Текст книги "Избранные произведения. Том I"

Автор книги: Джек Лондон

Утро было чудесное, раннее лето в Калифорнии! Над дремлющими полями не слышалось даже дуновения ветерка, перекликались перепела и жаворонки. Воздух был насыщен опьяняющим дыханием сирени, и, когда Грэхем ехал вдоль сиреневых изгородей, он услышал гортанное ржание Горного Духа и серебристый ответ Принцессы Фозрингтон.

Почему он здесь верхом на лошади Дика Форреста, спрашивал себя Грэхем. Почему он до сих пор не едет на станцию, чтобы успеть на отмеченный им в расписании поезд? Он ведь не привык к такой нерешительности, размышлял он с горечью. «Но… – и при этой мысли все в нем загоралось огнем: – Жизнь человеку дана одна, а эта женщина – единственная в мире».

Он посторонился, чтобы пропустить стадо ангорских коз; их было несколько сот, все самки. Пастухи-баски гнали их медленно, с частыми передышками, потому что при каждой был маленький козленок. За оградой паслось много кобыл с новорожденными жеребятами, и была минута, когда Грэхем едва успел свернуть на боковую дорожку, чтобы избежать столкновения с тридцатью годовалыми жеребцами, которых переводили с одного пастбища на другое. Их волнение передалось всем обитателям этой части имения, и воздух наполнился резким лошадиным ржанием, призывным и ответным, а Горный Дух, выведенный из себя одним видом и голосами стольких соперников, носился как бешеный по загону, снова и снова провозглашая своим трубным голосом, что другого такого мощного и поразительного коня, как он, не бывало, нет и не будет никогда во всем лошадином царстве.

К Грэхему с боковой дорожки неожиданно выехал Дик на Фурии. Лицо у него сияло от восторга перед бурей страстей, разыгравшейся в подвластном ему животном мире.

– Вот она, плодовитость, – нараспев воскликнул он, здороваясь и сдерживая свою золотисто-рыжую, гнедую кобылу; но она плясала и гарцевала, злобно скаля зубы, то стараясь укусить ногу Форреста или Грэхема, то роя копытами землю, то с досады на свое бессилие брыкаясь задней ногой по воздуху.

– Сильно, однако, эта молодежь разозлила Горного Духа, – засмеялся Дик. – Вот, послушайте, что говорит его песня:

«Внемлите! Я – Эрос. Я попираю копытами холмы, мой зов заполняет все широкие долины! Кобылы слышат меня и волнуются на своих мирных пастбищах, ибо они меня знают. Трава растет все роскошнее и роскошнее, земля наливается, наливаются и деревья. Пришла весна – весна моя. Я здесь властелин, я царствую над весной. Кобылы помнят мой голос, как до них помнили их матери. Внемлите! Я – Эрос, я попираю копытами холмы, а широкие долины возвещают о моем приближении своим эхом!»

Глава 19

После отъезда миссис Тюлли Паола свою угрозу исполнила и наводнила дом гостями. Казалось, она вспомнила всех, кого уже давно следовало пригласить, и автомобиль, выходивший к поездам на станцию за восемь миль, редко возвращался пустым. Наезжали певцы, музыканты, художники, множество девиц с целой свитой молодых людей, мамаши, тетки и другие пожилые дамы. Все они внесли оживление в Большой дом, постоянно организовывались экскурсии. А Грэхем задавал себе вопрос, не нарочно ли позвала Паола весь этот народ? Что до него, то он окончательно забросил работу над книгой и проводил каждое утро в плавании, катании верхом и весело развлекался вместе с неугомонной молодежью.

Ложились поздно, вставали рано; Дик, который обычно строго соблюдал свои правила и не выходил к гостям раньше двенадцати часов, как-то просидел в бильярдной за поккером целую ночь. Грэхем тоже играл, а к утру был вознагражден неожиданным посещением Паолы; она созналась, что провела «белую» ночь, хотя вид у нее был свежий и по цвету лица невозможно было догадаться, что ни минуты не спала. Грэхем должен был сделать над собой усилие, чтобы не слишком часто смотреть на нее, пока она готовила шипучие смеси для освежения и подкрепления уставших игроков. Затем она уговаривала их сыграть последнюю партию и пойти выкупаться перед завтраком.

Теперь Паола никогда не оставалась одна. Грэхему приходилось только бывать с ней на людях. Молодежь беспрерывно танцевала танго и другие модные танцы, но она танцевала редко и всегда только с юнцами. Но как-то раз она согласилась пройтись с ним в старомодном вальсе.

– Полюбуйтесь на предков в допотопном танце, – шутливо бросила она молодежи, выступая по паркету; и все действительно остановились и стали смотреть на них. Выйдя на середину зала, они сразу же приноровились друг к другу. Грэхем уже раньше уловил в ней исключительную чуткость, делавшую ее незаменимым товарищем в любой игре, и сейчас она совершенно естественно подчинилась его инициативе: казалось, что по залу плывет один сложный живой организм, действие которого безукоризненно. Не прошло и нескольких минут, как они усвоили плавный ритм, и Грэхем почувствовал, что Паола вся отдалась вихрю танца; тогда они пустились на разные ритмические варианты – паузы, синкопы, повороты, глиссады, и, хотя ноги их от пола не отрывались, Дик очень точно выразил общее впечатление: «плывут! парят!». Звучал «Вальс Саломеи», и по мере того, как затихали и замедлялись звуки музыки, замирал и их танец, и наконец они остановились.

Слова, аплодисменты значения уже не имели. Они разошлись молча, ни разу не взглянув друг на друга. Дик поучал молодежь:

– Ну, юнцы, скороспелки и всякая мелюзга, видите, как мы, старики, танцевали! Я, конечно, не против новых танцев. Они великолепны. Но все же не мешало бы и вам поучиться прилично вальсировать. А то ваш вальс – один позор. Мы, старики, как-никак кое-что умели, что и вам бы не помешало.

– Например? – спросила одна из девиц.

– А вот я скажу. От молодого поколения несет газолином, но это ничего…

Крики негодования заглушили его голос.

– И от меня несет, я отлично знаю, – продолжал он, – но вы совершенно забыли прежние добрые, честные способы передвижения. Из вас, милые барышни, ни одна не сможет одолеть Паолу в ходьбе, вас же, юноши, мы с Грэхемом загоняем так, что вам будет одна дорога – в больницу! Я отлично знаю, что вы здорово разбираетесь в машинах и умеете одеваться так, что и королеве угодите. Но ни один из вас не умеет как следует ездить верхом на настоящей лошади. А чтобы править парой добрых рысаков – где уж вам! А много ли вас, желторотых, так бойко маневрирующих по бухте на моторных лодках, станет у руля старомодного шлюпа или шхуны и выйдет в открытое море?

– Ну, так что же! Так или иначе, но мы попадаем, куда нам надо, – возражала все та же девица.

– Этого я не отрицаю, – ответил Дик, – но у вас не всегда красиво выходит. Вот, например, никто из вас на такое не способен: Паола, с вожжами в руках, держа ногу на тормозе, придерживает бешеную четверку лошадей на крутом спуске с горы.

Как-то раз, в жаркое утро, под прохладными сводами длинной крытой веранды, Грэхема, сидевшего за чтением, окружило человек пять гостей; Паола была с ними. Когда они поговорили и отошли, он вернулся к своему журналу, и чтение его так поглотило, что он не заметил, как все кругом затихло. Он поднял глаза. Все ушли, кроме Паолы. Он слышал смех, доносившийся с дальнего края длинной веранды. Но Паола! Он перехватил ее взгляд, прямой, обращенный прямо на него. В нем таились сомнения, вопрос, почти страх; и все же в это мгновение он успел заметить, что это был взгляд испытующий и, как подсказало ему воображение, взгляд человека, заглядывающего в только что раскрывшуюся перед ним книгу судьбы. Веки ее дрогнули, и она густо покраснела. Дважды она хотела заговорить, но, как бы захваченная врасплох, она явно не знала, что сказать. Грэхем вывел ее из тягостного состояния, заговорив совершенно спокойно:

– Знаете, я только что читал хвалебную оценку де Врие деятельности Лютера Бербанка, и мне кажется, что Дик в мире домашних животных играет такую же роль, как Бербанк в растительном мире. Вы с ним творите жизнь, как бы своими руками лепите новые, полезные и прекрасные формы.

Паола, успевшая к этому времени овладеть собой, рассмеялась.

– Боюсь, – непринужденно продолжал Грэхем, – что, когда я вижу, что вами достигнуто, мне остается только оплакивать даром истраченную жизнь. Почему же я ничего не создавал? Я очень вам завидую.

– Мы действительно ответственны за рождение множества живых существ, – сказала она, – дух замирает от одной мысли об этой ответственности.

– У вас тут действительно все так и дышит плодовитостью, – улыбнулся Грэхем. – Цветение никогда и нигде раньше не производило на меня такого впечатления. Здесь все преуспевает и множится.

– Ах, вот что! – вдруг воскликнула Паола, как бы вспомнив что-то. – Я покажу вам моих золотых рыбок, я ведь их также развожу и тоже с коммерческой целью. Я снабжаю торговцев Сан-Франциско редчайшими видами и даже отправляю в Нью-Йорк; я самым серьезным образом зарабатываю деньги и хочу сказать, что получаю доход. Это видно из книг Дика, а он аккуратный бухгалтер. Вы у него не найдете ни молоточка, не внесенного в инвентарь, ни подковы, не указанной в книге расходов. Вот почему у него так много бухгалтеров! У нас дошли до того, что стоимость рабочего часа ломовой лошади вычислена с точностью до одной тысячной цента.

– Вернемся к вашим золотым рыбкам, – напомнил Грэхем, раздраженный постоянным упоминанием о Дике.

– Так вот, Дик заставляет своих бухгалтеров с такой же точностью контролировать и мои операции с золотыми рыбками. Мой счет учитывает каждый рабочий час, использованный на них в доме или в имении, вплоть до почтовых марок и письменных принадлежностей. Я плачу проценты за помещение, он берет с меня даже за воду, как будто я квартиронаниматель, а он городская водопроводная компания. При этом мне все же начисляется до десяти процентов прибыли, а иногда и до тридцати, но Дик смеется и утверждает, что если вычесть содержание управляющего, то окажется, что я зарабатываю очень мало, если не работаю в убыток, потому что на такую маленькую прибыль мне не нанять дельного управляющего. И все же, благодаря именно таким методам, Дик преуспевает в своих предприятиях. Он никогда ничего не начинает, не уяснив заранее до малейшей детали, что именно он желает получить, разве только, когда он задумает просто провести эксперимент.

– Да, он действует только наверняка.

– Я никогда не видела человека, столь уверенного в себе, – с жаром подхватила Паола, – и никогда не знала человека, действительно имевшего на это такое право, как он. Я его хорошо знаю. Он гений, но не в обычном смысле слова: он уравновешен и нормален, что несовместимо с гениальностью. Такие люди встречаются реже, и они выше гениев. Я думаю, что Авраам Линкольн был человеком такого типа.

– Должен признаться, что не совсем улавливаю вашу мысль, – сказал Грэхем.

– Ну, я, конечно, не хочу сказать, что Дик так же велик, как Линкольн, – торопливо продолжала она. – Дик, конечно, чудесный человек, но не в этом дело. Они схожи своей уравновешенностью, нормальностью, отсутствием блеска. Возьмите меня, я – то, что принято называть гением. Я никогда не знаю, как и почему у меня выходит то, что я делаю. Так я создаю эффекты в музыке, так же и ныряю. Хоть убейте, а я не объясню, как я ныряю, как делаю мертвую петлю, а Дик, наоборот, никогда ничего не делает, если заранее не знает, как ему за это взяться. Он все делает обдуманно и спокойно. Он вообще чудо, но никогда и ни в чем он не совершал ничего чудесного, выдающегося. Я-то его знаю. Ни в одном виде спорта он не установил рекорда, ни разу не был чемпионом. Но и посредственностью он также никогда не был. Такой он во всем. Он – точно цепь, все звенья которой выкованы совершенно одинаково, нет ни более массивного кольца, ни более слабого.

– Боюсь, что я похож на вас, – сказал Грэхем. – Я тоже – существо более обыденное, менее крупное в том, что вы называете гением. Я тоже при случае загораюсь и способен на многое такое, о чем никогда и не думал. И не считаю ниже своего достоинства склониться перед тайной.

– Дик ненавидит тайну. Ему недостаточно знать – «как». Он всегда пытается понять и «почему». В тайне он видит вызов. Она действует на него, как красный лоскут на быка. Так его и тянет сорвать все покровы, вырвать сердце у тайны, узнать – «как» и «почему», чтобы тайны больше не существовало, чтобы тайна стала фактом, подлежащим обобщению и научно доказываемым.

В назревавшем положении многое было сокрыто от самих трех действующих лиц. Грэхем не знал, с какими отчаянными усилиями Паола пытается не отрываться от мужа, занятого по горло тысячей планов и проектов и все реже появлявшегося среди гостей. К завтраку он выходил, но потом снова возвращался к себе и редко участвовал в прогулках. Правда, Паола знала, что он получает множество длинных шифрованных телеграмм из Мексики и что дела на рудниках осложнились. Она видела многих агентов и представителей иностранного капитала в Мексике, которые часто неожиданно приезжали для совещания с Диком. Он жаловался, что они отнимают у него самые драгоценные часы, но не объяснял, по каким именно делам они приезжают.

– Как бы мне хотелось, чтобы ты не был так занят, – вздохнула она как-то утром, сидя у него на коленях, когда ей удалось ровно в одиннадцать часов застать его одного.

Правда, он не был совсем свободен: из-за нее бросил диктовать письмо на диктофон, а вздохнула она из-за осторожного покашливания Бонбрайта, уже входившего с новой пачкой телеграмм.

– Поедем с тобой сегодня днем одни, бросим всю компанию, я буду править Дадди и Фадди, – взмолилась она.

Он покачал головой и улыбнулся.

– Ты увидишь за завтраком любопытную компанию, – пояснил он, – никому не говори, но тебе мне хочется рассказать. – Он понизил голос, и Бонбрайт деликатно отошел в другой угол комнаты. – Нефтяники из «Тэмпико»; лично Сэмюэл – президент «Насиско» и Уншаар – большая шишка, тот самый, который организовал покупку железной дороги на Восточном побережье, чтобы лишить «Насиско» всякой поддержки, затем Матьюссон, представитель палмерстоновских интересов, по эту сторону Атлантического океана, ты, верно, помнишь всю эту английскую компанию, которая боролась с «Насиско» и с Пирсоном, да еще несколько человек. Понимаешь, как плохи дела в Мексике, раз все они забыли о своих распрях и собрались на совещание. И это все нефтяники, а я там тоже участвую, и они хотят использовать мои рудники. В воздухе нависло что-то грозное, и нам надо сплотиться и действовать дружно или бросить все дела в Мексике. Сознаюсь, я нарочно устранился, а теперь заставил их всех приехать ко мне на поклон, ведь тогда, три года тому назад, они готовы были потопить меня.

Он ласкал ее, целовал, называл нежными именами, но она видела, как глаза его нетерпеливо ищут фонограф с неоконченным письмом.

– Итак, – заключил он, крепче прижимая ее к себе, но тем самым, как ей показалось, намекая на то, что ей пора уходить. – Вот чем придется заняться днем. Долго никто из них не останется, они все уедут до обеда.

Она как-то необычно резко соскользнула с его колен, освободилась из объятий и стояла перед ним, выпрямившись, со сверкающими глазами, с побледневшими щеками, с полным решимости лицом, точно собираясь сказать нечто чрезвычайно важное, но тут позвонил телефон, и он потянулся к трубке.

Паола вся как-то поникла, неслышно вздохнула, а, выходя из комнаты, видела, как Бонбрайт торопливо подходил к столу с телеграммами, и тут же услышала слова мужа:

– Это невозможно! Так или иначе он обязан найти выход из положения, или дела кончены. Какой там договор! Будь дело только в нем, он, конечно, мог бы его нарушить, но он забыл об очень интересной переписке, которая у меня вот тут. Да, да, она представит интерес для любого суда. Я пришлю вам всю пачку и эти вырезки сегодня к пяти часам. И скажите ему от меня, что, если только он попытается проделать эту штуку, я его согну в бараний рог. Не пройдет и года, как ему придется распродавать свои пароходы… Да… Алло! Вы слушаете? Разыщите-ка эту справку. Я убежден, вы увидите, что Междуштатный коммерческий комитет может его прихлопнуть по двум статьям.

Ни Грэхем, ни Паола не понимали, что Дик, проницательный, умный Дик, умевший видеть и ощущать еще не случившееся и строить догадки и гипотезы из неуловимых оттенков и намеков, подтверждаемых лишь последующими событиями, уже почуял то, что еще не случилось, но что могло случиться. Он не слышал кратких знаменательных слов Паолы у коновязи; он не видел, как Грэхем перехватил ее глубокий, ищущий взгляд, устремленный на него с веранды. Дик ничего не слышал и мало видел, но чувствовал он многое и, опередив Паолу, смутно понял то, что она поняла позже.

Единственным, на чем он мог строить свои предположения, был тот вечер, когда они пели, а он играл в бридж. От него не ускользнуло, как, пропев «По следам цыган», они сразу же отошли от рояля и направились к карточным столам; он помнил, что, подняв глаза на Паолу, подошедшую подразнить его тем, что он проигрывает, он заметил на лукавом, задорном лице ее что-то необычное. И тогда, отвечая им в том же тоне и скользнув смеющимися глазами по Грэхему, он и в нем заметил то же самое. «В нем сейчас страшное напряжение, – мелькнуло в голове Дика, – но почему? Есть ли связь между этим напряженным состоянием и внезапностью, с которой Паола отошла от рояля?». И все время, пока эти вопросы мелькали у него в мозгу, он как ни в чем не бывало смеялся, тасовал карты, сдавал их и даже выиграл партию.

Но вместе с тем он продолжал убеждать себя в нелепости и несообразности того, что ему смутно почудилось. Случайная догадка, нелогичное сопоставление самых ничтожных фактов и больше ничего, благоразумно решил он. Верно только то, что и жена, и друг весьма привлекательны. И лишь изредка возвращаясь к этому воспоминанию, он не мог ответить на всплывший в его голове вопрос: почему они в этот вечер оборвали пение? Почему у него создалось впечатление, что произошло что-то неожиданное? Откуда это напряжение у Грэхема?

Бонбрайт, записывая как-то утром под диктовку телеграмму, не знал, что Дик подошел к окну не случайно, а потому, что его привлекли слабые звуки копыт по дороге. Последнее время Дик уже не первый раз так подходил к окну, с кажущейся небрежностью, бросая рассеянный взгляд на кавалькаду, молодцевато подъезжавшую к коновязи. Но в это утро он еще прежде, чем показались первые наездники, знал, кого увидит.

– Брэкстону опасность не грозит, – продолжал он диктовать, не меняя интонации, с глазами, устремленными на дорогу, откуда должны были показаться всадники. – Если дойдет до разрыва, он может уехать в Аризону через горы. Повидайте немедленно Коннорса. Брэкстон оставил Коннорсу все необходимые указания. Коннорс будет завтра в Вашингтоне. Сообщайте малейшие подробности передвижений. Подпись.

На дороге показались рядом, во главе кавалькады, Лань и Альтадена. Дик не ошибся, он в этом был уверен. Сейчас же за ними раздались веселые крики, смех и звук многих копыт.

– Эту телеграмму, пожалуйста, зашифруйте, – твердо продолжал Дик, заметив, что Грэхем ездок приличный, но отнюдь не замечательный, и что надо распорядиться дать ему лошадь потяжелее Альтадены. – Отправьте две копии Джереми Брэкстону, по обеим линиям, все-таки есть шанс, что хоть одна из них дойдет.

Глава 20

Волна гостей снова отхлынула от Большого дома. К завтраку и обеду снова собирались только Грэхем, Дик и Паола. Но в эти вечера, пока мужчины с часок болтали, прежде чем идти спать, Паола уже не играла на рояле, а сидела рядом с вышиванием, прислушиваясь к их разговору.

У обоих было много общего, жизнь они прожили во многом похожую, и взгляды у них были сходные. Философия их была несколько жестка, сентиментальностью они не страдали, оба были реалистами. Паола недаром прозвала их «медными гвоздями».

– Да, да, – смеялась она, – я отлично понимаю, почему у вас такие взгляды. Вы оба удачливы. Вы здоровы. Удачливы в физическом смысле. У вас есть сила сопротивления, вы выносливы. Вы устояли там, где другие, менее стойкие, погибали. Вас не берут и африканские лихорадки, от которых другие мрут, как мухи. Возьмите несчастного, о котором вы сейчас говорили: он заболел воспалением легких и не выдержал, пока вы его несли вниз, к морю. Почему вы не заболели воспалением легких? Неужели потому, что более достойны или вели более добродетельный образ жизни? Или не так рисковали и принимали больше мер предосторожности?

Она покачала головой.

– Совсем не потому. Просто вам больше везло – я хочу сказать, вы и родились удачно, потому что были здоровы, вы и до рождения были здоровые. Возьмите Дика, ведь он похоронил трех своих товарищей и двух инженеров в Гваякиле от желтой лихорадки. Почему же желтая лихорадка не убила Дика? И та же самая история с вами, широкоплечий и широкогрудый мистер Грэхем! Почему во время вашего последнего путешествия в болотах умерли не вы, а ваш фотограф? Ну-ка, исповедуйтесь, сколько он весил? Что, плечи у него были широки? Грудь крепкая, легкие крепкие? Ноздри широкие? Силы сопротивления много?

– Он весил сто тридцать пять фунтов, – огорченно согласился Грэхем. – Но производил впечатление человека вполне крепкого и здорового. Смерть его меня поразила, кажется, больше, чем его самого. Но дело не в весе; при одинаковых условиях сопротивляемость выше именно у таких. А все-таки вы попали в точку. У него не было сопротивляемости вовсе. Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Если хотите, все дело в качестве мускулов и свойствах сердца, позволяющего некоторым чемпионам выдерживать подряд, скажем, двадцать, тридцать или сорок раундов, – согласился и Дик. – Возьмите хоть сейчас, в Сан-Франциско несколько сот юношей мечтают победить на ринге. Я многих видел. Вид у них отличный, здоровый, сложены прекрасно, молоды, натянуты, как струны, и горят желанием добиться своего, а между тем из десяти человек девять не выдерживают больше десяти раундов. Не то чтобы их побеждали другие. Они как бы взрываются изнутри. Их мускулы и сердца сотканы не из первосортных тканей. Они просто не созданы для того, чтобы двигаться с большой быстротой и с чрезмерным напряжением столько, сколько нужно для десяти раундов. Некоторых из них взрывает уже после четырех или пяти. И ни один из сорока не выдержит в течение часа двадцати раундов при одной минуте отдыха и трех минутах борьбы. Найти парня вроде Нелсона, Ганса или Волгаста, способного выдержать сорок раундов, – это редкость, их на десять тысяч – один.

– Вы понимаете, к чему я веду, – подхватила Паола. – Смотрю я на вас. Обоим вам уже по сорок лет. Уж довольно нагрешили. Преодолели столько препятствий, столько рисковали, стольких потеряли на пути. Повеселились, побесились. По всему миру побродили.

– Разыграли дурака, – посмеялся Грэхем.

– И попьянствовали, – добавила Паола. – Подумайте! Ведь и алкоголь вас не прошиб, слишком вы выносливы. Другие под столом валяются, или в больнице, или в могиле, а вы шествуете по своему триумфальному пути с песнями, и ткани ваши все так же свежи, и даже по утрам голова не болит! Я и веду к тому, что вы везунчики! Мускулы ваши налиты кровью. И отсюда ваша философия. Вот почему я и зову вас «медными гвоздями», вот почему вы и проповедуете реализм, и практикуете реализм, смахивая с пути людей помельче и не таких счастливых, которые и пикнуть в ответ не смеют, потому что они, как вот те, о которых только что говорил Дик: их взорвало бы изнутри после первого же раунда, если бы только они посмели состязаться с вами.

Дик только свистнул, как бы растерявшись.

– Вот почему вы проповедуете Евангелие сильного, – продолжала Паола. – Будь вы слабыми, вы бы проповедовали Евангелие слабого и подставляли бы другую щеку. Но вы оба сильные великаны, и, если вас ударят, вы другой щеки не подставите.

– Ни в коем случае, – спокойно перебил ее Дик, – мы тотчас заорем: «Голову долой!». Она нас разгадала, Ивэн, это верно. Философия – как религия, но это то же, что человек, и создается по его образу и подобию.

Пока продолжался разговор, Паола вышивала, и перед ее глазами витали образы этих прекрасных мужчин, сидевших рядом с ней; она восхищалась ими, удивлялась и раздумывала обо всем, что происходит, не чувствуя под собой такой твердой почвы, как они, а, наоборот, сознавая, что она как бы соскальзывает, расставаясь с убеждениями, усвоенными и принятыми за свои так давно, что они до сих пор всегда казались ей ее собственными.

И позднее, как-то вечером, она высказала свои сомнения:

– Самое странное в этом то, – сказала она в ответ на замечание, сделанное Диком, – что стоит нам только пофилософствовать о жизни, как нам становится еще хуже, чем без всякого мудрствования. Философствование нас сбивает с толку, по крайней мере, женщину; тут приходится так много слышать обо всем и против всего, что ничего абсолютного нам не остается. Вот, например, жена Менденхолла – лютеранка. Она ни в чем не сомневается. Для нее все раз навсегда установлено в определенном порядке и неизменно, ни о каких астрономических явлениях и ледниковых периодах она и не знает, а если бы и знала, то и это никоим образом не подействовало бы ни на ее поведение, ни на ее взгляды.

А вы оба вбиваете «медные гвозди», Терренс отплясывает античный греческий эпикурейский танец, Хэнкок машет мерцающими покрывалами метафизики Бергсона, Лео низко преклоняется перед красотой, а Дар-Хиал рассуждает о своей софистической пластике, исключительно добиваясь одобрения своему остроумию. Что же, вы не видите? Из этого следует, что ничего устойчивого в человеческих суждениях нет. Нет добра. Нет и зла. И мы брошены, без компаса, без весел, без карт, и так мы плывем по морю идей. А это – можно? А от этого надо воздержаться? А что – дурно? А что такой-то поступок действительно добродетелен? У миссис Менденхолл на все такие вопросы тотчас же найдется ответ. А у философов есть?

Паола разочарованно покачала головой и продолжала:

– Нет, у них и есть только идеи. Они сейчас же начинают говорить и говорят, и говорят, и говорят. И со всей их эрудицией ни к каким выводам они не приходят. То же и со мной. Я слушаю еще, и еще, и говорю, и говорю, как сейчас, а убеждений у меня все нет. Нет мерила.

– Нет, мерило есть, – возразил Дик, – старое вечное мерило истины.

– Целесообразность? Ты бьешь теперь по своему любимому «медному гвоздю», – улыбнулась Паола, – а Дар-Хиал помашет руками и начнет доказывать, что все «медные гвозди» только иллюзия, а Терренс – что «медные гвозди» – грязная, ненужная и совершенно несущественная вещь, а Хэнкок – что небесный свод Бергсона вымощен медными гвоздиками, но гораздо высшего качества, нежели твои, а Лео будет утверждать, что во всей вселенной один только «медный гвоздь» и есть и что гвоздь этот – красота и что вовсе он не медный, а золотой.

– Поедем сегодня кататься верхом, Багряное Облако, – предложила Паола мужу. – Прочисти мозги от паутины, и пусть адвокаты и рудники, и рогатый скот делают, что хотят…

– С удовольствием, Паола, – ответил он, – но не могу. Я обязательно должен поехать на берег Бьюкэй, меня только что, перед завтраком, туда вызывали. У них там беда с плотиной: нижний пласт дал трещину. Должно быть, на динамит не поскупились.

Три часа спустя, возвращаясь из Бьюкэя, Дик обратил внимание на то, что Паола в первый раз поехала кататься вдвоем с Грэхемом.

Приехали Уэйнрайты и Когланы в двух автомобилях. Они собирались на неделю к Русской реке и остановились на день в Большом доме. Паола затеяла прогулку и повезла их в горы, заявив, что сама будет управлять четверкой. Выезжать надо было рано утром, и Дик отлучиться из дому не мог. Он только вышел проводить всю компанию, на минуту оторвавшись от работы с Блэйком. Он лично хотел убедиться, что все в запряжке в полной исправности, и по-своему пересадил всех, настаивая на том, чтобы Грэхем сел на козлах рядом с Паолой.

– Надо, чтобы в случае чего у нее под рукой была надежная мужская сила, – пояснил он. – Я сам видел, как прут от тормоза как-то сломался на откосе с весьма неприятными последствиями для пассажиров: двое или трое из них сломали себе шеи.

Под общий веселый говор Паола, подав конюхам знак, чтобы пустили лошадей, перебрала вожжи и, дав возможность посвободнее приладить шеи в хомутах лошадям, пустила четверку. Общая болтовня и прощание с Диком занимало всех, гости радовались, что утро чудное, что оно сулит такой же чудный день, и весело откликались на шутки симпатичного хозяина, напутствовавшего их добрыми советами и пожеланиями. Но Паола чувствовала неприятное возбуждение, какую-то смутную печаль и как будто сожаление, что Дик не поехал с ними. А у Грэхема веселое лицо Дика вызвало минутное раскаяние в том, что он уже давно не сбежал на другой конец света, а сидит здесь, рядом с этой женщиной.

Веселость мгновенно погасла на лице Дика, как только он повернул обратно к дому. Через десять минут он кончил диктовать, и Блэйк поднялся, чтобы уходить, но постоял, помялся и заговорил несколько робким, как бы виноватым тоном:

– Вы меня просили, мистер Форрест, чтобы я вам напомнил о корректуре вашей книги о шортхорнах. Издатели вчера второй раз телеграфировали, просят поспешить.

– Я не смогу этим заняться, – ответил Дик, – пожалуйста, откорректируйте сами, а затем передайте мистеру Мэнсону, чтобы он проверил самые факты, скажите ему, чтобы он обязательно тщательно проверил родословную Короля Девона, и отправьте.

До одиннадцати часов Дик обычно принимал управляющих и экономов. И только через четверть часа после этого ему удалось покончить с заведующим выставками, мистером Питтсом, принесшего ему интересный макет каталога первого его собственного ежегодного аукциона и оптовой торговли, которую предстояло открыть в самом имении. К этому времени подошел мистер Бонбрайт со своей кипой телеграмм, но они не успели переговорить обо всем, как подоспело время завтрака.

Оставшись наедине только теперь, уже через несколько часов после того, как он проводил гостей, Дик прошел к своему спальному портику, к барометрам и термометрам. Но он вышел посмотреть не на них, а на смеющееся личико в круглой деревянной оправе.

– Паола, Паола, – проговорил он вслух, – неужели через столько лет ты еще удивишь и себя и меня? Неужели ты потеряешь голову теперь, в твои годы?

Он надел гетры и прикрепил шпоры, собираясь ехать верхом после завтрака, и как бы озвучил занимавшие его мысли, обратившись к женскому личику в деревянной оправе.

– Что ж, надо сыграть партию. – И затем, через несколько минут, уже собираясь уходить: – В открытом поле… без всяких поблажек… на равных условиях.

– Честное слово, если я отсюда не уеду, придется поступить к вам в пансионеры и примкнуть к философам из арбутусовой рощи, – сказал Грэхем Дику, улыбаясь.