Текст книги "Лес заблудших душ (ЛП)"
Автор книги: Дин Рей Кунц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)
Он открывает огонь. Он её не видит. Если бы различал хотя бы смутный её силуэт, она была бы мертва. Но он стреляет раз, затем второй, полагаясь на удачу и близость, – одержимый властью урод, внезапно лишившийся власти, испуганный и взбешённый. Жёсткий треск каждого выстрела отдаётся гулко и пусто, будто Бид и Вида заперты при крыльце в железной конуре, а какофония звериного боя мечется и рикошетит от металлических стен.
Облако спрея расползается за спину Бида и дальше, за пределы крыльца, но, хотя его несёт сильно сжатый газ, жгучая взвесь как будто рассеивается мучительно медленно. Виде кажется, что и она, и её нападающий движутся в замедлении, словно пружина часов мироздания раскрутилась и само время подходит к концу. Она задерживает дыхание и шагом входит в третий выстрел, который прошивает воздух где-то в футе от неё. Насилие по природе своей стремительно, но в этот миг смертельной опасности она подхватывает кресло-качалку и таранит им нападающего так, будто пробирается сквозь вязкую жидкость. Как глубоководный водолаз под толщей миль воды, он пошатывается, пятится и врезается в балюстраду крыльца, рефлекторно стреляя ещё раз.
Этот выстрел ставит мир на место, и время снова мчится во всю прыть. Падая, Бид будто отшвыривает пистолет, словно сам им ошеломлён. Оружие с лязгом скользит по полу крыльца, и Вида бросается к нему, всё ещё не дыша и щуря глаза до узких щёлок.
С пистолетом в руке она оборачивается к Белдену Биду, который сидит на полу крыльца, привалившись спиной к балясинам перил; глаза у него всё ещё полны слёз, но дыхание уже не так тяжело, словно какой-то источник милосердия даровал ему краткую передышку от действия медвежьего спрея. Падая, он прострелил себе левую ногу, бедро. Судя по крови, расползающейся по ткани брюк и по доскам пола, пуля перебила бедренную артерию. Он быстро истекает кровью – и знает это.
Если осознание своей участи и должно было бы его смирить, то это не так, и неминуемая смерть не вырвала у него мольбы о помощи. Он не проклинает её, как она могла бы ожидать, а довольствуется тем, что обзывает её такими словами, которые отрицают её личность, превращают в неодушевленную секс-игрушку, инструмент для мастурбации. Брызгами слюны-халапеньо он постоянно, с нарастающей яростью, извергает различные непристойные слова, обозначающие одну женскую анатомическую особенность, как будто это не мужчина оскорбляет её, а демонический паразит, который обитает в Биде и ненавидит её, потому что будет изгнан из этого мира, когда умрет его хозяин.
Вида стоит над ним и смотрит, как он умирает, не предлагая ни помощи, ни жалости. Если в нём и вправду что-то поселилось, то лишь по его собственному приглашению; а если не поселилось ничего, значит, он самосозданное чудовище, духовный брат того человека, который убил её отца, сообщник в смерти Хосе Ночелобо, один из тех легионов, что алчут власти и натягивают на мир тьму, отрицающую свет, которым была задумана вселенная.
Он умолкает, глаза его широко раскрываются, и на мгновение Вида думает, что он умер. Повиснув над бездной на паутинно-тонкой нити жизни, он произносит хриплым, тонким, дрожащим голосом, в котором слышится то ли изумление, то ли даже трепет:
– Кто ты? Что ты? Откуда взялась эта луна – такая огромная, у тебя за спиной?
Сумерки ещё не наступили. Луна ещё не взошла.
Белден Бид выдыхает остаток своей жизни.
Она не может сообщить о случившемся. Они вывернут факты так, что всё станет доказательством убийства. Для неё в Кеттлтоне больше нет ни закона, ни справедливости.
33
Вторая могила
Отказавшись и от бальзамирования, и от услуг похоронного гримёра, несколько раз перекатанный в малярном брезенте, стянутом клейкой лентой, вместе со своим пистолетом и маленьким флаконом хлороформа, Белден Бид, преступный владыка гор, лежит на крыльце и ждёт погребения без почестей. По счастью, он не взял с собой мобильный телефон, который своими GPS-сигналами, сохранёнными в облаке, мог бы доказать, что он сюда приезжал. Теперь луг и лесистые верхние склоны свидетельствуют об истине: те, кто жаждет власти и живёт ради неё, не приносят миру никакой пользы – кроме тех питательных веществ, которые даст почве их разложение.
Смыв кровь и дав доскам просохнуть, чтобы увидеть, какие пятна ещё придётся выводить, Вида некоторое время сидит на ступенях крыльца, обдумывая, что ей делать дальше. Она должна суметь заглянуть под внешнюю поверхность случившегося, понять все возможности, которые могут пустить под ним корни.
Она чувствует правду в словах Бида, уверявшего, что убийство Хосе было отступлением от тех методов, какими Терренс Бошварк добывает свои миллиарды. У этого великого человека столько прислужников среди правящего класса и бюрократии, что добиваться своего он может, лишь изредка прибегая к прямому насилию. Однако, если бы устранение Хосе устроил именно Бошварк, он поставил бы себя под такую угрозу, что не стал бы действовать с Видой вполсилы. Если бы он решил, что она докопалась до правды или хотя бы ищет её, то расправился бы с ней с той же беспощадностью, с какой расправился с Хосе. Люди его склада, решаясь на жёсткие меры, полумер не признают. Бошварк не стал бы возиться с подделкой доказательств, будто Огден подкупил окружного оценщика, чтобы тот изменил земельные карты и Виду можно было выселить.
Таким образом, почти наверняка Бид, встревоженный расследованием Виды, без одобрения Бошварка состряпал угрозу уничтожить репутацию Хосе с помощью обнаружения коллекции детской порнографии. Бид в одиночку планировал манипулировать Видой, чтобы заставить её написать письмо, которое он хотел. Бид, а не Бошварк, подготовил текст письма таким образом, что, если бы она написала то, что он продиктовал, власти могли бы расценить это как нечто такое, что она намеревалась передать Хосе, но так и не успела передать до его смерти. Если бы письмо было найдено вместе с конвертом с документами из офиса оценщика, можно было бы предположить, что обнаружение детского порно повергло её в стыд и отчаяние, после чего перспектива выселения была всем, что ей было нужно, чтобы прийти к выводу, что жизнь больше не стоит того, чтобы жить.
Следовательно, всё это и было затеей Бида, как он и утверждал, и почти наверняка он никому не сказал, что едет сюда. Должно быть, у него есть сообщник в конторе окружного оценщика – человек, который по какой-то причине не мог ослушаться его приказа, который, если понадобится, подтвердит подлинность поддельных документов, но едва ли знает, что Бид собирался вручить их лично, а затем убить её. Никто не знает, где Бид, – и не может знать, куда он делся, когда исчез.
Если кто-то, кроме Бида, узнал о её визите к Моргану Слайку, этот человек может заподозрить, что к исчезновению Бида Вида как-то причастна. Но если она сделает вид, что отступилась и больше не расследует смерть Хосе, преследовать её никому не будет нужды. Зная Бида, они, возможно, догадаются, что именно он пытался сделать и к чему привели его намерения, но шериф вряд ли явится с парой помощников и начнёт раскапывать Plymouth Superbird Hemi: это значило бы буквально вскрыть огромную банку с червями.
Наступила ночь. Над холодными бесплодными гранитными вершинами гор поднялась луна. Несколько одиноких облаков, похожих на арктические ледяные массивы, плывут по небу, отражая лунный свет, как отражали бы его айсберги в северном море. Большие виргинские филины, высматривающие добычу, перекликаются, уху-дукая друг другу, и время от времени взмывают в воздух, чтобы обрушиться на наземных тварей с сокрушительной силой, – в этом мире вечной охоты.
Закончив разбирать положение, Вида привязывает верёвку к завёрнутому трупу и стаскивает его с крыльца, вниз по ступеням, к стоящему рядом Plymouth, на котором приехал Бид. С трудом она заталкивает на заднее сиденье свёрток, уже приготовленный к могиле.
Из хозяйственной постройки за домом она выводит экскаватор-погрузчик John Deere, которым дядя Огден, помимо прочего, когда-то выкопал яму под огромный септик, который сам же и соорудил, и которым пятнадцать лет спустя Вида рыла дядину могилу. На машине установлен верхний ряд фар, и это надёжная рабочая лошадка, но предстоящая задача всё равно чудовищна. В идеале готовая яма на южном конце луга должна быть на три фута шире машины, на фут длиннее и на три фута глубже. К ней придётся сделать спуск, по которому автомобиль можно будет загнать вниз и уложить в отведённое ему место.
Грохот двигателя экскаватора-погрузчика разносится по луговине и лесу, но соседей поблизости нет, и потревожить он никого не может. А те, кто решает жить в такой глуши, столь же нелюбопытны, какого нелюбопытства ждут и от других.
Литры чёрного кофе, несколько больших шоколадных печений, испечённых накануне, и мятные таблетки от изжоги помогают Виде завершить первый этап работы чуть позже четырёх утра, после восьми часов непрерывного труда. Когда луна уже клонится к закату, она загоняет Plymouth и его глубоко безмолвного пассажира по спуску в яму. Машину она ставит ближе к правой стенке котлована, чем к левой, чтобы можно было достаточно широко открыть водительскую дверцу и выбраться наружу.
Хотя она совершенно измучена, к экскаватору-погрузчику она возвращается снова. Засыпает пространство вокруг машины и начинает засыпать её сверху.
Через час после восхода, когда день уже украшают певчие птицы, а ястребы подхватывают ту охоту, от которой ночные хищники отказались до сумерек, Plymouth скрыт под слоем земли в шесть-восемь дюймов. Идеально не получилось, но большего Вида сейчас сделать не в силах: ей нужно хоть немного поспать.
Позднее, подкрепившись пятью часами сна и плотным завтраком, съеденным уже после полудня, она возвращается к работе. Даже когда Plymouth уже лежит под лугом на глубине трёх футов и она бессчётное число раз проехала по этому месту, чтобы утрамбовать насыпной грунт, остаётся большой холм вынутой земли. В ближайшие дни она разнесёт его по южному концу луга, хотя часть почвы всё же придётся оставить на месте, чтобы досыпать её в могилу, когда рыхлая земля естественным образом осядет и образует предательскую впадину. Со временем она соберёт вызревшую траву, оберёт её и рассеет семена по голой земле.
На сегодня она загоняет экскаватор-погрузчик в сарай. Горячий душ – блаженство.
На ломтях цельнозернового хлеба – два густо намазаны горчицей, два других майонезом – она сооружает пару сэндвичей из холодного ростбифа, сыра хаварти, нашинкованного салата, помидора и нарезанных корнишонов. Захватив бутылку хорошего каберне, она ужинает в кресле-качалке на крыльце.
Один сэндвич Вида уже доела, когда ветерок мягко перекатывает по двору белую федору.
Белден Бид мёртв уже двадцать четыре часа. Теперь его гробом стал Plymouth. Стёкла повылетали, впуская внутрь потоки земли, когда почву утрамбовывали. У преступного владыки округа Кеттлтон уже нет ни малейшей надежды когда-нибудь снова воссоединиться со своей шляпой.
Отложив второй сэндвич, Вида торопится во двор за федорой, пока её не подхватило и не унесло дальше. Ни единой капли крови её не запятнало. Хотя шляпу всю ночь и весь следующий день носило ветром туда-сюда, выглядит она такой же белой и так же безупречно держащей форму, как в тот миг, когда Вида впервые увидела её на голове Бида.
Опыт приучил её верить в знаки и предзнаменования. Федора – вещь скромная. Если бы Белден Бид не погиб от насилия, которое сам же по ошибке и обрушил на себя, в этой шляпе было бы даже нечто комическое. И всё же её безупречная сохранность, а также то, что сама природа при помощи ветра и ночи скрывала её от Виды до этого мгновения, придают ей зловещее значение.
Стоя во дворе, Вида вертит шляпу в руках и решает, что с ней делать. Тысячелетия назад, когда охотники уходили в дикие земли с луками и стрелами, убив оленя или фазана, они не только приносили мясо к столу, но и шили одежду из оленьей шкуры или украшали свои одежды птичьими перьями. Природу чтут тогда, когда мудро и без остатка используют всё, что она даёт.
Вдруг исполнившись решимости, Вида надевает шляпу. Сидит она идеально.
Когда-нибудь она может пригодиться. Просто чутьё.
Вида возвращается на крыльцо, в своё кресло, ко второму сэндвичу.
Каберне в бокале на ножке краснее самого неба. Вскоре после наступления темноты, когда поднимается ранняя луна, её призрачный свет скользит по скошенным граням чаши из резного хрусталя, превращая эти узоры в иероглифы, ожидающие прочтения.
Поворачивая бокал в руке, Вида вспоминает черноволосую женщину в ветхом доме восемнадцать лет назад и табличку во дворе, украшенную полумесяцами и звёздами. Здесь открываются истина и будущее.
34
Что видит провидица
Стол горохово-супового цвета усеян пятнами других красок там, где поверхность выщерблена или исцарапана и сквозь настоящее проступает прошлое. Как и прежде, бумажные шторы на окнах опущены, хотя на этот раз безымянная провидица зажгла три свечи в стеклянных стаканчиках, тогда как раньше была только одна. Едва заметно мерцающие световые круги накладываются друг на друга на столе; отражаясь на потолке, их свет пляшет живее прежнего, складываясь в узор, наводящий на мысль о тайне, которая ждёт разгадки.
Книга – плата для провидицы, которую Вида принесла накануне, – лежит перед женщиной. Лёгкий сквозняк шевелит язычки пламени, и пальцы света скользят по мягкой обложке, будто некое призрачное присутствие умеет читать прикосновением, не раскрывая книги.
Сидя напротив десятилетней Виды через стол, провидица говорит:
– Ты была права, когда сказала, что эта книга злая и сердитая, что она хочет заставить тебя поверить в неправду.
– Но, – говорит девочка, – вы хотели то, что я ценю меньше всего. Не знаю, чем ещё я могла бы вам заплатить.
– О, этого более чем довольно, дитя. Не этой злой книжонки. Плата – в твоей способности распознавать гнев и ложь, которые она навязывает. Для меня уже великая награда – увидеть это в тебе.
Озадаченно Вида говорит:
– Кажется, я не понимаю.
– Однажды поймёшь. Душа у тебя, может быть, и старая, но сама ты ещё очень молода.
– Значит… вы всё-таки скажете моё будущее?
– Если ты уверена, что хочешь его услышать.
– Поэтому я и пришла в первый раз. Поэтому и вернулась дважды. Так вы пользуетесь хрустальным шаром, картами, чайной заваркой?
– Нет, дитя, ничего этого мне не нужно. Твоё будущее будет полно распрей и борьбы, утрат и скорби, сомнений и страха, и боли.
Вида молчит, ждёт. Наконец говорит:
– Ну и отстой.
После того как на лице провидицы мелькает и исчезает улыбка Моны Лизы, она говорит:
– Твоё будущее будет полно мира и утешения, любви и радости, надежды и стойкости, отрады и восторга.
После ещё одной паузы Вида говорит:
– Так что же из этого?
– Что именно?
– Ну, блин, это похоже на два разных будущих для двух разных людей.
– Это одно и то же будущее, милая. Всё это тебе предстоит испытать.
– Ладно, но…
– Но что?
– Я хочу сказать…
– Хочешь сказать?
– Я думала, будут… подробности. Ну там – какая борьба? Какая радость? Какая утрата? Какая любовь?
Книга в мягкой обложке исчезла. Вида не видела, чтобы женщина забирала плату. Более того, руки провидицы всё это время оставались под столом. Словно книгу смыло рябящими волнами свечного света.
– Не мне, – говорит провидица, – расписывать твоё будущее в мелких подробностях. Это тебе его расписывать. Если бы я его открыла, тебе оставалось бы не жить, а только играть роль, следовать сценарию.
Женщина кажется доброй, и Виде не хочется намекать, будто она либо мошенница, либо просто несёт вздор. Поэтому она может лишь сказать:
– Ну, теперь я, кажется, понимаю, почему вы не берёте за это деньги.
Загадочная улыбка появляется вновь, становится шире, и её сопровождает тихий смех. Руки женщины поднимаются и складываются на столе.
– Ты знаешь, что такое миф, Вида?
– Конечно. Очень-очень старая история о том, чего никогда не было, хотя люди когда-то думали, что было, или делали вид, что так думают.
– Ты умная девочка.
– Я много читаю. Мы с дядей телевизор не смотрим.
– Мифы – это не только истории. Это ещё и уроки. Очень давно, ещё до того, как началась известная история, когда наш вид был молод, мы действовали куда больше под влиянием чувств, чем разума. Это и сейчас опасная склонность нашего рода, человеческого рода, но тогда мы были ещё более детскими созданиями, чем теперь. Мы не были готовы к высшему знанию. Мы бы не поняли, если бы нас стали учить прямо. Ты следишь за моей мыслью?
– Ну… вроде как, наверное. Ладно.
– И потому, – продолжает провидица, – мифы были вдохновлены сначала для того, чтобы внушить людям мысль, что эта жизнь имеет смысл, а со временем – чтобы эта мысль окрепла и стала убеждением. На это ушли многие столетия, но спешить было незачем, потому что время в том виде, как его воспринимают люди, – иллюзия.
Хотя Вида – девочка, которой интересны многие странные вещи, её охватывает лёгкое раздражение. Она поджимает пальцы ног в ботинках, ёрзает на стуле и вздыхает.
– Тогда почему часы работают?
– Прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно, но для человечества это слишком непосильно, слишком запутанно. Нам нужно, чтобы они перетекали одно в другое в упорядоченной последовательности. Поэтому мы воспринимаем время так, как нам необходимо его воспринимать, чтобы справляться с жизнью. Или, если хочешь, восприятие времени – это костыль, который нам был дарован. Как тебе угодно. И потому – часы.
– Может, я пойму, когда мне будет лет сто, – говорит Вида.
– Задолго до того, милая. Мифы, как я говорила, были уроками, с помощью которых мы учились думать о мире, который видим, и о мире, которого не видим. Бесчисленные столетия важна была не истинность мифов, а новые способы мышления, которым они исподволь нас учили. На протяжении тысячелетий мифы развивались, ведя нас всё медленнее и медленнее к более глубокому пониманию мира и нашего места в нём, причины нашего существования, – настолько медленно, чтобы мы могли всё это вынести.
– Ну, как если идти детскими шажками.
– Именно. Мы шли детскими шажками как вид, пока в конце концов не пришли к откровениям, к истинам, на которых построена наша цивилизация. Но все мифы, что нас наставляли, по-прежнему важны, отчасти потому, что сделали нас теми, кто мы есть, а отчасти потому, что нам всё ещё нужны истории, чтобы учиться жить, ведь мы вечно забываем.
– У меня от этого голова кружится.
– Ничуть. Ты не из тех девочек, у кого кружится голова.
– Так это всё будущее, которое вы собираетесь мне открыть?
Провидица разжимает сложенные руки, и в них оказывается белый цветок с толстыми, как воск, лепестками. Цветок такой большой, что никак не мог бы уместиться в маленьких ладонях провидицы. Он втрое больше самого крупного цветка магнолии, а лепестки толще, будто вырезаны из слоновой кости.
Вида говорит:
– Откуда взялся этот?
– Оттуда, откуда приходит всё. Это амарант. Неувядающий цветок мифа.
Женщина протягивает его через стол. Вида дрожащими руками принимает цветок.
Он так прекрасен, так сияет в тусклом свете, что Вида чувствует особую ответственность – не повредить его.
– Мы, – говорит провидица, – сотканы из всех мифов, которые через тысячелетия привели нас к истине, но есть один миф, вокруг которого ты построишь свою жизнь.
Чувствуя, что амарант озаряет её лицо так, как не смогли бы озарить свечи, Вида говорит:
– Что же это за миф?
– Со временем узнаешь. Ты станешь защитницей природного мира и всей его красоты, хранительницей диких существ, ибо не пожелаешь ни властвовать над природой, ни путать её с тем, что поистине священно.
– Я не понимаю, что это значит.
– Поймёшь. Однажды. Будь храброй.
Это слово слегка пугает Виду.
– Я не храбрая.
– Ты – сама сущность храбрости, дитя.
– Почему мне нужно такой быть?
– Потому что всё придёт к тебе – и хорошее, и дурное. Дурное тебе предстоит исцелять действием, хорошему – радоваться и делиться им. Запомни эти слова, девочка, слова, которые однажды станут особенно важны, – луна, солнце и дымящаяся река. Погоня за смыслом этих слов подвергнет тебя нестерпимой опасности. Будь терпелива, и смысл сам придёт к тебе, когда тебе это будет нужно, потому что такова твоя природа. Всё приходит к тебе в свой срок.
– Я не понимаю.
– Поймёшь.
Провидица проводит рукой над тремя стеклянными стаканчиками. Свечи гаснут разом, и комната погружается во тьму, которую лишь немного смягчает блеклый дневной свет, проходящий сквозь пёстрые оконные шторы.
Вида встаёт со стула, отворачивается от стола – и обнаруживает себя в тёплом утреннем свете, по ту сторону окружной дороги, идущей домой по грунтовой дорожке, с длинным стеблем амаранта, заткнутым за правое ухо.
На этот раз, в отличие от двух предыдущих, она острее и яснее понимает, что перенеслась сюда из кухни в ветхом доме словно по волшебству или в трансе. Она останавливается и уже начинает поворачиваться назад – думает: Не надо! – а потом спешит дальше между древесными колоннадами, под сводом их ветвей, стремясь поскорее добраться домой и показать дяде амарант.
Поднявшись по ступенькам крыльца, она тянется к цветку, заткнутому за ухо. Его там нет.
В панике пытаясь отыскать потерю, она проходит назад через двор и до самого конца длинной немощёной подъездной дороги, но не может найти даже единого воскового лепестка. Она останавливается у районной дороги и смотрит на дом, где ждёт провидица – с ещё не открытыми судьбами и странными истинами, которые ей предстоит сообщить.
Хотя пока юная Вида скорее озадачена, чем просветлена, она понимает, что амарант был предназначен ей и только ей одной, что она должна навсегда сохранить его образ в памяти и черпать мужество в том, что он обещает.
