на отца, но он, к счастью, смотрел в другую сторону. Ей стало легче, очень уж тяжело ей было бы встретиться с ним взглядом. Зато она не обращала ни малейшего внимания на Сэн Винсента, хотя чувствовала, что он смотрит на нее, не отрывая глаз; но он мог видеть только ее бледное, ничего не выражающее лицо.

«Когда Тамерлан прошелся по Восточной Азии, предавая все на своем пути огню и мечу, – медленно читал Курбертэн, – государства распадались, города предавались разрушению, а народы рассеивались, словно… словно степная пыль. Одно многочисленное племя было изгнано из своей родины. Спасаясь от завоевателей… нет, от бешеной ярости завоевателей, – беглецы удалились в Сибирь, направляясь все дальше и дальше на северо-восток, от них и пошли те монгольские племена, которые ныне населяют прибрежье Ледовитого океана».

– Пропустите несколько страниц, – посоветовал Билль Броун, – и читайте только отдельные выдержки. Не можем же мы сидеть тут всю ночь…

Курбертэн повиновался.

«На побережье живут эскимосы; они отличаются веселым и миролюбивым нравом. Они сами себя называют Укилионами, что значит Люди Моря. У них я купил собак и пищи. Но они находятся в подчинении у чо-чуэнов, которые живут далеко от берега и известны под названием племени Оленя. Чо-чуэны свирепы и воинственны. Как только я стал удаляться в глубь страны, они напали на меня, отняли все мое имущество и превратили меня в своего раба».