Текст книги "Лес заблудших душ (ЛП)"
Автор книги: Дин Рей Кунц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)
12
Далёкие крики
Остаток вторника Вида проводит в мастерской, где галтовочно-полировальная машина продолжает доводить сапфиры; время от времени она проверяет, как идёт дело.
Крупный хризоберилл ещё груб и требует обивки – лёгких ударов, чтобы отбить хрупкие участки. Сделав это, она переходит к обрезному станку. Шестидюймовый круглый диск, охлаждаемый проточной водой, вращается со скоростью четыре тысячи поверхностных футов в минуту. Для пальцев опасность здесь даже больше, чем для глаз, – камень она держит в руке, – хотя на глаза надевает сварочный щиток. Начать нужно с того, чтобы сделать у хризоберилла плоское основание, потому что эффект кошачьего глаза лучше всего достигается, когда камню придают форму кабошона. Работа требует предельного внимания и большого терпения, и она занята ею довольно долго. В её нынешних обстоятельствах это занятие – благословение, потому что требует такой сосредоточенности, что встреча с помощником шерифа Диконом отступает так далеко на задний план, словно произошла много лет назад и была лишь одним из давних неприятных воспоминаний.
Когда у камня грубо выведено плоское основание, наступает очередь шлифовки: сперва грубым карбидом кремния, затем более тонкими абразивами. После шлифовки будет ошкуривание. Когда и оно завершится, нижнюю часть кабошона ждёт предварительная полировка, прежде чем она займётся формой остального камня. Возможно, к позднему вечеру пятницы она закончит всю работу.
Когда плоский срез готов, она решает, что на сегодня сделано достаточно. Выключает свет и идёт на кухню готовить ужин – феттучини с маслом и горошком, присыпанные пармезаном. Больше всего ей нравятся изумительные Morchella conica, нарезанные и сырыми уложенные поверх пасты.
Прежде чем заняться ужином, она поднимает плиссированную штору, снимает москитную сетку и распахивает окно возле задней двери. Небо так красно, что бледная трава на лугу кажется охваченной огнём, а лес – чёрным, как уголь.
Возможно, где-то очень далеко она слышит их зов, хотя, может быть, это лишь игра воображения. Они воют, чтобы предостеречь чужаков от охоты на их территории, чтобы созвать стаю после охоты, чтобы оплакать потерю одного из своих, а ещё по другим причинам, и каждый их крик отличается особым характером. Порой они воют просто от радости быть вместе, и, хотя это сладостный звук, людей, не умеющих различать один их зов от другого, он всё равно пробирает холодом. Когда-то волков в этих местах истребили; теперь у них снова есть здесь дом, хотя живётся им трудно и числом их мало. Их голоса для Виды – особая музыка, и она их не боится. На людей они не нападают. Убивают только ради пищи. Они не убивают ради удовольствия, чтобы потом оставить добычу гнить. Они никогда не убивают себе подобных. Вида слушает, а тёплый ветерок, напитанный запахами поля и леса, приносит ей звуки птиц, устраивающихся на ночлег, и жаб, пробуждающихся навстречу близящейся луне. Если волчьи крики ей не почудились, теперь они уже стихли.
13
Жизнь проходит, как тень
Одиннадцатью месяцами ранее, в субботний день конца июня, когда погибает Хосе Ночелобо, небо серо до предела насыщенности и висит так низко, что вершины западных гор, кажется, уходят в облака бесконечно, словно прокладывая путь между этим миром и тайной следующего.
Городок Кеттлтон перекатывается по предгорьям и сползает вниз по их склонам, создавая иллюзию медленного, но непрерывного движения, хотя на самом деле это сообщество, живущее по инерции и мало изменившееся за десятилетия. Его здания время от времени подновляют и находят им новое назначение, но сносят и заменяют редко.
Население – двенадцать тысяч, и эта цифра почти не меняется. Большинство подающих надежды молодых людей уезжают после школы и возвращаются только навестить родных. Почти такое же число приезжих понемногу просачивается сюда – кто спасается от преступности в дурно управляемых городах, кто бежит из штатов с высокими налогами, и всех их хотя бы на время очаровывает перспектива тихой жизни в маленьком городке и величие гор.
К северу от Кеттлтона, ниже взмывающих ввысь пиков и выше предгорий, лежит то, что на окружных картах называется Гранд-Плато. Там, на более чем трёх тысячах акров ровной, почти безлесной земли, компания New World Technology добивается окончательного разрешения на строительство объекта, который, как обещают, принесёт Кеттлтону хорошие рабочие места.
По всему округу у этого проекта больше противников, чем сторонников. Мэр Харлан Коттер – совместно с окружными чиновниками, руководителями общественных организаций и тремя пасторами – устроил на этот день открытый форум, чтобы в благопристойной обстановке можно было выслушать все точки зрения и развеять ложные сведения – уважительно, но авторитетно.
Поскольку число жителей, которые, как ожидается, придут, превышает вместимость любого закрытого помещения в городе, ради встречи перекрыли квартал перед зданием суда. Складную помостную площадку – ту самую, которую на Хэллоуин, День независимости и в рождественскую неделю достают из хранилища, чтобы приподнять над шествиями судей конкурсов и местных важных персон, – вынесли и собрали.
Толпа оказывается ещё больше, чем ожидали: она заполняет улицу, кольцом окружает возвышение и ярусами выстраивается на ступенях суда за спинами выступающих. День тёплый, но не душный. Не исключено, что прежде, чем все желающие выскажутся, разразится гроза. Хотя более половины собравшихся убеждены, что, если проект на Гранд-Плато одобрят, это плохо скажется и на городке, и на их жизни, а чуть менее половины с ними не согласны, тревога ещё не переросла в гнев. Кеттлтон – не Эдем; зло имеет в этом округе свои опорные пункты, но до сих пор люди здесь не раскололись по-настоящему на враждебные лагеря из-за таких поверхностных различий, как класс, раса, пол и политика. Никто не ждёт – и мало кто одобрил бы вслух – какого-либо насилия в этот день.
Четверо выступающих должны говорить по очереди – то за проект, то против, – хотя мероприятие и не оформлено как официальные дебаты. Когда каждый получит свои пятнадцать минут, слушателям предложат задавать вопросы, пока все не останутся удовлетворены ответами или пока внезапный ливень не положит конец дальнейшему обсуждению.
Хосе Ночелобо, которому в то время тридцать четыре, выступает третьим. Прежде он преподавал историю, а последние два года является самым молодым директором за всю историю старшей школы Кеттлтона. И как учитель, и как администратор он ещё и тренировал школьную команду по американскому футболу, ведущую к победам. Тремя месяцами ранее он, будучи безоружным, обезвредил школьного стрелка – одурманенного наркотиками парня по имени Том Кайт; двое учеников были ранены, но благодаря быстроте и самоотверженности Хосе никто не погиб. Его любят, им восхищаются почти все; это самое близкое к местной знаменитости, что есть – или когда-либо было – у Кеттлтона, хотя сам он с достоинством и самоиронией всякую похвалу от себя отводит.
Он красив без тщеславия, силён без заносчивости, смел без свирепости, и Вида любит его. Он хочет на ней жениться, и она сама хочет замуж. Но до сих пор колеблется. После более чем двух десятилетий почти затворнической жизни ей кажется, что у неё недостаёт ни светскости, ни уверенности, чтобы стать женой человека, который как директор, тренер и всеобщий любимец находится в самом центре общественной жизни городка. Хосе уверяет её, что в ней достаточно ума, достоинства и обаяния, чтобы покорить всех, как она безраздельно покорила его самого. И в этот день, когда она видит его на сцене рядом с другими, ожидающего своей очереди к микрофону, он кажется ей женихом из сказки – не принцем, но человеком с поистине княжеской статью, – и она решает, что была дурой, не приняв его предложение сразу. Она хочет выйти за него как можно скорее.
Чтобы не отвлекать его, когда Хосе выйдет к микрофону и начнёт свою речь, Вида не становится близко к сцене, а остаётся в задних рядах. Хосе не подстрекатель толпы и не склонен к обманам и передёргиваниям, которыми грешат политики. Он идёт вдоль края сцены расслабленно, ни разу не повышая голоса. Проходит всего три минуты его выступления, и уже становится ясно: его доводы кажутся публике неожиданными, но убедительными.
Пятеро подростков, учеников одной из двух других старших школ округа, несут по две бутылки воды каждый – не для того, чтобы утолить жажду, а чтобы вызвать минутную сумятицу. С того или другого конца перекрытого квартала оглушительно ревёт пневмосигнал грузовика, и Хосе умолкает. В толпе головы поворачиваются на звук. И в тот же миг подростки разом забрасывают Хосе десятью бутылками, а потом бросаются бежать сквозь тысячу с лишним человек, собравшихся на улице, и исчезают прежде, чем кто-либо толком понимает, что произошло.
Получив удары в грудь и по голове, Хосе ошеломлён. Он теряет равновесие. Помост для выступающих всего в семи футах над мостовой. Переносная лестница, которую подкатили к сцене и закрепили, – с металлическими ступенями и поручнями. Он спотыкается, падает на колени и срывается со сцены вниз по лестнице головой вперёд, не успев остановить падение.
Со своего места Вида не видит, что именно с ним произошло. Но по реакции других выступающих и по крикам людей в первых рядах она боится, что Хосе мог получить серьёзную травму даже при таком коротком падении. Когда грузовой гудок наконец смолкает, она пытается пробиться вперёд. Потрясение, вызванное случившимся, словно сгустило многолюдье в одно существо с тысячами нескоординированных конечностей, которые сопротивляются её продвижению.
Как и на любом большом публичном мероприятии, здесь дежурят бригады неотложки, готовые откликнуться на любую беду. К тому времени, когда Вида добирается до сцены, Хосе уже перенесли в машину скорой помощи. Взвизгивает сирена.
Мемориальная больница Кеттлтона находится в восьми кварталах отсюда. Её пикап припаркован позади библиотеки, в стороне, противоположной больнице. Если толпа начнёт расходиться, улицы немедленно забьются машинами. В когтях муки-тревоги-ужаса Вида не вполне осознаёт, что уже бежит пешком по тротуару, пока здание суда не остаётся далеко позади, на целый квартал.
Время и расстояние искажаются, как в кошмаре. Восемь маленьких городских кварталов кажутся растянувшимися в восемь миль. Хотя она молода, в хорошей форме и вынослива настолько, что способна выдержать марафон, ей кажется, будто она пробежала уже столько, что вот-вот рухнет без сил, – так сильно её сердце разгоняют и усилие, и дурное предчувствие.
Когда она добегает до больницы и, спеша, оказывается под навесом у входа в приёмное отделение, машины скорой там нет, и она понимает, что уже несколько кварталов не слышала сирены.
Пневматические двери бесшумно разъезжаются перед ней. За стойкой регистратуры сидит рыжевато-каштановая веснушчатая женщина с изумрудными глазами.
Вида говорит:
– Мой жених.
Хотя предложения Хосе она ещё не приняла, эти слова она произносит как заклинание, способное отвести зло, как просьбу и как молитву.
– Хосе Ночелобо, мой жених, с ним что-то случилось у здания суда.
Сотрудница регистратуры сострадательна и мягка, но доброта умеет причинять особую боль, когда приносит весть, которую невозможно вынести.
– Девочка моя, – говорит она, поднимаясь из-за стойки. – О боже, милая, мне так жаль. Иди сюда, присядь.
Но Вида не хочет садиться, и, хотя она читает послание в этих изумрудных глазах так же верно, как читает включения в драгоценном камне, всё равно говорит:
– Мне нужно к нему. Если я буду рядом, с ним всё будет хорошо. Отведите меня к нему.
Но отвести её не могут, потому что его здесь нет. Сотрудница обнимает её, и хотя Вида не хочет, чтобы её обнимали, потому что в таких обстоятельствах это может означать только одно, всё же сама цепляется за эту женщину так, как потерпевший кораблекрушение моряк цепляется за любой обломок, способный удержать его на плаву. Хосе сломал шею и умер либо на месте происшествия, либо по дороге. Его увезли к коронеру, который произведёт вскрытие, – и это всё, вот и всё, конец. Такова официальная версия.
14
Лунное утешение
В ту январскую ночь, когда у Виды умирает отец, полицейский, луна находится не там, где ей положено быть на небе.
С раннего детства Виду зачаровывает луна во всех восьми своих фазах, хотя больше всего её восхищает полнолуние. Ей снятся сны, в которых она живёт в замке, стоящем в лунном кратере. В других снах её скромный дом украшен множеством сияющих лун размером с бейсбольный мяч; они висят в воздухе, невесомые, как древний спутник Земли, плывущий в космосе, и, вращаясь, расступаются перед ней, этой повелительницей луны, давая ей беспрепятственно переходить из комнаты в комнату. Иногда она бредёт по речке из сна и, опуская руку в воду, вытаскивает оттуда маленькие луны, точно рыбок. Есть и сон о луге, где, пока овцы пасутся, а волки наблюдают без злого умысла, мать, умершая при родах, поднимает руку и снимает с неба луну, которая ложится ей в ладонь так, будто её огромная величина и далёкое положение были лишь иллюзией; и мама бросает луну Виде, а Вида бросает её обратно маме, и с каждым таким обменом этим шаром они становятся всё ближе, пока наконец не оказываются в объятиях друг друга.
В ту ночь, когда Вида становится сиротой, соседка, миссис Валенски, такая же милая и сморщенная, как изюмина, сидит с ней, пока отец не вернётся с дежурства, заканчивающегося в полночь. В 10:07, если верить часам у кровати, Вида просыпается, потому что чья-то рука отводит волосы с её лба. Она рывком приподнимается на подушке, но в комнате никого. Спустив ноги с кровати и сев на край матраса, она слышит, как отец пять раз произносит её имя, и с каждым повторением голос его звучит всё мягче. Хотя в этот час спальня обычно погружена в темноту, теперь её отчасти открывает мягкий серебристый свет, а оставшиеся тени не чёрные, а тёмно-синие – или такими она будет помнить их годы спустя, – потому что луна огромна и заключена в раму её окна. Это окно без занавесок выходит точно на север, и прежде луна никогда не оказывалась в его раме.
Вида знает, что не спит, хотя этот миг пронизан странностью сна. Она вылезает из постели, подходит к окну и смотрит на громадную луну, которая, кажется, срывается со своей орбиты, на мир, омытый её жутковатым сиянием. Хотя она знает, что должна бояться, страха нет. Она сворачивается клубком в большом кресле и натягивает на себя вязаный плед, перекинутый через подлокотник. В сиянии луны, оказавшейся не на своём месте, она чувствует себя в безопасности и вскоре снова засыпает.
Немного спустя после полуночи её будит миссис Валенски; она входит в комнату в жёлтом веере света из коридора, разговаривает с Богом, просит Господа о помощи, и голос её дрожит от волнения. Старая женщина видит пустую постель и Виду, пробуждающуюся у окна. Кресло достаточно велико и для женщины, и для ребёнка. Миссис Валенски садится в него и заключает девочку в объятия. Полная луна теперь уже в другой части неба, там, где ей и место, и из этого северного окна её не видно. Луна ушла, и отец Виды – тоже.
15
Белая федора
Хотя со смерти Хосе Ночелобо прошло уже одиннадцать месяцев, визит помощника шерифа Нэша Дикона связан с этой трагедией. Вида этому не удивляется. С того страшного дня у здания суда всё, что происходит в её жизни, тесно связано с тем жестоким событием. Последствия смерти Хосе приходят малыми кругами и большими волнами, и она ждёт, что пройдёт ещё немало времени, прежде чем последняя из них прокатится над ней, уступив место чему-то хорошему и чистому. Рано или поздно жизнь всегда предлагает нам светильник, чтобы оттеснить тьму, которую человечество так давно внесло в этот мир, – светильник, если только мы способны его увидеть и схватить; так говорил её дядя, выудивший её из городского ила.
Когда за распахнутым кухонным окном догорает последний свет дня, она ужинает феттучини, присыпанными пармезаном, и горошком в масляном соусе, с горкой сморчков – одних из самых вкусных грибов на свете.
В её нынешнем настроении Симфония № 40 соль минор Моцарта – идеальное сопровождение к ужину. Она думает о том, что Лупо думает об этой музыке, если он сейчас где-то поблизости, в ночи, и подумывает навестить её.
После ужина она уходит в библиотеку. «Моби-Дик» ей сейчас больше не по душе. Она возвращает книгу на полку – возможно, навсегда, – и берёт «Грозовой перевал» Эмили Бронте, который читала уже дважды, хотя и не питает иллюзий, будто Хитклифф способен подготовить её к человеку вроде Нэша Дикона. Этого помощника шерифа она понимает и к встрече с ним вполне готова.
На тринадцатой главе она засыпает в кресле и видит во сне Лупо. Она в Кеттлтоне, куда вторгся туман – как предвестие моря, которое когда-нибудь поднимется сюда после катастрофического сдвига в очертаниях земной коры. Кроме бледного сияния полной луны, которую туман скрывает, но в то же время слабо пропускает в каждую улицу и каждый унылый переулок, в городе не горит ни один огонь. Вокруг тишина, будто всех жителей смыло отсюда и унесло в братскую могилу в какой-то ужасной бездне. Она отчаянно хочет оказаться в тепле и безопасности своего каменного дома, но город устроен не так, как она помнит, и вообще этот Кеттлтон – изменчивый лабиринт, который беспрестанно перестраивается. Она чуть не зовёт дядю на помощь, чтобы он указал ей путь, но её поражает мысль: если он откликнется и явится, значит, она так же мертва, как и он, и никогда не выберется отсюда. Вместо этого она слышит собственный шёпот: «Лупо». Не успевает она повторить его имя громче, как он возникает из тумана, а глаза-фонари его светятся самым тёплым светом, какой ей доводилось видеть.
«Грозовой перевал» соскальзывает у неё с колен и падает на пол библиотеки, когда она просыпается и подаётся вперёд в кресле. Он рядом. Она знает – не зная, откуда это знает, – что он рядом.
Она идёт на кухню, где оставила окно открытым, но Лупо там нет. Она ждёт. Произносит его имя. Но он всё не появляется.
Когда он приходит, кажется, ему нужна только компания. Ему нравится слушать её голос. Он позволяет прикасаться к себе. Иногда принимает еду, но не всегда. Бывали ночи, когда он какое-то время спал в ногах у неё на кровати, хотя к утру всегда исчезал, словно его и не было.
Похоже, он чувствует, когда ей одиноко, и знает о тех редких минутах, когда её одолевает тревога, как сейчас. Кто-нибудь сказал бы, что она очеловечивает его поведение, приписывает ему человеческие чувства и намерения, которыми он не обладает. Так говорят люди, видящие лишь внешний слой бесконечных пластов нашей слоистой реальности.
В прихожей, убеждённая, что Лупо ждёт на крыльце, Вида медлит, положив руку на дверную ручку. Если он там, у неё есть для него особое и весьма своевременное поручение.
Она поворачивается к шкафу слева от двери и снимает с полки над штангой, где висят её пальто, белую федору. Она нашла её уже после всего, когда избавилась от прочих вещей. Надо было выбросить её или сжечь. И всё же в самой шляпе нет ничего, что прямо связывало бы её с Белденом Бидом; да, вещь стильная, в его фирменном духе, но не единственная такая на свете. Несомненно, на ней остались следы ДНК – выпавшие волосы, пот, кожное сало, – которые в суде могли бы стать убийственной уликой. До сих пор Вида думала, что сохранила её как своего рода тотем, символ своей победы, чтобы она напоминала ей в минуты тревоги: в кризис она смела и не теряется. Теперь же ей приходит в голову, что она оставила шляпу потому, что неосознанно, по наитию, почувствовала: настанет время, когда она понадобится ей именно так, как нужна сейчас. Опыт научил её относиться к знакам и предвестиям всерьёз.
Когда она открывает входную дверь, Лупо стоит на крыльце.
16
Ежевика
Впервые она видит Лупо в сентябре прошлого года, почти через три месяца после смерти Хосе Ночелобо.
Потому что горе чернее всего, когда она ничем не занята, Вида старается всё время быть при деле, чтобы притупить терзающие её когти скорби, и к концу дня доводит себя до изнеможения, лишь бы суметь уснуть. В этот роковой день она уходит гораздо дальше, чем необходимо, – к самому дальнему месту, где, как она знает, можно найти дикую ежевику. С собой у неё корзинка-холодильник, выстланная коричневой бумагой.
Она выходит на гребень, где деревья редеют. За вершиной земля уходит вниз длинным лугом, где дикорастущую траву объели толстороги. Раньше она стояла здесь и смотрела, как они пасутся, – то бараны, то овцы, но никогда не самцы и самки вместе, потому что живут они порознь, сходясь лишь в ноябре и декабре, когда приходит время спаривания.
Они всегда настороже: медведи, волки, койоты и пумы. Людей они сторонятся. Едва завидев Огдена, они неизменно срывались с места и, ловко, уверенно ступая, уносились с пастбища вверх по близкому скалистому откосу, куда мало какой хищник, если вообще какой-нибудь, мог бы за ними последовать.
Сейчас овец на лугу нет, потому что его заняли десять волков. Такой большой стаи Вида прежде не видела. Шестеро, похоже, появились на свет весной и ещё достаточно молоды, чтобы красться друг за другом и валяться в играх, которые служат подготовкой к охотам, в которых им однажды предстоит участвовать. А зимой, когда они совсем вырастут, некоторые из них отделятся, уйдут странствовать и создадут собственную стаю – а может, и не одну.
Запах и вид Виды сразу привлекают их внимание, но они изучают её меньше минуты, после чего возвращаются к своему безделью и играм. Будь на её месте Огден или, наверное, кто угодно другой, они бы неспешно ушли с открытого места в деревья – скорее с благоразумной осторожностью, чем от страха.
Самый интересный в этой стае, конечно, вожак; Вида тут же решает назвать его Лупо. Он большой – больше двух футов в холке, а от плеча до крупа в нём, наверное, добрых пять с половиной футов. Весит он, должно быть, сто восемьдесят фунтов, а то и больше. Что это вожак, она понимает потому, что голову он держит выше остальных и всякий раз, когда смотрит на неё, хвост у него стоит трубой.
Помимо поразительной красоты, самое интересное в Лупо то, что он, по всей видимости, наполовину волк, наполовину немецкая овчарка, и всё же занимает высшее положение в стае, пользуясь всеобщим почтением, – а это уже почти загадка, если не чудо. Остальные – самые обычные серые волки, с шерстью из серых, белых, чёрных и бурых волосков. У Лупо в шерсти тоже есть серое, немного белого, но в основном она чёрная и пшенично-золотая. Череп у него широкий, а клиновидная морда по длине равна черепу, поэтому лицо у него не такое заострённое, как у остальных; уши посажены выше и стоят более торчком, чем у его сородичей.
Заросли плодоносящей ежевики тянутся вдоль верхнего края луга ярдов на сто, местами совсем открыто, а местами переплетаясь с пышным козлобородником, кипреем и травой. Помимо крупной добычи – оленей и толсторогов, – волки едят мелких млекопитающих, птиц, рыбу, змей, лягушек, насекомых… и плоды. Эти усыпанные ягодами лозы, вооружённые множеством шипов, защищаются почти от всех лесных тварей, а птицы и вовсе собирают с них немногое, потому что растения не дают надёжной опоры. Поэтому ягоды здесь крупные, спелые и в изобилии.
Вида собиралась высыпать ягоды прямо на бумажную подкладку в корзинке-холодильнике, но вместо этого вынимает бумагу и откладывает в сторону. Надев нитриловые перчатки, чтобы не окрасить пальцы в фиолетовый, она наполняет восьмиквартовую корзинку доверху. Когда она несёт корзинку и бумагу на луг, волки замирают и внимательно следят за ней.
Хотя она и знает, зачем вынула бумагу из корзинки, всё же слегка удивляется, когда расстилает её на земле и высыпает сверху ягоды. Потом возвращается к зарослям, опускается там на колени и наблюдает за волками.
Первым к угощению подходит Лупо. Его чёрный нос работает всеми своими мышцами. Он поднимает голову и смотрит на неё. Глаза у него светятся умом. Он снова нюхает ягоды, а потом съедает часть. Словно по мысленному приглашению вожака, молодые волки выходят вперёд по двое, а за ними – старшие. О математике они не знают ничего, кроме того чувства соразмерности, которое даёт им инстинкт, и всё же каждый берёт ровно столько, сколько кажется справедливой долей, будто в стае существует уважаемое правило, запрещающее жадничать в ущерб другим.
Наблюдая за ними, Вида не может сразу найти удовлетворительное объяснение тому, почему она поделилась с ними этим изобилием. В конце концов она решает: Я делаю это для вас, потому что бессильна сделать хоть что-нибудь для моих потерянных родителей, моего дяди и Хосе Ночелобо. Это правда, но не вся правда, и полностью она откроется ей лишь со временем.
