Текст книги "Избранные произведения. Том I"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 236 (всего у книги 256 страниц)

– А что, если бы она вас обманывала ради прошлого, или из страха огорчить вас, или из жалости к вам? – доискивался Хэнкок.

– На мой взгляд, это было бы непростительным грехом с ее стороны, – отвечал Дик. – Тут она играла бы нечестно. Я представить себе не могу, какое может быть удовлетворение в том, чтобы удерживать любимую женщину хоть на одну минуту больше, чем ей самой того хочется. Где же тут была бы справедливость? Лео совершенно прав – пьяный слесарь способен кулаками разбудить и удержать любовь своей подруги, существа такого же ординарного, как и он сам. Но мужчина более возвышенного типа, мужчина, одаренный хоть тенью разума, хоть проблеском духовности, не способен коснуться любви грубыми руками. Как и Лео, я бы всячески облегчил женщине ее путь и был бы с нею очень нежен.

– А что же в таком случае будет с единобрачием вашей западной цивилизации? – спросил Дар-Хиал.

– Значит, вы стоите за свободную любовь? – ввернул вопрос и Хэнкок.

– На это я отвечу одной избитой истиной, – сказал Дик. – Несвободной любви не бывает. Любовь есть любовь, поскольку она свободна. Конечно, не забывайте, что я говорю исключительно с точки зрения человека высшего типа, и пусть эта точка зрения и будет вам ответом, Дар-Хиал. Большинство людей необходимо приковывать к закону и труду с помощью единобрачия или какого-либо другого сурового и непреклонного института. Громадное большинство человеческого рода недостойно свободного брака и свободной любви. Для них свободная любовь означала бы просто свободу распущенности. Лишь только те нации достигли высокого уровня, которые сумели подчинить инстинкты народа, удержать их в дисциплине и порядке под влиянием идеи Бога и государства.

– Вы, значит, не признаете брачных законов, – переспросил Дар-Хиал, – но для других вы их допускаете?

– Признаю для всех. Необходимость законного брака диктуется детьми, семьей, карьерой, обществом и государством. По той же причине я признаю и развод. Ведь все мужчины и женщины способны любить больше одного раза; у всех старая любовь может умереть, а новая родиться. Государство не властно над любовью, как не властны над ней ни мужчины, ни женщины. Влюбится человек – тут ничего не поделаешь. Он оказывается перед ней, трепещущей, вздыхающей, поющей, захватывающей любовью. А с распущенностью государство обязано бороться.

– Ваше представление о свободной любви что-то уж очень сложное, – заметил Хэнкок.

– Вы правы, но и человек, живущий в обществе себе подобных, – существо очень сложное.

– Но есть мужчины, которые не смогли бы жить без своей возлюбленной, – вдруг удивил всех Лео. – Умри она – умерли бы и они, как и если бы она, живая, полюбила другого.

– Ну, что же! И пусть умирают так же, как они умирали и до сих пор, – угрюмо ответил Дик. – В их смерти никого винить нельзя. Так уж мы созданы, что сердца наши иногда заблуждаются.

– Но мое сердце никогда бы не заблудилось, – гордо заявил Лео, не подозревая, что его тайна известна всем, сидевшим за столом. – Я бы никогда не мог полюбить дважды.

– Правильно, юноша, – одобрил Терренс, – вашими устами говорит голос любящих всего мира. Радость любви именно в чувстве абсолютности, ведь так говорил Шелли? Или Китс? Поистине жалким любовником был бы тот, кто поверил бы, что есть где-либо на свете женщина, хоть на одну тысячную долю столь же очаровательная и пленительная, такая же обаятельная, великолепная, изумительная, как дама его сердца, и что он способен полюбить эту другую!

Выходя из столовой со всей компанией и продолжая разговор с Дар-Хиалом, Дик думал о том, поцелует ли его Паола на ночь или прямо от рояля убежит к себе? А Паола, говоря с Лео о последнем его сонете, который он дал ей прочесть, думала, можно ли ей, имеет ли она право поцеловать Дика? И ей вдруг страшно захотелось поцеловать его, хотя она и не знала почему.

Глава 23

В тот вечер, после обеда, разговоров было мало. Паола пела за роялем, а Терренс вдруг оборвал свою новую тираду о любви, прислушиваясь к чему-то новому, что ему послышалось в ее голосе, и потихоньку прошел к Лео, растянувшемуся во весь рост на медвежьей шкуре. Дар-Хиал и Хэнкок тоже перестали спорить и уселись поодаль друг от друга в глубоких креслах. Грэхем принял равнодушный вид; он казался погруженным в какой-то журнал, хотя Дик заметил, что он не переворачивал страницы. И от него также не ускользнул новый оттенок в голосе жены, и он задумался над этим и пытался найти объяснение.

Когда Паола закончила, мудрецы все наперебой стали объяснять ей, что наконец-то она пела с полным самозабвением, пела так, как они всегда от нее ожидали. Лео лежал неподвижно и молча, обеими руками подперев подбородок. Лицо его точно преобразилось.

– Это всё разговоры о любви, – засмеялась Паола. – Красивые мысли, которые развивали и вложили мне в голову Лео и Терренс… и Дик.

Терренс тряхнул своей длинной седеющей гривой.

– Вы хотите сказать, вложили вам в сердце, – поправил он ее. – Сегодня вашим голосом поет сама любовь, и впервые я слышал всю его полноту. И больше никогда не смейте жаловаться, что голос у вас слабый. Он густой, округлый, точно канат, большой золотой канат для причала кораблей, груженных сокровищами с блаженных островов.

– За это я вам спою еще «Хвалу», – ответила она, – и мы отпразднуем поражение дракона, убитого святым Львом, святым Теренцием… и, конечно, святым Ричардом.

Дик не пропустил ни одного слова из разговора, но, не желая принимать в нем участие, подошел к скрытому в стене шкафчику и налил себе виски с содовой.

И пока Паола пела свою «Хвалу», он тихонько пил, полулежа на кушетке и невольно отдаваясь воспоминаниям. Один раз как-то, уже давно, он слышал у нее такой голос – это было в Париже, в дни, когда они так быстро полюбили друг друга, и потом еще раз во время медового месяца на яхте.

Немного погодя он пустым стаканом подозвал к себе Грэхема, приготовил ему и себе по стакану, а когда Грэхем выпил, предложил Паоле и ему спеть «По следам цыган».

Но она отрицательно покачала головой и запела «Das Kraut Vergessenheit».

– Какая это была женщина! Это была ужасная женщина! – вырвалось у Лео, когда она умолкла. – А вот он был настоящим любовником. Она разбила его сердце, а он все равно ее любил. Другой раз он уже полюбить не сможет, потому что не сможет забыть своей любви к ней.

– А теперь, Багряное Облако, «Песню о желуде», – сказала Паола, улыбаясь мужу. – Поставь стакан, будь милым и «сажай желуди».

Дик лениво поднялся, задорно потрясая головой, точно встряхивая гривой, и тяжело затопал ногами, подражая Горному Духу.

– Пусть Лео знает, что не он один у нас поэт и рыцарь любви. Вы послушайте песню Горного Духа, Терренс, послушайте, сколько в ней исступленного восторга. Горный Дух не вздыхает по возлюбленной, нет, нет! Он воплощение любви и идет напролом и высказывается, не стесняясь. Слушайте!

Дик заполнил комнату мастерским подражанием исступленному, радостному, торжествующему ржанию жеребца и, как бы встряхивая гривой, топая ногами, затянул полуречитативом:

– «Внемлите! Я – Эрос. Я попираю копытами холмы, мой зов заполняет все широкие долины! Кобылы слышат меня и волнуются на своих мирных пастбищах, ибо они меня знают. Трава растет все роскошнее и роскошнее, земля наливается, наливаются и деревья. Пришла весна – весна моя. Я здесь властелин, я царствую над весной. Кобылы помнят мой голос, как до них помнили их матери. Внемлите! Я – Эрос, я попираю копытами холмы, а широкие долины возвещают о моем приближении своим эхом!»

Философы слышали эту песню Дика впервые и громко зааплодировали. Хэнкок хотел было воспользоваться песней как поводом для нового спора и только собрался развить биологическое определение любви, данное Бергсоном, как его остановил Терренс, заметивший огорченное лицо Лео.

– Пожалуйста, продолжайте теперь вы, – попросил Терренс Паолу. – Спойте нам еще про любовь, только про любовь; я лучше предаюсь размышлениям под аккомпанемент женского голоса.

Немного погодя вошел О-Пой и, дождавшись, пока Паола кончит петь, бесшумно подошел к Грэхему и подал ему телеграмму. Дик досадливо нахмурился.

– Кажется, очень важная, – пояснил китаец.

– Кто принимал? – спросил Дик.

– Я… я принимал, – ответил тот. – Ночной дежурный в Эльдорадо вызвал к телефону. Он сказал, что важная. Я принял.

– Да, довольно важная, – подтвердил Грэхем, прочитав. – Есть сегодня поезд на Сан-Франциско, Дик?

– О-Пой, подождите-ка минуту, – позвал Дик, глядя на часы. – Какой поезд на Сан-Франциско останавливается в Эльдорадо?

– В одиннадцать часов десять минут, – последовал немедленный ответ. – Времени не так много. Позвать шофера?

Дик кивнул.

– Вам обязательно сегодня же? – спросил он Грэхема.

– Обязательно. Дело важное. Уложиться успею?

Дик еще раз утвердительно кивнул О-Пою, а Грэхему сказал:

– Успеете взять самое необходимое. – Он обернулся к О-Пою. – Что, О-Дай еще не ложился?

– Нет.

– Пошлите его в комнату мистера Грэхема, пусть поможет. А мне скажите, как только автомобиль будет готов. Скажите Сондерсу, чтобы взял гоночный.

– Вот это малый… – заметил Терренс, когда Грэхем вышел из комнаты.

Все общество собралось вокруг Дика, только Паола продолжала сидеть у рояля, прислушиваясь к разговору.

– Он из немногих людей, с которыми я готов в огонь и в воду, в безнадежную атаку или куда угодно, – говорил Дик. – Он был на «Недермэре», когда он сел на мель у Панго во время урагана девяносто седьмого года. Панго – необитаемая песчаная коса, футов двенадцать над водой, и ничего, кроме кокосовых пальм. Среди пассажиров было сорок женщин, большей частью жены английских офицеров. У Грэхема болела рука, распухла – величиной с ногу, – от змеиного укуса.

Море было такое бурное, что никакая лодка не могла уцелеть. Две были разбиты в щепки, и обе их команды погибли с пассажирами. Затем четверо матросов вызвались стащить легкий линь на берег. И всех их, одного за другим, пришлось втаскивать обратно на судно уже мертвых. Пока отвязывали последнего, Грэхем, – со своей-то рукой, толщиной с ногу! – разделся и поплыл. И добрался, несмотря на то, что удары песка переломили ему больную руку и вдавили три ребра. Он успел закрепить линь. Тут еще шестеро мужчин вызвались стащить канат по линю Ивэна и натянуть его на берегу.

Добрались четверо. Из всех сорока женщин погибла всего одна, да и то не утонула, а умерла от разрыва сердца.

Я его потом расспрашивал об этой истории, но он молчит с упрямством англичанина! Все, что я мог от него добиться, – это, что выздоровление шло без особенных осложнений. Он уверял, что морская вода, сильный моцион и перелом кости подействовали как бы противоядием и принесли руке только пользу.

В эту минуту в комнату вошел О-Пой, а с другой стороны – Грэхем; Дик заметил, что последний прежде всего поискал глазами Паолу.

– Все готово, – доложил О-Пой.

Дик встал, чтобы проводить гостя к автомобилю, но Паола, по-видимому, не собиралась выходить из дому; Грэхем направился к ней, чтобы проститься и, как полагается, выразить благодарность за гостеприимство и сожаление, что так спешно уезжает.

А она, взволнованная рассказом Дика, поджидала его, невольно восхищаясь всей его благородной осанкой, легкой, горделивой посадкой головы, небрежно зачесанными волосами цвета обожженного на солнце песка, походкой, такой гибкой и свободной, при всей тяжести тела и ширине плеч; и пока он подходил к ней, она неотступно смотрела на продолговатые серые глаза со слегка опущенными веками, в которых ей всегда чудилось какое-то ребячливое упрямство. Она ждала, что оно исчезнет и глаза засветятся такой знакомой уже улыбкой.

Все, что он говорил, и ее ответ были довольно банальны, но в глазах его, когда он на секунду задержал ее руку в своей, было именно то выражение, которого она бессознательно искала, и она ответила тем же своими глазами. То же значение крылось и в его рукопожатии, и неожиданно для себя она тоже одну секунду задержала его руку и крепко сжала ее. Он был прав, им не требовались слова.

В то мгновение, когда их руки разжались, она быстро оглянулась на Дика; за двенадцать лет супружества она убедилась в его молниеносной наблюдательности, и почти сверхъестественная способность отгадывать факты по одним оттенкам и собирать их в выводы, поразительные по своей меткости и основательности, внушала ей нечто вроде благоговейного ужаса. Но Дик, повернувшись, смеялся над какой-то выходкой Хэнкока и, выходя за Грэхемом, весело оглянулся.

Нет, подумала она, Дик не уловил их маленькой тайны. Да и много ли было тайного! Всего одна секунда. Свет промелькнул в глазах, мускулы пальцев дрогнули и тут же разомкнулись. Разве мог Дик это увидеть или почувствовать? Их глаза были от Дика скрыты так же, как и сомкнутые руки. Грэхем в эту минуту стоял к нему спиной. И все же ей было неприятно, что она сейчас же взглянула на Дика. Она чувствовала себя виноватой и мучилась этим, глядя вслед обоим выходящим мужчинам. Оба рослые, осанистые, русые. В чем же, собственно, она провинилась, спрашивала она себя. Что ей скрывать? И все же она была слишком честна, чтобы не посмотреть правде в лицо и не признаться самой себе, что у нее в сущности есть что скрывать. И ее щеки зарделись от одной мысли, что ее несет к обману.

– Я всего на несколько дней, – говорил Грэхем Дику, пожимая ему руку у автомобиля.

Дик обратил внимание на прямой, открытый взгляд его глаз, почувствовал твердость и сердечность пожатия его руки. Грэхем как будто хотел еще что-то сказать, но промолчал.

– Ну, а когда вернусь, мне придется укладываться основательно.

– А книга? – запротестовал Дик, внутренне проклиная себя за обдавшую его при словах приятеля волну радости.

– Вот именно книга, – ответил Грэхем. – Надо ее кончать. Но я не могу работать так, как вы. Слишком здесь хорошо. Не могу засесть за работу. Сижу над ней, сижу, а злодеи-жаворонки все поют, и вот я уже вижу поля и лесистые горы, Селима. Просижу часок напрасно, позвоню и велю седлать Селима. А не это, так тысяча других соблазнов.

Он встал на подножку уже трогающегося автомобиля и прибавил:

– Ну, до свидания, дружище.

– Возвращайтесь и возьмите себя в руки, – уговаривал Дик. – А если иначе нельзя, так мы вам составим расписание на каждый день. Я буду вас запирать, пока не сделаете запланированное. А если за день не справитесь, так и просидите весь день взаперти. Вы у меня работать будете! Сигареты есть? Спички?

– Все есть.

– Ну, трогайте, Сондерс, – приказал Дик шоферу. Автомобиль словно прыгнул в темноту из-под ярко освещенных ворот.

Вернувшись в дом, Дик застал Паолу за роялем; философы молча слушали; он прилег на кушетку и думал, поцелует она его сегодня на ночь или нет?

Такого обряда или обычая у них не было. Очень и очень часто он ее не видел до полудня. И очень часто она уходила к себе рано, совсем незаметно и не целуя мужа на ночь, боясь намекнуть гостям, что пора расходиться.

«Поэтому, – убеждал себя Дик, – если она не поцелует меня именно сегодня вечером, то из этого ничего не следует». И все же он ждал.

Она все пела и играла, пока он не заснул. Когда проснулся, он уже был один в комнате. Паола и мудрецы вышли потихоньку. Он взглянул на часы. Был час ночи. Она заигралась необыкновенно поздно. Он сообразил, что она вышла только сейчас. Его разбудило именно то, что музыка смолкла и никто в комнате не шевелился.

И все же он надеялся. Ему часто случалось вздремнуть под ее музыку, и всегда в таких случаях, кончив играть, она будила его поцелуем и отправляла спать. Но сегодня она этого не сделала. Впрочем, она еще могла вернуться. Он остался и подремал еще. Когда он снова взглянул на часы, было уже два часа. Нет, не вернулась.

Он гасил электричество, а в голове его смыкалось в стройный ряд догадок и сомнений множество незначительных пустяков.

А у себя, в своем спальном портике, взглянув на барометры и термометры, он посмотрел на портрет Паолы в деревянной оправе; стоя перед ним, даже наклонившись к нему, он долго изучал ее смеющееся лицо.

– Что же, – бормотал он, натягивая на себя одеяло, подпирая подушки и протягивая руку за корректурами, – что бы ни случилось, мне придется сыграть свою роль до конца. – Еще раз он покосился на ее портрет. – А все же, маленькая моя женщина, лучше бы ты этого не делала, – вздохнул он на прощание.

Глава 24

Как нарочно, не считая случайных гостей, наезжавших к завтраку или к обеду, Большой дом был пуст. Тщетно Дик и в первый и во второй день после отъезда Грэхема распределял свою работу так, чтобы быть свободным на случай, если Паола предложит прокатиться днем верхом или поплавать.

Он заметил, что она избегает всех случаев, когда бы он мог ее поцеловать. Она кричала ему «спокойной ночи» из своего спального портика, через широкий внутренний двор. В первое утро к одиннадцати часам он приготовился к ее визиту. Когда пробило одиннадцать, он покончил с мистером Эгером и мистером Питтсом, несмотря на то что они еще не решили многих важных вопросов, касающихся ярмарки скота в имении. Что она встала, он знал, потому что слышал ее пение. Перед ним стоял поднос, заваленный письмами, которые он должен был подписать. Но он поджидал ее, сидя у себя за столом и раз в жизни свободный. Он вспомнил, что утренние посещения установила она и строго поддерживала этот обычай. Как очарователен, думал он, этот ее нежный певучий привет: «С добрым утром, славный господин!» С каким наслаждением он держал в объятиях ее изящную фигурку в утреннем кимоно.

Вспомнил он также и то, как часто сам сокращал этот короткий визит, давая ей понять, что он очень и очень занят.

И вспомнилось ему, что не раз он видел тень легкой грусти, набегавшей на ее лицо, когда она уходила.

Четверть двенадцатого. А ее нет. Он снял трубку телефона, чтобы позвонить на молочную ферму, и, переговорив, не успел повесить трубку, как услышал голос Паолы, говорившей с какой-то дамой:

– Да бросьте вы его совсем, вашего мистера Уэйда. Забирайте всех маленьких Уэйдов и переезжайте к нам хотя бы на два-три дня.

Это было очень странно. Паола всегда радовалась, когда не было гостей и они хоть на день, на два, а то и больше остаются одни, и вдруг она уговаривает миссис Уэйд приехать из Сакраменто. Будто Паола не хочет оставаться с ним наедине. Точно старается защитить себя, окружить себя посторонними.

Он усмехнулся про себя при мысли, как ему теперь стали дороги ее визит и ласка, теперь, когда она ему в них отказала! Ему пришло в голову увезти ее с собой в одну из тех дальних экспедиций, какие он с ней нередко предпринимал. Быть может, это развяжет узел, он будет все время с ней и снова приблизит ее к себе. Почему бы не поехать поохотиться на Аляску? Ей этого давно хочется. Или еще раз постранствовать на яхте по Южным морям? Теперь пароходы идут прямо от Сан-Франциско в Таити. Через двенадцать дней они могли бы высадиться в Папаэте. А что, интересно, держит ли там еще Лавиния свой пансион? Он уже видел себя и Паолу на веранде у Лавинии, под тенью манговых деревьев.

Он тяжело стукнул кулаком по столу. Нет, черт возьми, он не трус и не хочет убегать с женой из страха перед кем бы то ни было. Да и честно ли по отношению к ней увозить ее от того, к кому ее, возможно, влечет?

Правда, он не знает, к чему ее влечет, и не знает, как далеко зашли их отношения. А что, если это только весенний бред, который исчезнет вместе с весной? К несчастью, он не мог не вспомнить, что за все двенадцать лет их супружества она не проявляла ни малейшей склонности к такому бреду. Она ни разу не давала ему повода хотя бы к минутному сомнению. Ею увлекались часто, и ей приходилось встречаться со многими мужчинами; она принимала их поклонение и даже ухаживания, но всегда оставалась верной себе, спокойной и ровной – женой Дика Форреста.

– С добрым утром, славный господин! – она выглядывала из-за двери, непринужденно улыбаясь ему глазами, и кончиками пальцев посылала ему воздушный поцелуй.

– С добрым утром, ясный месяц, – ответил он так же совершенно естественно.

Вот сейчас она войдет, думал он, он обнимет ее и поцелует.

Он протянул к ней руки, как бы приглашая. Но она не вошла. Вместо этого она вздрогнула, одной рукой собрала кимоно у груди и подобрала шлейф, как бы собираясь бежать, и тревожно посмотрела в глубину коридора. Ему, однако, ничего не послышалось, хотя слух у него был острый. Она снова обернулась к нему с улыбкой, опять послала ему воздушный поцелуй и исчезла. Десять минут спустя, когда вошел Бонбрайт, он все еще сидел неподвижно у письменного стола, но телеграммы стал слушать, хотя и рассеянно.

А она! А у нее на душе было хорошо! Дик слишком уже давно знал все ее настроения и понимал теперь, как она себя чувствует, раз ее пение разносится по всему дому, под сводами и по крытому двору. Он не вышел из рабочего кабинета, пока не пробили к завтраку, а она не зашла за ним по пути в столовую, как это иногда бывало. Когда зазвонил гонг, он слышал, как ее пение замирает по направлению к столовой.

За завтраком почти все время разглагольствовал случайный гость, полковник Гаррисон Стоддард, служивший раньше в Национальной гвардии, а теперь оставивший службу и сделавшийся богатым коммерсантом; помешанный на вопросе об экономических взаимоотношениях в связи с социальным вопросом, он говорил о расширении закона об ответственности работодателей так, чтобы подвести под него и сельских батраков. Но Паола все-таки улучила минуту, когда он перестал, и сказала Дику, что она думает до обеда проехать в Уикенберг, к Мэзонам.

– Понятно, я не могу сказать точно, когда вернусь, – ты ведь их знаешь, а тебя я и звать не смею, хотя хорошо бы, если и ты поехал…

Дик покачал головой.

– Итак, – продолжала она, – если тебе не нужен Сондерс…

Дик кивнул головой в знак согласия.

– Я сегодня беру Каллахана, – сказал он, тут же составив себе план на день, раз уже не получалось провести его с Паолой. – Но я никак не возьму в толк, Паола, почему ты предпочитаешь Сондерса. Каллахан лучше водит и, конечно, надежнее.

– Может быть, именно поэтому, – улыбнулась она. – Чем надежнее, тем и едет тише.

– Не знаю, на гонках я бы держал за Каллахана против Сондерса, – настаивал Дик.

– А ты куда поедешь? – спросила она.

– Хочу показать полковнику Стоддарду знаменитую ферму с одним человеком и без лошадей! Автоматически обработанные десять акров! У меня там подготовлен ряд усовершенствований, и я уже целую неделю собираюсь поехать испытать их, но все недосуг. А затем повезу его смотреть нашу колонию – за прошлую неделю там пятеро прибавилось.

– Я думала, что там уже полный комплект, – бросила Паола.

– Да так и есть, – улыбнулся Дик во весь рот. – Это новорожденные. У одних целая двойня.

– Об этом вашем опыте немало умников перешептывается, а я позволю себе пока воздержаться от какого-либо суждения. Вы меня убедите вашей бухгалтерией, – отозвался и полковник Стоддард, довольный тем, что хозяин ему все покажет лично.

Но Дик едва слышал, что он говорит, под наплывом своих мыслей: Паола не упомянула, приедет ли миссис Уэйд с детьми, и даже не сказала, что она их пригласила. Впрочем, Дик старался успокоить себя тем, что и это ровно ничего не значит, что и ей и ему часто случалось приглашать гостей, не сговариваясь.

Было, однако, ясно, что в этот день миссис Уэйд не приедет, иначе Паола не уезжала бы за тридцать миль в долину. Вот в этом-то и дело. На это нельзя закрывать глаза. Она убегает, и убегает от него. Она боится оставаться с ним наедине, хочет избежать возможных неловких ситуаций, уже почти неизбежных; а коль она считает близость с мужем опасной для себя, отсюда следует единственный вывод, именно тот, которого он и боялся. Она устраивает и вечер, к обеду нарочно опоздает; может быть, привезет с собою всю компанию из Уикенберга. Возможно, приедет совсем поздно, с расчетом, что он уже спит. «Ну, что же, я ее планов расстраивать не буду», – упрямо решил он, отвечая полковнику Стоддарду:

– На бумаге опыт дает великолепные результаты, но остается возможность случайности, да и ошибки, свойственные человеческой природе, не исключены. В них-то, по-моему, и кроется опасность, в этом-то и сомнения – в самой человеческой природе; но убедиться нельзя иначе, как проверив дело на практике.

– Дику уже приходилось рисковать, – заметила Паола.

– Но пять тысяч акров! И все оборудование, и весь оборотный капитал для двухсот пятидесяти фермеров, да еще по тысяче долларов каждому! – с ужасом воскликнул полковник Стоддард. – Представьте себе, что ваш опыт окажется неудачным, – еще несколько таких неудач – и придется обращаться к вашим рудникам.

– Это рудникам не помешает, – отшутился Дик.

Полковник Стоддард взглянул на него с недоумением.

– Именно так, – повторил Дик, – ведь рудники затоплены; вам известно положение в Мексике.

На утро второго дня, когда должен был вернуться Грэхем, Дик собрался выехать верхом до одиннадцати, чтобы не переживать еще раз испытанной накануне боли, когда Паола не вошла к нему в комнату, а окликнула только издали. В коридоре он встретил О-Ха с целым снопом свежей сирени. Он явно шел по направлению к башне, но Дик пожелал удостовериться.

– Куда вы несете цветы, О-Ха? – спросил он.

– В комнату мистера Грэхема, он сегодня возвращается.

«Кто же об этом подумал? – старался угадать Дик. – О-Ха? О-Пой? Или Паола?». Он припомнил, что Грэхем несколько раз говорил при нем, что ему нравится их сирень. Он пошел дальше по направлению к башне. В открытые окна из комнаты Грэхема доносился голос Паолы, весело что-то напевавшей. Дик быстро прикусил нижнюю губу и продолжал свой путь.

«В этой комнате перебывало много знаменитых и даже выдающихся мужчин и женщин, но никогда, – подумал Дик, – она собственноручно не украшала ее цветами. Этим обыкновенно занимался либо сам О-Пой, большой мастер этого дела, или по его поручению это делали им же обученные слуги».

Его нагнал Бонбрайт и вручил ему несколько телеграмм, из них одну от Грэхема. Дик перечел два раза, хотя смысл ее был вполне ясен: его возвращение откладывалось.

Против обыкновения, Дик не стал ждать второго удара гонга к завтраку. Он прошел в столовую, как только раздался первый удар, чтобы выпить коктейль, приготовленный О-Поем, он чувствовал, что ему нужно подбодрить себя после эпизода с сиренью. Но Паола его опередила. Он застал ее, так редко пьющую и никогда не пьющую в одиночестве, с пустым бокалом коктейля, который она как раз ставила на поднос.

«Значит, ей тоже понадобилось подбодрить себя к завтраку», – заключил он, кивнув О-Пою и подняв указательный палец.

– Поймал на месте преступления, – весело пригрозил он Паоле: – Попиваете себе втайне, сударыня, это признак очень серьезный. Не думал я, когда стоял с тобой перед алтарем, что моя жена окажется алкоголичкой!

Не успела она ответить, как в комнату вошел молодой человек, которого Дик приветствовал, предложив и ему выпить коктейль. Дик старался убедить себя, что Паола вовсе не чувствует облегчения от прибытия нежданного гостя. Но никогда раньше он не видел, чтобы она была так любезна с этим Уинтерсом, как сейчас, хотя встречалась с ним часто. Во всяком случае, за завтраком их будет трое.

Уинтерс, окончивший сельскохозяйственный колледж и состоявший сотрудником «Тихоокеанской сельской прессы», постоянно пользовался покровительством Дика; сегодня он приехал к нему за справками для статьи о видах рыб в Калифорнии; Дик тут же подумал, что проведет день с ним вместе.

– У меня от Ивэна телеграмма, – сказал он Паоле, – приедет не раньше чем послезавтра в четыре часа.

– После всех моих трудов! – воскликнула она. – Теперь вся сирень завянет!

Дика словно обдало теплой волной. Вот это говорит его честная, откровенная, прямодушная Паола. Что бы ни случилось, чем бы игра ни кончилась, она поведет ее без мелких хитростей. Такой она была всегда – душа ее слишком прозрачна, обманывать она не сумеет.

Но все ж он хорошо сыграл свою роль, бросив на нее довольно рассеянный, вопрошающий взгляд.

– В комнату Грэхема, – пояснила она, – я велела снести целый сноп сирени и сама расставила ее; ты же знаешь, он так любит сирень.

К концу завтрака она так и не упомянула, что должна приехать миссис Уэйд, и Дик окончательно убедился, что она не приедет вовсе, потому что Паола спросила как бы случайно:

– А ты никого не ждешь?

Он покачал головой и спросил в свою очередь:

– А ты сегодня что-нибудь собираешься организовать?

– Ровно ничего. А теперь, пожалуй, и на тебя уже нельзя рассчитывать, раз ты должен дать мистеру Уинтерсу все эти справки.

– Да нет же, можно, – заверил ее Дик. – Я его поручу мистеру Хэнли, у него вся форель на счету вплоть до последней вылупившейся икринки, а окуней он всех зовет по имени. Вот что я тебе скажу, – он остановился как бы в раздумье, и вдруг лицо его осветилось: – Мне хочется передохнуть. Возьмем-ка винтовки и постреляем белок. Я на днях заметил, что их что-то много развелось на холмах над Малым Лугом.

Он не мог не заметить, что в ее глазах быстро вспыхнула тревожная тень и тотчас исчезла, а она захлопала в ладоши и сказала своим обычным голосом:

– Но только для меня ружья не бери…

– Конечно нет, если тебе не хочется, – промолвил он мягко.

– Нет, ехать я хочу, но стрелять нет охоты. Я возьму с собой книгу Ле Галльена, она только что вышла, между делом почитаю тебе вслух. Помнишь, когда мы в последний раз охотились на белок, я тебе читала его же книгу.