Текст книги "Избранные произведения. Том I"

Автор книги: Джек Лондон

Глава 28

Однако удача изменила Мартину, и ее вестники перестали приходить к дверям его квартиры. Двадцать пять дней, работая по праздникам и воскресеньям, он трудился над большой статьей в тридцать тысяч слов, которую назвал «Позор солнца». Это было планомерное нападение на мистицизм метерлинковской школы, вылазка из крепости положительной науки против мечтателей о чуде. Но в самом этом нападении заключалось немало красивого и чудесного, поскольку оно не противоречило точным фактам. Несколько позднее он дополнил эту статью двумя краткими очерками: «Жрецы чудесного» и «Мерило нашего „я“». И эти статьи, большая и маленькие, отправились путешествовать из журнала в журнал.

В течение этих двадцати пяти дней, потраченных на «Позор солнца», он продал на шесть с половиной долларов ремесленных вещей. За одну шуточную вещицу он получил пятьдесят центов, а другую, проданную популярному юмористическому еженедельнику, оценили в целый доллар. Два юмористических стихотворения принесли ему одно два, другое три доллара. В конце концов, кредит его снова оказался исчерпанным (хотя у бакалейщика он возрос до пяти долларов), и ему пришлось снова заложить свой костюм и велосипед. Агентство опять требовало денег за пишущую машинку, настоятельно напоминая о том, что согласно договору он должен платить вперед.

Удачный сбыт нескольких мелких вещей заставил Мартина снова приняться за ремесленную работу. Быть может, это все же даст ему возможность существовать. Под столом у него лежали двадцать мелких рассказов, отвергнутых газетными агентами. Он перечитал их, желая уяснить себе, как не следует писать рассказы для газет и таким образом выработать идеальную форму. Он обнаружил, что такой рассказ никогда не должен иметь трагического конца, отличаться красотой языка, тонкостью мысли и чувства. Впрочем, чувства в рассказе должно быть много, чувства чистого и благородного, приблизительно такого рода, которое вызывали у него в ранней юности аплодисменты во время представления таких пьес, как «За веру, короля и отечество» и «Хоть беден, но честен».

Усвоив все это, Мартин принялся составлять рассказ по следующей формуле: 1) двое влюбленных разлучены судьбой; 2) благодаря какому-нибудь событию или подвигу они соединяются вновь; 3) свадебные колокола. Третья часть была неизменяемой величиной, но первая и вторая могли изменяться до бесконечности. Так, двое влюбленных могли быть разлучены вследствие недоразумения, случайности судьбы, ревности соперников, гнева родителей, коварства опекунов, хитрости родственников и т. д., и т. д. Соединить же их могли мужественные поступки влюбленного или влюбленной, вынужденное признание коварного опекуна, хитрых родственников или ревнивого соперника, или же добровольное признание тех же лиц при разоблачении какой-нибудь неожиданной тайны, наконец, смелый поступок влюбленного или же его долгая и благородная самоотверженность, и так до бесконечности. Очень заманчиво было бы изобразить девушку в роли героини, добивающейся соединения с возлюбленным, и Мартин постепенно нашел возможность прибегнуть к другим положительно-остроумным и захватывающим уловкам. Единственное, чего он не мог изменить, были свадебные колокола в конце. Хотя бы небеса рухнули и обрушились звезды, свадебные колокола должны были звонить. Что касается размера, то формула предписывала как максимум тысячу пятьсот слов, как минимум – тысячу двести.

Прежде чем овладеть искусством писания таких рассказов, Мартин выработал с полдюжины трафаретных форм, к которым постоянно обращался, составляя свои рассказики. Эти формулы напоминали ловко составленные таблицы, употребляемые математиками и состоящие из целого ряда столбцов цифр, которыми можно пользоваться справа и слева, сверху и снизу и без всякого труда получать тысячи разнообразных решений, всегда одинаково точных и верных. Пользуясь такими формулами, Мартин мог за полчаса набросать дюжину рассказов, которые он обрабатывал в свободное время. Обычно он делал это перед сном, после целого дня серьезной работы. Впоследствии он признавался Рут, что мог сочинять их почти во сне. Главная работа состояла в том, чтобы набросать план, а остальное уже делалось чисто механически.

Он ни минуты не сомневался в рациональности своих формул и, разослав первые два рассказа по редакциям, решительно сказал себе, что они непременно принесут ему чеки. На этот раз он безошибочно угадал издательский вкус. Чутье не обмануло его, и через двенадцать дней он получил по четыре доллара за каждый рассказ.

Тем временем он сделал новое и тревожное открытие относительно журналов. «Трансконтинентальный Ежемесячник» напечатал его рассказ «Колокольный звон», но чека не появлялось. Мартин, нуждаясь в деньгах, написал в редакцию, но получил только уклончивый ответ и просьбу прислать еще что-нибудь. Ожидая этого ответа, он голодал два дня и опять заложил свой велосипед. Он регулярно два раза в неделю напоминал журналу о своих пяти долларах, хотя и то, что он получил ответ, объяснялось в значительной степени случайностью. Он не знал, что журнал этот уже в течение нескольких лет влачит жалкое существование, что это третьестепенный, если не десятистепенный орган, без средств, с ничтожной подпиской, державшийся только патриотическими воззваниями да объявлениями, служившими чем-то вроде пожертвований в его пользу. Мартин не знал и того, что этот журнал был единственным источником средств к существованию для его издателя и редактора и что они могли выжимать из него эти средства только тем, что никогда не платили за квартиру и никогда не расплачивались по счетам, если только от них можно было увильнуть. Мартин не подозревал, конечно, что его пять долларов были присвоены издателем и пошли на окраску его дома в Аламеде, причем он сам производил эту работу в течение недели в послеобеденные часы, так как не мог заплатить по ставке, требуемой союзом, а бедняк, согласившийся стать к нему на работу за гроши, упал с лестницы, сломал себе ключицу и был отправлен в больницу.

Десяти долларов «За искателей сокровищ», проданных чикагской газете, Мартину тоже не довелось получить. Статья была напечатана, в чем он убедился, просматривая в центральной читальне номера газет, но никакого ответа от издателя он добиться не мог. Письма его оставались без внимания. Дабы не сомневаться, что они дойдут по назначению, он несколько раз посылал их заказными. Это был настоящий грабеж, хладнокровное воровство. Он голодает, а у него отнимают его товар, его добро, продажа которого была для него единственным способом добыть себе кусок хлеба.

Еженедельник «Юность и зрелость», напечатавший две трети из его рассказов в двадцать одну тысячу слов, перестал вдруг выходить. С ним вместе исчезла всякая надежда получить шестнадцать долларов.

В довершение же всего «Котел», который он считал одной из своих лучших вещей, оказался потерянным. В отчаянии разыскивая журнал, куда бы он мог посылать свои произведения, он отправил «Котел» в светский еженедельник «Волна», издававшийся в Сан-Франциско. Главная причина, по которой он выбрал именно этот журнал, заключалась в том, что он рассчитывал на скорый ответ, ибо Сан-Франциско разделял с Оклендом лишь залив. Две недели спустя он чрезвычайно обрадовался, увидев в газетном киоске последний номер журнала, где рассказ его был напечатан целиком, на видном месте и снабжен иллюстрациями. Он вернулся домой с сильно бьющимся сердцем, соображая, сколько ему могут заплатить за одну из его лучших вещей. Ему было приятно, кроме того, что его так быстро приняли и напечатали, но все же удивило, что издатель не сообщил ему об этом. Прождав около двух с половиной недель, он, наконец, победил свою застенчивость и, отчаявшись, написал в редакцию «Волны», что, по всей вероятности, его маленький счет забыт по небрежности заведующего.

«Даже если это будет не больше пяти долларов, – думал Мартин, – я все же смогу купить достаточно бобов и гороху, что даст мне возможность написать еще несколько таких вещей».

Но вместо этого Мартин получил от издателя ответ, который своей наглостью привел его даже в восхищение.

«Мы благодарим Вас, – говорилось в письме, – за Ваш прекрасный рассказ. Всем нам в редакции он чрезвычайно понравился и, как видите, мы напечатали его немедленно на видном месте. Мы надеемся, что Вам понравились рисунки.

Перечитывая Ваше письмо, мы поняли, что Вы, очевидно, находитесь в заблуждении, полагая, что мы платим за рукописи, которые не были нами заказаны. Это у нас не принято, а на Вашей рукописи условия не были обозначены. Мы, естественно, полагали, получив Ваш рассказ, что Вам это известно. Мы можем только выразить Вам глубокое сожаление по поводу этого печального недоразумения и засвидетельствовать наше неизменное уважение. Еще раз благодарим Вас и, надеясь в будущем получить от Вас новые рассказы, остаемся…» и т. д.

В постскриптуме было сказано, что хотя «Волна» никому не высылается бесплатно, но редакция с удовольствием подпишет его на следующий год.

После такого опыта Мартин всегда писал наверху каждого листа своей рукописи: «Гонорар по вашей обычной таксе».

Когда-нибудь, утешал он себя, они будут платить по моей таксе.

В этот период в нем пробудилась страсть к совершенствованию, и он переделал и отшлифовал «Веселую улицу», «Вино жизни», «Радость», «Песни моря» и другие свои ранние произведения. Как и прежде, девятнадцатичасовой рабочий день был для него слишком короток. Он много писал и много читал, забывая в работе муки, причиняемые воздержанием от курения. Присланное Рут средство от курения, снабженное популярной рекламой, он засунул в самый дальний угол своей каморки. Отсутствие табака причиняло ему особенно сильные страдания в то время, когда он голодал. Но как ни подавлял он в себе желания курить, оно оставалось все таким же сильным и не покидало его. Он считал свою стойкость величайшей победой. А с точки зрения Рут он просто поступал правильно, не больше. Она купила ему это средство из своих карманных денег и через неделю уже забыла об этом.

Его маленькие рассказы ремесленного производства продавались хорошо, хотя он ненавидел их и смеялся над ними. Но все же благодаря им он выкупил свои вещи, покрыл большую часть счетов и даже купил новую шину для своего велосипеда. Эти рассказы по крайней мере давали ему возможность быть сытым и заниматься серьезной работой. Бодрость его поддерживалась воспоминаниями о сорока долларах, полученных из «Белой мыши». Все его надежды основывались на этом, и он верил, что настоящие первоклассные журналы будут платить неизвестному автору столько же, если не больше. Задача заключалась в том, как проникнуть в эти первоклассные журналы; его лучшие повести, статьи и стихотворения напрасно стучались в двери редакций, а между тем он каждый месяц читал под их пестрыми обложками кучу невыносимо скучных, глупых и нехудожественных вещей.

«Если бы хоть один редактор, – думал он иногда, – снизошел до того, чтобы написать мне одну ободряющую строчку! Пусть моя работа необычна, пусть она непригодна по каким-нибудь высшим соображениям, но ведь есть же в ней, несомненно, какие-то искорки – хотя бы самая малость, – которые должны вызывать у них ту или иную реакцию».

И после этого он снова вытаскивал какую-нибудь из своих рукописей и перечитывал ее, тщетно стараясь понять причину молчания редакторов.

Когда наступила теплая калифорнийская весна, период его благоденствия кончился. Несколько недель его терзало странное молчание со стороны литературных агентов. Затем в один прекрасный день ему были возвращены по почте десять безукоризненно сделанных рассказов ремесленного производства. Они сопровождались коротким извещением, что агентство завалено материалом и что новые рассказы могут понадобиться разве только через несколько месяцев. Мартин позволил себе даже некоторую расточительность, рассчитывая на эти десять рассказов. До последнего времени ему платили по пяти долларов за каждый и принимали все, что он присылал. Поэтому он считал, что эти рассказы как бы проданы, и жил так, будто эти пятьдесят долларов лежали у него в банке. Таким образом, на него сразу обрушились лишения: в этот период он только и делал, что сбывал свои ранние произведения издательствам, которые не платили, и посылал новые работы в журналы, которые не покупали. Он возобновил свои походы в Окленд, чтобы кое-что опять заложить. Несколько юмористических стихотворений, проданных нью-йоркским еженедельникам, давали ему возможность кое-как существовать. В это время он послал несколько запросов в разные большие ежемесячники и узнал из ответов, что они редко принимают не заказанные рукописи и что в основном в них печатают материалы известных опытных авторов, уже завоевавших авторитет.

Глава 29

Это было тяжелое лето для Мартина. Редакторы и издатели отправились на отдых, и те журналы, которые обычно отвечали ему через три недели, теперь задерживали его рукописи по три месяца, а то и больше. Единственное утешение он находил в том, что это избавляло его от почтовых расходов. Только грабительские издания, по-видимому, продолжали работать, и им Мартин переслал все свои ранние произведения: «Ловцов жемчуга», «Профессию моряка», «Ловлю черепах» и «Северо-восточный пассат». За эти рукописи он так и не получил ни гроша. Правда, после шестимесячной переписки он добился некоторого компромисса и получил за «Ловцов черепах» безопасную бритву, а «Акрополь» обещал ему за «Северо-восточный пассат» пять долларов и пять годовых подписок, но выполнил только вторую часть своего обещания.

За сонет о Стивенсоне он умудрился извлечь два доллара от одного бостонского издателя, который не любил развязывать свой кошелек. Остроумная поэма в двести строк «Пери и жемчуг», только что законченная Мартином, очень понравилась издателю журнала в Сан-Франциско, печатавшегося по заказу одной крупной железнодорожной компании. Когда же издатель написал ему об этом, предлагая в виде гонорара бесплатный проезд по железной дороге, то Мартин спросил его, может ли он передать свое право другому лицу. Оказалось, что это невозможно, и так как Мартин не мог перепродать билет, то он попросил вернуть ему рукопись, что редактор и исполнил, выразив ему свое сожаление. Мартин тотчас же отослал ее в журнал «Шершень», издававшийся одним блестящим журналистом, который сразу завоевал популярность среди лучших журналов. Однако звезда «Шершня» начала меркнуть еще задолго до рождения Мартина. Издатель обещал Мартину пятнадцать долларов за его поэму, но когда она была напечатана, он, по-видимому, забыл об этом. Не получая ответа на свои письма, Мартин отправил сердитый запрос и получил письмо уже от нового издателя, который холодно извещал его, что он снимает с себя всякую ответственность за недоработки старого издателя и что «Пери и жемчуг» ему лично совсем не нравится.

Однако самое жестокое оскорбление нанес Мартину чикагский журнал «Глобус». Мартин долго удерживался и не посылал «Песни моря», пока голод не заставил его, наконец, сделать это. Отвергнутые чуть ли не дюжиной разных журналов, стихотворения эти попали, наконец, и в редакцию «Глобуса». Сборник состоял из тридцати стихотворений, и Мартин должен был получить по доллару за каждое. В первый же месяц были напечатаны четыре стихотворения, и он тотчас же получил чек на четыре доллара, но когда он просмотрел журнал, то пришел в ужас от искажений, которым они подверглись. В некоторых случаях были изменены названия. Но все это было ничто по сравнению с искажениями, которым подверглись самые стихотворения. Мартин скрежетал зубами, потел и хватался руками за голову. Целые фразы, строчки и стансы были выброшены, перепутаны или изменены до неузнаваемости. Иногда его собственные строфы заменялись чужими. Он не хотел верить, что здравомыслящий редактор мог совершить что-либо подобное, и решил, что поэмы его были, должно быть, искалечены рассыльным или стенографом. Мартин немедленно написал издателю, чтобы он прекратил печатание его стихов и возвратил их ему. Но, несмотря на неоднократные просьбы, требования и угрозы, издатель не откликался. Это безобразие продолжалось месяц за месяцем, пока все тридцать стихотворений не вышли в свет, и из месяца в месяц Мартин получал чеки за те стихи, которые появились в последнем номере журнала.

Несмотря на все эти неудачи, воспоминание о чеке в сорок долларов, полученном от «Белой мыши», поддерживало Мартина, хотя ему все больше и больше приходилось заниматься теперь ремесленной работой. Он нашел возможность зарабатывать в сельскохозяйственных и промышленных журналах, попытался проникнуть в религиозные еженедельники, но с ними иметь дело оказалось невыгодно: тут легко можно было умереть с голоду. В критическую минуту, когда черный костюм снова был заложен, Мартину опять несколько повезло на конкурсе, устроенном местным комитетом республиканской партии. Конкурс состоял из трех номинаций, и он оказался победителем во всех, горько насмехаясь над самим собой и над тем, что жизнь заставляет его прибегать к таким уловкам, чтобы добывать себе кусок хлеба. Его стихотворение получило первую премию в десять долларов, его боевая песнь – вторую, в пять долларов, а статья о принципах республиканской партии – первую премию в двадцать пять долларов, что очень обрадовало его, пока он не явился за получением денег. Что-то произошло в республиканском комитете, и хотя в числе его членов были один богатый банкир и сенатор Штата, денег не оказалось. Пока длились переговоры, он доказал, что понимает также и принципы демократической партии, ибо удостоился первой премии за свою статью на таком же конкурсе, объявленном этой партией. Кроме того, на этот раз он получил и деньги, двадцать пять долларов. Но сорока долларов, присужденных на первом конкурсе, он так никогда и не увидел.

Поскольку теперь он мог видеться с Рут только урывками, а путешествие из северного Окленда к Морзам и обратно отнимало слишком много времени, Мартин решил выкупить велосипед и оставить вместо него ростовщику свой черный костюм. Велосипед не только служил ему для физических упражнений и сберегал время, но также давал возможность видеться с Рут. Короткие парусиновые брюки и старый свитер могли сойти за довольно приличный велосипедный костюм и позволяли ему таким образом кататься с Рут. Он все равно не мог уже видеться с ней в ее собственном доме, ибо миссис Морз усердно вела свою кампанию развлечений. Люди, которых он встречал у Морзов и на которых еще недавно смотрел снизу вверх, теперь раздражали его. Они уже упали в его глазах. Тяжелые обстоятельства, разочарования и усиленная работа сделали его нервным и раздражительным, и разговор с такими людьми доводил его до бешенства. Он не переоценивал себя и сравнивал свой ум не с ограниченным умом этих людей, а с умами тех мыслителей, произведения которых с удовольствием читал. Он ни разу не встречал в доме Рут ни одного человека с широким кругозором, за исключением профессора Колдуэлла, да и того он видел там лишь один раз. Все же остальные были люди ограниченные, ничтожные, поверхностные, узкие догматики и невежды. Особенно поражало его их невежество. Почему они такие? Где же их хваленое образование? Ведь они имели в своем распоряжении те же книги, которые читал он. Как случилось, что они ничего из них не извлекли?

Он знал, что существуют великие умы, глубокие мыслители; доказательством этому служили книги, те книги, которые подняли его выше уровня Морзов. И он знал, что в мире существуют более высокие умы, чем те, которые он встречал в кругу Морзов. Он читал также английские романы из светской жизни, в которых мужчины и женщины беседовали о политике и философии. Он читал и о салонах больших городов даже в Соединенных Штатах, где ум и искусство сочетались в гармоничное целое. Прежде он думал, по наивности, что все люди высших классов, живущие в хороших условиях, непременно отличаются большим умом и стремлением к красоте. Культура и крахмальные воротнички являлись для него синонимами, и он ошибочно полагал, что университетское образование и знание – это одно и то же.

Ну что же, он будет прокладывать себе дорогу вперед и вверх и возьмет с собой Рут. Он горячо любил ее и твердо верил, что она может блистать всюду. Он ясно видел отпечаток, который наложило на него прежнее окружение, и понимал, что то же самое произошло и с Рут. У нее не было возможности развиваться в нужном направлении. Книги на полках ее отца, картины на стенах, ноты на рояле – все это была лишь одна видимость. Настоящей литературы, настоящей музыки, настоящей живописи Морзы и им подобные не понимали и не чувствовали. Но еще важнее всего этого была сама жизнь, что касается ее, тут они были безнадежными и непроходимыми невеждами. Несмотря на маску либерального свободомыслия, они все же на два поколения отстали от современной науки. Их мышление отдавало средневековьем, а взгляды на вселенную и на происхождение жизни поражали его своим сходством с метафизическим мировоззрением, столь же древним, как пещерный человек, пожалуй, даже еще древнее. Это был тот же процесс мышления, который заставлял первого обезьяноподобного человека ледникового периода бояться темноты и внушал первому иудею мысль о том, что Ева создана из Адамова ребра. Он же внушил Декарту мысль построить идеалистическую систему вселенной на основах собственного ничтожного «я». А одно британское знаменитое духовное лицо, с таким же мышлением, осмеяло процесс эволюции в сатире, столь уничтожающей, что она вызвала всеобщий восторг и запечатлела его имя на страницах истории.

Так думал Мартин, и чем больше он думал, тем яснее становилось ему, что разница между адвокатами, офицерами, дельцами и банковскими служащими, с которыми он сталкивался теперь, и представителями рабочего класса, которых он знал раньше, заключается, в сущности, только в пище, одежде и окружающей их среде. Несомненно, что и тем и другим не хватало чего-то большего, что он находил в книгах и ощущал в самом себе. Морзы показали ему то лучшее, что могло дать их социальное положение, и он не видел в этом ничего особенно соблазнительного. Будучи сам нищим и рабом своих кредиторов, он все же сознавал себя выше всех тех, кого встречал в доме Морзов, и когда он снова выкупил свой единственный приличный костюм и явился к ним, то чувствовал себя в их обществе, как принц, вынужденный жить среди пастухов.

– Вы ненавидите социалистов и боитесь их, – сказал он однажды Морзу за обедом. – Но почему? Ведь вы не знаете ни их, ни того, к чему они стремятся.

Разговор принял это направление благодаря миссис Морз, которая подчеркнуто уважительно отозвалась о мистере Хэпгуде. Мартин особенно ненавидел кассира и буквально выходил из себя, как только речь заходила об этом пошлом болтуне.

– Да, – сказал он, – Чарли Хэпгуд, что называется, делает карьеру. Кто-то говорил мне об этом. И это правда. Он будет когда-нибудь сидеть в губернаторском кресле и даже – кто знает, может быть, попадет в сенат Соединенных Штатов.

– Почему вы так думаете? – спросила миссис Морз.

– Я слышал его речь во время избирательной кампании. Она была так благоразумно глупа, так шаблонна и в то же время так убедительна, что лидеры должны считать его вполне надежным и безопасным человеком. Банальность же соответствует ограниченности заурядных избирателей. А ведь вы знаете, конечно, что каждому человеку лестно услышать с кафедры свои собственные мысли.

– Я почти убеждена в том, что вы завидуете мистеру Хэпгуду, – вставила Рут.

– Боже сохрани! – Ужас, отразившийся на лице Мартина, возбудил неудовольствие миссис Морз.

– Ведь вы не хотите же сказать, что мистер Хэпгуд глуп? – спросила она ледяным и враждебным тоном.

– Он, конечно, не глупее всякого заурядного республиканца, – ответил Мартин, – или демократа. Все они глупы, за исключением хитрых, но таких немного. Единственные умные республиканцы – это миллионеры и те, кто сознательно прислуживает им. Эти, по крайней мере, знают, с какой стороны хлеб у них намазан маслом.

– Я республиканец, – шутливо заметил мистер Морз. – Куда же вы причисляете меня?

– О, вы бессознательный прислужник.

– Прислужник?!

– Ну да. Вы трудитесь для трестов. Вы не имеете практики в рабочей среде или в уголовном мире. Ваш доход не зависит от мужей, истязающих своих жен, и от карманников. Вы получаете свои средства к жизни от людей, распоряжающихся судьбами общества, а кто кормит человека, тот и является его хозяином. Да, вы их прислужник. Вы заинтересованы в защите интересов капиталистических организаций, которым вы служите.

Лицо Морза чуточку покраснело.

– Должен признаться, сэр, – сказал он, – что вы рассуждаете как отъявленный социалист.

Вот на это Мартин и сделал свое замечание относительно ненависти к социалистам и полного незнания их взглядов.

– Ваши взгляды, несомненно, очень близки к социализму, – возразил ему Морз.

Рут с тревогой переводила взгляд с одного на другого, а миссис Морз сияла от радости, следя за тем, как обостряется разговор.

– Из того, что я назвал республиканцев глупыми и что считаю свободу, равенство и братство лопнувшими мыльными пузырями, еще не следует, что я социалист, – сказал Мартин, улыбаясь. – Уверяю вас, мистер Морз, что вы гораздо ближе к социализму, чем я, так как я его заклятый враг.

– Вы изволите шутить, – только и нашелся Морз.

– Ничуть. Я говорю совершенно серьезно. Вы еще верите в равенство, а между тем трудитесь для трестов, которые изо дня в день занимаются только тем, что хоронят равенство. Меня же вы называете социалистом, потому что я отрицаю равенство и подтверждаю как раз то, чем вы живете. Республиканцы – враги равенства, хотя, борясь против равенства, они большей частью именно его и выдвигают в качестве лозунга. Во имя равенства они и разрушают равенство. Вот почему я назвал их глупыми. Что касается меня, то я индивидуалист. Я верю, что бегать могут быстроногие, а бороться – сильные. Это урок, который я усвоил из биологии или, по крайней мере, думаю, что усвоил. Повторяю – я индивидуалист, а индивидуализм – наследственный и вечный враг социализма.

– Но ведь вы бываете на митингах социалистов? – с вызовом спросил Морз.

– Конечно, так же, как лазутчики посещают враждебный лагерь. Как же вы узнаете иначе врага? Кроме того, эти митинги доставляют мне большое удовольствие. Эти люди умеют бороться, и худо ли, хорошо ли, но они все же читают книги. Каждый из них знает о социологии и о всяких других «логиях» больше заурядного капиталиста. Да, я несколько раз посещал их митинги, но это не сделало меня социалистом, точно так же, как ораторские упражнения Чарли Хэпгуда не сделали из меня республиканца.

– Я ничего не могу сказать, – слабо возразил мистер Морз. – Мне все же кажется, что вы склонны к социализму.

«Боже милосердный! – подумал Мартин. – Да ведь он не понял ни одного слова из того, что я сказал. Где же все-таки его образование?»

Таким образом, на пути своего развития Мартин столкнулся с экономической, или классовой, моралью, и она скоро сделалась для него настоящим пугалом. Лично он был интеллектуальным моралистом, и мораль окружающих его людей, представлявшая собой какую-то окрошку из экономики, метафизики, сентиментальности и подражательности, раздражала его еще сильнее самодовольной пошлости.

Образчик этой курьезной смеси Мартин нашел и среди своей родни. Его сестра Мэриен познакомилась с одним механиком, трудолюбивым немцем, который, основательно изучив свое дело, открыл собственную мастерскую для починки велосипедов. Став потом агентом по продаже дешевых велосипедов, он достиг благополучия. Мэриен незадолго перед тем навестила Мартина, чтобы сообщить ему о своей помолвке и во время этого посещения шутя начала рассматривать ладонь брата и предсказывать ему его судьбу. В следующий раз она привела с собой Германа Шмидта. Мартин радушно принял их и поздравил обоих в изысканных выражениях, которые произвели неприятное впечатление на тупого возлюбленного его сестры. Это дурное впечатление еще усилилось, когда Мартин прочел им стихотворение, посвященное прошлому визиту Мэриен. Это было очень изящное и тонкое стихотворение, слегка салонного характера, названное им «Гадалка». Он удивился, когда, кончив читать, не заметил на лице сестры никакого удовольствия. Напротив, глаза ее с тревогой были устремлены на жениха, и когда Мартин взглянул на него, то прочел в неправильных чертах этого достойного человека только угрюмое и суровое порицание. Тем дело и кончилось, так как они скоро ушли, и Мартин совершенно забыл об этом. Но все же в первую минуту его поразило, что женщина, принадлежащая к рабочему классу, не почувствовала себя польщенной и довольной, что в честь ее написали стихи.

Несколько дней спустя Мэриен снова навестила его, на этот раз одна. Без дальних околичностей она стала упрекать его за то, что он сделал.

– Послушай! – воскликнул он. – Ты говоришь так, точно стыдишься своих родственников или, по крайней мере, своего брата.

– И стыжусь, – прямо объявила она. Мартин был поражен, увидев в ее глазах слезы неподдельного огорчения.

– Но, Мэриен, ведь не может же Герман ревновать тебя ко мне! Он недоволен, что я написал стихи в честь своей сестры?

– Он не ревнует, – проговорила она со слезами. – Но он говорит, что это неприлично, бес… бесстыдно.

Мартин слегка свистнул от изумления и тотчас же стал просматривать переписанные на машинке стихи.

– Я ничего не нахожу, – сказал он, протягивая ей листок. – Прочти сама и покажи мне, что тебе кажется бесстыдным, – так, кажется, ты сказала?

– Это он говорит, а он знает, – ответила Мэриен, отстраняя от себя листок и с отвращением глядя на него. – Он говорит, что ты должен это уничтожить. Он говорит, что не хочет иметь жену, о которой писались бы такие вещи и всякий мог бы это читать. Он говорит, что это позор, которого он не может вынести.

– Послушай, Мэриен, ведь это же нелепо… – начал Мартин, но потом вдруг одумался.

Он видел перед собой несчастную девушку, сознавал бесплодность попытки убедить ее или ее жениха, и, хотя все это казалось ему нелепым и бессмысленным, он решил покориться.

– Хорошо, – сказал он, разорвал листок на мелкие куски и бросил их в корзинку.

Его, впрочем, утешало сознание, что отпечатанный на машинке экземпляр стихотворения находился уже в редакции одного нью-йоркского журнала. Мэриен и ее супруг никогда об этом не узнают, и никто решительно не пострадает, если это красивое невинное стихотворение будет напечатано.