Текст книги "Лес заблудших душ (ЛП)"
Автор книги: Дин Рей Кунц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)
45
Она и добыча, и охотница
Со своего наблюдательного пункта среди западных деревьев Вида видит, как мужчины появляются на юго-востоке, там, где подъездная дорога выходит из лесных объятий и дугой входит в открытый луг. Безликие силуэты, они словно поднимаются из земли, как выходцы с того света, которым не нашлось вечного пристанища ни в Раю, ни в Аду, – прежде они мирно лежали без чувств в забытых могилах рядом с разлагающимися телами, а теперь заклятие призвало их к насильственному явлению.
Она поднимает бинокль и рассматривает непрошеных гостей. Луна ничуть им не благоприятствует, и даже в увеличении они остаются призраками.
Двое идут к задней двери дома и занимают позиции по обе стороны от неё. Двое других поднимаются на крыльцо и исчезают из поля зрения Виды.
Очевидно, эта вторая пара вооружена автоматической отмычкой на батарее – такого рода устройством, которое предназначено исключительно для полиции. Ночная тишина не доносит до неё ни звука стука в дверь. Ни выкрикнутый приказ, ни объявление об ордере не нарушают покоя, прежде чем мужчины оказываются внутри и окна не вспыхивают светом.
Заднюю дверь открывают изнутри, и веер света, метнувшийся наружу, падает на двоих, ждавших там, доказывая: это не восставшие духи, а плоть и кровь. Они входят в дом.
В доме найдётся немного укрытий для взрослой женщины, и обыскивающие быстро исключают их все. Они снова выходят в ночь и замирают вчетвером, глядя в сторону меньшего строения, неподвижные, как резной камень, – точно извращённые воплощения четырёх стихий: земли, ветра, огня и воды, наделённые властью выпускать ярость землетрясения и бури.
Кем бы ни были эти незваные гости, это не служители закона – ни в форме, ни без неё. Скорее всего, они здесь потому, что знают о том, куда в пятницу отправился Нэш Дикон, больше, чем знает закон, и ждали от него какого-то сообщения, которого так и не получили. Ей нет нужды знать их имена, потому что она знает их намерения, а они безошибочно злы.
Пока что Виде нет места ни в одном городке и ни в одном городе, где могущественные люди, управляющие инквизиционным государством, слушают и наблюдают, готовые проводить свою повестку в жизнь без малейших сомнений насчёт чрезмерной силы; они пришли к страшному убеждению, что избыточность – это добродетель. Дядя, воспитавший её в уважении к миру природы и в благодарности за его дары, провидица в одеянии, к которой она пришла в десять лет, и весь её опыт на этой первозданной земле подготовили Виду к тому, чтобы распознать и принять истину: в таком кризисе только Природа даёт ей убежище и только в её замысле она может найти надежду здесь и сейчас.
Когда четверо мужчин направляются к меньшему строению, Вида опускает бинокль и отступает от каменной плиты. И добыча, и охотница, она быстро ускользает глубже в лес, поначалу не желая пользоваться фонарём.
Уже больше двух десятилетий она ходит везде по тем тропам, которые олени проложили, выбирая самые лёгкие пути в своих вечных странствиях. Она знает этот не нанесённый на карты лабиринт так хорошо, что даже ночью ей не нужен волшебный клубок нити, вроде того, с помощью которого Тесей прошёл Лабиринт под Критом и нашёл обратный путь, убив Минотавра. Когда лунный свет просеивается сквозь плетение ветвей, она полагается на пространственную память, накопившуюся в её мышцах, костях и нервах так же верно, как и в уме: где и как эта хорошо знакомая земля поднимается, опускается и поворачивает; где и как подлесок теснит её или редеет; где и как древесный полог заслоняет небо или раскрывается в черноту, присыпанную звёздами. Вида читает путь телом не меньше, чем глазами, – и интуицией не меньше, чем твёрдым знанием.
Если этим мужчинам она нужна так срочно, что они пришли за ней тихо, пешком, после полуночи и сразу вчетвером, то на рассвете они последуют за ней и в лес – уже не в эту мешающую им тьму, а при первом свете. Чем дальше она уведёт их в то, что для них – дикая местность, а для неё – цивилизация малых животных, тем уязвимее они станут и тем выше будут её шансы пережить их.
46
Недоумение
В строении позади дома Гален Вектор не находит почти ничего по-настоящему удивительного, хотя кое-какие загадки здесь всё же требуют разгадки.
Первая касается тёмно-синего, почти ночного оттенка пикапа Ford 1950 года, настолько ухоженного, что сразу ясно: для Виды это предмет гордости. Эта женщина причастна к исчезновению Нэша Дикона и, возможно, ответственна также за то, что случилось с Белденом Бидом. Есть все основания думать, что оба мертвы. Судя по смятой постели в доме, который во всём остальном прибран до безупречности, Вида поднялась и бежала так, словно каким-то образом была предупреждена, что скоро прибудут власти – или, в данном случае, кое-кто похуже. Второй стояночный отсек занимает экскаватор, и ничто не указывает на то, что, помимо этого Ford 1950 года, у неё была ещё какая-то машина. Боясь либо закона, либо мести тех, кто стоит вне закона, она должна была пуститься в бега на пикапе, а не пешком.
Когда Вектор делится своим недоумением, Фрэнк Тротт говорит:
– А может, Дикон и не мёртв.
– А что же он тогда?
– Может, снюхался с ней – раз она такая горячая, как ты говоришь, – и они вдвоём смылись на его Trans Am.
– Не сходится. Нэш здесь сидит на жирной кормушке: власть шерифа, Бошварк каждую неделю отсчитывает ему пачку наличных. Он что, всё это бросит – и ради чего?
– Ради того, во что можно хорошенько засунуть свой хрен.
– Нэш из тех, кто берёт, что хочет, а не из тех, кто потом скулит за этим, как щенок. Его с ней нет, и она не уехала одна на его машине, иначе мы смогли бы её отследить.
Монгер и Рэкман уже переместились к стене, увешанной инструментами: там висят топор, топорик, сабельная пила, цепная пила, дрель и циркулярная пила. Оба громилы стоят перед этим молча, почти благоговейно, и вряд ли это благоговение рождено любовью к столярному делу.
– И ещё кое-что, – говорит Вектор, подходя к экскаватору. – Этот тёмный бетон под машиной.
– Сырость. Просто вода, – говорит Тротт.
– Да ну?
– Она окатила его из шланга снаружи, потом загнала сюда, вот он несколько часов и капал.
– Ну ты прям настоящий детектив.
Не имея слуха к сарказму, Тротт с самодовольным видом кивает.
– Ну, с техникой я дело имел.
– Недавно она вела серьёзные земляные работы, – говорит Вектор. – Нужно осмотреться вокруг и понять, что именно она тут затеяла.
47
Ночная стража волков
Лес во всякое время одновременно и сновиден, и реален. Днём это дивная выставка зелёной архитектуры, столь же отрадная, как всё самое прекрасное в лучших видениях спящего. Ночью же Вида часто думала о нём как о тенистой сцене, где лунный свет местами собирается, как туман, а звёздное сияние капает сверху, и повсюду за масками листвы и усыпанных шишками ветвей словно скрываются волшебные существа – сильфы, феи, эльфы, – готовые выйти вперёд и разыграть забавный сон в летнюю ночь. Но теперь в этом краю нет ничего, что подошло бы для сказки мастера светлой фантазии; напротив, он сделался жутким, чуждым, словно иная вселенная вошла в соприкосновение с вселенной Виды, и частицы одной забурлили в пустотах между частицами другой – без губительного столкновения, но оставив после себя странную материю и непостижимые присутствия.
Эта жуть рождается из сознания того, с какими людьми ей предстоит здесь столкнуться, – из того, что её любимый дикий лес стал полем битвы, изменившись так, как она никогда не могла бы вообразить.
Без спешки, но и без тягостной медлительности один час перетекает в другой. Теперь, пользуясь при необходимости фонарём Tac Light, она размеренно поднимается через неподвластный времени лес и выходит на гребень, за которым полка ровной открытой земли открывает неглубокие заросли канадского дёрена.
Поднявшись уже на такую высоту, где прохладно настолько, что змеи вряд ли будут в движении, она снимает рюкзак, чтобы подложить его под голову. И ложится среди мутовок зелёных листьев и крохотных белых цветов, принимая ту скудную постель, какую может дать канадский дёрена.
Вида намерена поспать два часа и проснуться, когда над ней займётся первый свет. Она чувствует, что с наступлением утра уже не будет просто спасаться бегством от врагов. Она будет ещё и продвигаться к откровениям, которые поднимут смерть Хосе из разряда несчастного случая в разряд убийства и мученичества в глазах тех, кто до сих пор слеп к этой истине.
Её сон без сновидений подобен приливу, на котором она плывёт, мягко поднимаясь и опускаясь между этим миром и миром иным. Порой, когда прилив выносит её ближе к миру, она, быть может, слышит вздохи и тихое дыхание, будто чувствует, как рядом ворочаются во сне другие спящие, откликаясь на свои сновидения. Веки её так тяжелы, что поднять их невозможно. Она выбирает верить, что Лупо и стая улеглись в канадском дёрене, чтобы сторожить её, пока она лежит беспомощная; эта мысль приятна, и прилив уносит её вниз, в лощину ещё более глубокого сна.
48
Вечная Лань
Вечером накануне того дня, когда Огден тихо умрёт в своей постели, – Виде восемнадцать, ему восемьдесят пять, – они долго сидят за ужином, и дядя завораживает её рассказами о кочевых народах, что некогда странствовали по равнинам и горам этого штата, охотились на бизонов и исследовали новые земли: юты, шайенны, арапахо, апачи и шошоны. Он много о них знает и искренне ими восхищается. Они были столь же коварны и жестоки, какими бывают люди во все времена и во всех местах, но среди них было не меньше, чем в других культурах, храбрых, благородных и мудрых; у них были богатые традиции и своды правил, которыми они упорядочивали свою жизнь. Он сентиментален, однако в его сентиментальности есть всё – от светлой ностальгии до печали.
– Они уходят, – говорит он. – И мы тоже. Эта страна уже не та, какой была, когда я был мальчишкой.
В юности Огден знал многих шайеннов, апачей и шошонов, которые по-прежнему хранили верность своей истории и своим предкам. Три четверти века спустя мало кто знает правду о прошлом во всех её переплетённых нитях – или вообще хочет её знать. Одни держат казино и изворотливы, как вегасские шулера, что с ними в доле. Другие уваривают свою культуру до приторной эссенции из красок, шума и плясок, лишая её сложного смысла и одновременно очищая для удовольствия публики. С каждым поколением молодые всё меньше определяют себя через историю, из которой родились, и всё охотнее вливают себя в единую форму, какую требует глобализм. Это верно и для недавних поколений других культур, для всех рас и этнических групп. Правящая элита громогласно превозносит разнообразие, но при этом мощными инструментами технологий превращает всех в одинаково мыслящих рабочих пчёл и бездумных потребителей, в послушное единообразие. Дядя прожил достаточно долго, чтобы увидеть это, устать от этого и оплакать.
Ближе к концу вечера, уже на более светлой ноте, он начинает рассказывать яркие, прелестные истории о шайеннской девушке по имени Вечная Лань. По его мнению, другое имя, навязанное ей бюрократическим государством, даже произносить не стоит. В 1953 году Вечная Лань была целительницей, посвятившей себя сохранению знания древних способов врачевания, но вместе с тем и художницей с большим будущим: она работала карандашом и маслом, писала портреты – чаще всего ещё живых старейшин своего народа, – и каждый был исполнен с изысканной тщательностью, заботой и уважением.
– Портрет в библиотеке, – говорит Вида.
– Да. Её подарок.
Только теперь, вырастив Виду больше чем за тринадцать лет, он открывает, что именно Вечная Лань угадала существование россыпного прииска и привела его к нему, что именно она научила его, среди множества прочего, какие грибы съедобны, а какие ядовиты, что именно она спасла его от отчаяния, когда он вернулся домой с войны, которую вёл против безжалостного и развращённого врага.
Когда они убирают со стола тарелки после ужина и наливают себе ещё вина, он рассказывает ей больше об этой художнице. Сквозняк, слишком тонкий, чтобы его можно было ощутить, гонит золотые волны свечного света по лицу её дяди, словно омывая его и стирая следы прожитых с достоинством лет. А может быть, это воспоминания о Вечной Лани на время возвращают ему облик молодости.
Вида зачарована откровениями дяди.
– Ты любил её.
– Ещё удивительнее то, что и она любила меня. Я думаю об этом уже больше шестидесяти лет и до сих пор не понимаю, почему она полюбила меня и как вообще могла.
– Ну, дядя, тебя не любить невозможно.
– С твоей стороны это очень мило, но тогдашнего меня ты не знала. Когда я вернулся с войны, почти весь свет во мне погас. Я был домом с пустыми комнатами – а за два года она их обставила.
С первого же упоминания о Вечной Лани рождается тайна, и с каждым воспоминанием, которым он делится, она становится всё глубже. Теперь Вида просит её разрешить.
– И всё же вы так и не поженились. Почему?
Призрачные полотнища света ложатся на окна, а следом раздаётся первый удар грома: начинается он резким грохотом, а затухает скрежещущим звуком, будто врата Небес распахиваются, преодолевая сопротивление ржавчины.
– Её семья гордилась своим наследием и была глубоко предана шайеннским обычаям – она ничуть не меньше родителей и двух братьев.
– Никаких браков с чужаками?
– Ни с кем, у кого кожа такая, как у меня. Они называли меня васикус – это слово из лакота, которое переняли и некоторые другие коренные народы.
– Это так…
– Как у пятидесятников, – говорит он.
– Но любовь есть любовь, несмотря ни на что.
– Она любила и их тоже. Может, не больше, чем меня, но дольше. Они зачали её в любви, и она не могла представить себе жизнь без них. Но именно такой выбор они ей дали.
– Как она могла представить себе жизнь без тебя?
– Не вини её. Я никогда не винил. Она была воплощённой благодатью и вернула мне ту жизнь, которую отняла война.
Более резкая молния и более тяжёлый, чем прежде, гром раскалывают оболочку обещанной грозы. По сланцевой крыше с шипением, как масло на раскалённой сковороде, хлещет дождь.
Как странно кажется Виде, что она никогда не спрашивала – а он никогда не объяснял, – почему прожил один столько десятилетий, пока племяннице, которую он прежде не видел, не понадобился дом. Неужели и вправду два года любви этой шайеннской женщины были так глубоки, что дали ему мир и довольство на весь остаток жизни?
Он говорит:
– Думаю, важно, чтобы ты знала о ней и обо мне – как всё было и как могло бы быть, так что…
Когда дядя не продолжает, Вида спрашивает:
– Так что?
– Так что помни: нам не дают в этой жизни тысячу шансов. Когда выпадает один из самых лучших, это случается куда реже, чем тебе может казаться в тот момент.
Свечи высвечивают в глазах дяди слёзы, собравшиеся, но не пролившиеся, и чувства Виды к нему так нежны, что ей мучительно не хочется спрашивать, почему он выбрал одинокую жизнь. Может быть, завтра или послезавтра, в минуту менее взволнованную, чем эта, она задаст ему этот вопрос.
Утром он не выходит на кухню к завтраку. Вида стучит в его дверь. Когда он не отвечает, она входит в комнату и видит, что ночью он ушёл из этого мира.
После того как Герберт Лагаре приезжает в своём фургоне похоронного бюро, забирает тело и уезжает, Вида безутешна. Она одержимо кружит по маленькому дому, и каждая вещь будит в ней воспоминания; все они добрые, но ни одно не облегчает её горя.
Вскоре она понимает, что ещё накануне дядя, должно быть, почувствовал приближение смерти. Вот почему, столько лет держав историю Вечной Лани запертой в сердце, он наконец о ней заговорил.
Вида идёт в библиотеку, тянется через проигрыватель и снимает со стены портрет в раме. Сев с ним в кресло, она вглядывается в лицо дяди: и в молодости, и в старости оно было добротой, обретшей плоть, словно сама доброта была той материей, из которой он создан; по её опыту общения с ним внешность и сущность в нём были одним и тем же.
Карандашный портрет выполнен на листе из альбома для рисования и укреплён прессованным картоном. Вида переворачивает раму. На обороте она находит надпись изящной рукой художницы: Если я доживу до ста лет, я никогда не забуду твоё лицо. Под этими словами – стилизованная лань.
49
Найти её, расколоть, убить
Ночной воздух пахнет сырой землёй. Четыре луча фонарей шарят по месту раскопа, где засыпанный грунт уже утрамбован. Следы протектора шин экскаватора ещё не успели сгладиться от непогоды.
– Это что, к чертям, такое? – спрашивает Фрэнк Тротт. – Хочешь сказать, она закопала Нэша Дикона и его Trans Am?
– При свете дня, – говорит Гален Вектор, – мы, может, ещё найдём место, где Белден Бид истлел до одних волос да костей в своём Plymouth Superbird Hemi.
В отблесках фонарных лучей лицо Тротта проходит путь от изумления к негодованию, а затем к чему-то, что могло бы сойти за восхищение дерзким решением женщины перед лицом неотложной проблемы.
По опыту Вектора, тяжёлые черты лиц Монгера и Рэкмана складываются лишь в одно из двух выражений. Первое – бесстрастная, словно цементная маска, не выражающая вообще ни эмоций, ни отношения; их тёмные глаза при этом бездонны, как керамические диски. Второе – смутная, мечтательная улыбка, напоминающая улыбки неких высеченных из камня богов, ожидающих поклонения в полуразрушенных, оплетённых лианами храмах, затерянных в глубине джунглей Южных морей. Из этих двух выражений второе тревожит сильнее, потому что всегда кажется никак не связанным с происходящим, будто Монгера и Рэкмана забавляет нечто такое, в чём для прочих людей вовсе нет ничего забавного. Сейчас, как никогда прежде, эти улыбки сопровождаются короткими приступами хихиканья, от которых у Вектора покалывает кожу на затылке.
– Так где эта сука? Куда она делась? На своём пикапе она не уехала. Закопала, мать его, Trans Am Дикона. Колёс у неё нет.
– Это девчонка из гор. Пошла прятаться в горы.
– Надолго не спрячется.
– Может, и дольше, чем ты думаешь, – говорит Вектор.
– Это тебе не Ямайка. Через несколько месяцев зима.
– Она это знает.
– Она что, заляжет там в спячку вместе с медведями?
– Может, собирается пройти через горы и выйти где-нибудь там, где мы не догадаемся. Может, у неё есть план.
– Какой ещё план? Не может у неё быть никакого плана. Её разыскивают за убийство.
– Её уже ни за что не будут разыскивать, – возражает Вектор. – Нельзя допустить, чтобы она оказалась в зале суда. Что, к чёрту, Бид и Дикон тут делали, что она могла узнать о смерти Хосе Ночелобо – ничего этого перед присяжными всплыть не должно.
– Значит, надо идти за ней?
– Найти её, расколоть, убить, – говорит Вектор.
– А с этим её автомобильным кладбищем что?
– Здесь её и закопаем. Малышка будет третьей. Потом округ заберёт землю за неуплату налогов. Бошварк выкупит участок у округа и передаст его Conserve to Survive.
– Куда передаст?
– Это его некоммерческая контора. «Сохранить, чтобы выжить», Conserve to Survive – CTS. Он скупает землю и передаёт её CTS, чтобы там уже никто никогда ничего не построил и не загрязнил природу.
– Ну надо же, прямо святой человек, а?
– Получает хороший налоговый вычет и кучу лестной шумихи в прессе. CTS придёт сюда, снесёт строения, понавесит табличек «Посторонним вход воспрещён» и позволит природе забрать всё это обратно себе.
– Удобно до чёртиков. Понаделал себе повсюду маленьких кладбищ – людей можно в них прятать без следа.
– О, я полагаю, на других участках земли CTS и вправду может найтись несколько безымянных могил, – говорит Вектор, – но для великого человека это не главная цель всей его некоммерческой затеи. Мысли у него заняты вещами покрупнее.
– Например?
– Историей и своим местом в ней.
Покачав головой с восхищением, Тротт говорит:
– Когда был молодым, я считал себя довольно ушлым. Теперь вижу, что сильно переоценивал свои возможности. До такой ушлости, как у него, мне сроду не дотянуть.
– Он задаёт очень высокую планку ушлости, – соглашается Вектор.
– И что теперь?
– Звоню Дюроку-Джерси, чтобы нас снарядил. Звоню Сэму Крокетту, чтобы привёз собак. Пока ждём их, попробуем урвать пару часов сна, если выйдет, а на след Виды выйдем с первым светом.
50
Правая рука зла за работой
В своём Lexus, мчась к дому, где живут сводные братья Монгер и Рэкман, Реджис Дюрок-Джерси, вице-президент New World Technology и куратор кеттлтонского проекта, измотан, раздражён и тревожится, что у него вот-вот снова пойдёт кровь из носа. Уже двадцать лет, с десяти летнего возраста, всякий раз, когда он испытывает сильнейший стресс, а это случается слишком часто, его порой настигает носовое кровотечение, которое может длиться хоть пятнадцать минут, хоть два часа. Когда особенно затяжной приступ наконец проходит, комната вокруг оказывается усеяна таким количеством окровавленных бумажных салфеток – более мягких, чем бумажные полотенца, и более впитывающих, чем Kleenex, – что кажется: здесь орудовал серийный убийца, который уже до конца сожрал свою жертву и теперь должен собрать улики, оставшиеся после пиршества.
За последние восемь месяцев главной причиной большинства носовых кровотечений у Реджиса был Гален Вектор. Время от времени Реджису снится кошмар, в котором Вектор – в клетчатых брюках и кричаще-кораллово-розовой рубашке поло, с линзами солнцезащитных очков, чёрными, как схлопнувшиеся звёзды, – хлопочет возле него во время очередного кровотечения и пытается остановить кровь, сперва зажимая ему ноздри зажимными клещами, потом разводным ключом, а под конец – между неподвижной и подвижной губками железной струбцины. В этом сне карандашные усики Вектора тянутся через всю верхнюю губу и спускаются к подбородку, а сам он требует называть себя Мингом Безжалостным – персонажем фильмов о Флэше Гордоне с Бастером Крэббом, выходивших в 1930-е.
Минг. Забавно, как работает подсознание. Старший брат Реджиса, Фостер, – предприниматель в сфере информационных технологий, обладатель многочисленных патентов, связанных с облачными вычислениями, безоговорочно любимый ребёнок их родителей и поклонник старых научно-фантастических фильмов. Особенно он любит именно Минга – возможно, потому, что тот был таким же одержимым властью мерзавцем, как и сам Фостер. Реджису хотелось бы применить зажимные клещи к куда более интимной части анатомии брата, чем нос.
Если адрес, который дал ему Вектор, верен, Монгер и Рэкман живут в красивом двухэтажном викторианском доме с двумя башенками и затейливой архитектурной лепниной. В сказке в таком прелестном доме жила бы чья-нибудь волшебная крёстная, а эти громилы-братья ютились бы под мостом, среди дочиста обглоданных детских косточек.
Следуя указаниям Вектора, Реджис должен встретиться с Венди, которую тот назвал «их женой». Судя по всему, Монгер и Рэкман – опытные туристы: когда они не избивают тех, кого Вектор велит избить, они любят ходить в горы и любоваться тамошней красотой, наверняка распевая «Звуки музыки», пока резвятся по полям и лесам. Венди должна была приготовить для них до отказа набитые рюкзаки, туристические ботинки и нужную одежду.
Их жена.
Реджис не думает, что отношения между братьями-бигфутами и Венди были узаконены священником или мировым судьёй, но не считает себя вправе осуждать других в подобных вопросах. Однако ему действительно любопытно, что это за женщина, которая живёт с ними. В его представлении Венди должна быть женским эквивалентом портового грузчика – такая же пышущая похотью, мускулистая и густо покрытая татуировками.
Если он ошибся и перед ним окажется длинноногая красавица захватывающих дух пропорций, он, пожалуй, повесится. Или просто уволится. Всему есть предел. Четырнадцать месяцев, проведённые в Кеттлтоне, заставили его задуматься, имеет ли вообще смысл посвящать жизнь погоне за сотнями миллионов долларов – сколько бы изнурительных усилий это ни требовало, с какими бы невежественными деревенщинами, грубиянами и свирепыми преступниками из глухомани ни приходилось общаться, сколько бы раз ни приходилось целовать в задницы продажных бюрократов и политиков. Уже сам факт, что он способен задаваться таким вопросом, пугает. Разумеется, оно того стоит. Кеттлтон – место настолько тоскливое и удручающее, что он слегка тронулся умом, ровно настолько, чтобы задуматься: а не сойти ли с пути к богатству и власти, не забрести ли в сорняки, где большинство людей бредёт по жизни с такой бесцельностью, что навсегда остаётся бессильным. Только не Реджис Дюрок-Джерси. Никогда.
Когда он звонит в дверь дома Монгера и Рэкмана, Венди, невероятная третья в этом немыслимом браке втроём, открывает ему в состоянии задыхающегося возбуждения.
– Боже милостивый, а вы уже приехали, ну и хорошо, не беспокойтесь ни о чём, я как раз всё собрала, так что входите, входите.
Она меньше всего на свете похожа на портового грузчика, и, хотя она не из тех красавиц, которых печатают на обложках журналов, призванных возбуждать молодых мужчин, глаз она радует чрезвычайно: стройная, с густой массой рыжевато-каштановых кудрей, безупречной кожей, россыпью веснушек и прозрачными голубыми глазами. Она куда лучше, чем просто красавица; большие красавицы часто холодны и недоступны; Венди же настолько мила, что могла бы быть персонажем аниме. Реджис обожает японское аниме именно потому, что там все персонажи милые. В реальном мире милоту находить всё труднее и труднее. Разбуженная ради выполнения текущего поручения, Венди очаровательна в голубой пижаме, сплошь усыпанной розовыми зайчиками.
По мнению Реджиса, она слишком мила, чтобы таскать тяжёлые рюкзаки, но Венди настаивает, что понесёт свою долю снаряжения и сама загрузит её во внедорожник, и оказывается куда сильнее, чем выглядит. Когда Реджис закрывает заднюю дверь, Венди спрашивает:
– Что всё это значит?
– Небольшой поход, на день-два.
– Если его состряпали с бухты-барахты среди ночи, он не очень-то похож на отдых. Придумайте другую сказку.
– Я просто делаю, что велено. Не могу сказать, в чём дело.
– Не можете или не хотите?
– А есть разница?
Она складывает руки на груди, точь-в-точь как некоторые героини аниме, когда не собираются отступать перед угрозой.
– Я этим мальчикам как мать и намерена наставить их на путь истинный.
Озадаченный этими словами, он говорит:
– Мать?
– О да, я моложе их, но мама им очень нужна, пусть даже почётная. Наша мать, упокой Господь её душу, была сущим недоразумением, потаскуньей и дворовой кошкой. Этим мальчикам нужно руководство, и я намерена их выправить.
– Потаскуньей?
– Посмотрите в словаре, мистер Джерси.
– Я знаю, что это значит. Просто никогда не слышал, чтобы кто-нибудь употреблял это слово. Дело в том, что мне сказали…
– Что именно вам сказали?
– Что вы их жена.
– Должно быть, это вам сказал тот нечестивец Гален Вектор. Душа у него такая же тёмная, как его очки. Я их сводная сестра. Я позволяю им жить здесь бесплатно и готовлю для них. Цель моей жизни – вывести их к свету.
– И как, получается?
– Никто не любит язвительных мужчин, мистер Джерси. Я знаю, что мои братья – ленивые мальчики, которым по душе лёгкие деньги преступной жизни. И всё же я покоряю их сердца и умы. Я оторву их от Галена Вектора и наставлю на праведный путь. Всего за год я уже многого с ними добилась. Они идут крошечными шажками. Бедняжек нельзя очистить за одну ночь. По крайней мере, людей они больше не убивают.
Даже здесь, в темноте подъездной дорожки, освещённой только луной, звёздами и бледным отсветом ламп на крыльце, глаза Венди сияют ослепительной и необъяснимой голубизной, как будто светятся изнутри. Реджис никогда ещё не встречал человека с таким прямым и пронизывающим взглядом. Он понимает, что простоял молча уже не одну секунду, и лишь потом до него в полной мере доходит сказанное ею.
– Откуда вы знаете, что не убивают? Больше не убивают людей.
– Я уже достаточно повернула их вокруг собственной оси, чтобы всему миру они ещё могли лгать, а мне – нет. Они не могут лгать мне, как не можете и вы, мистер Джерси.
Он слышит, как сам говорит:
– О, я очень хороший лжец, Венди.
Она улыбается.
– Вот видите?
Удивлённый своим признанием, он ещё больше поражается тому, что срывается у него с языка вслед за ним.
– Нет, это не прогулочный поход. Это поиск. Они выслеживают кое-кого. Преследуют. Женщину по имени Вида. Она была невестой Хосе Ночелобо.
Он прикусывает язык. В буквальном смысле прикусывает, чтобы заставить себя замолчать, хотя и не так сильно, чтобы пошла кровь.
– Моих братьев мистер Ночелобо не убивал.
Язык сам высвобождается из его зубов.
– Нет.
– Вы знаете, кто это сделал, мистер Джерси?
– Не имя. Только то, что это был профессиональный убийца, иностранный гражданин, прибывший сюда прямо после дел в Сирии и Украине.
В ужасе от того, что выдаёт такие сведения, Реджис бросает:
– Спасибо, очень приятно познакомиться, хорошего дня, – и торопливо уходит от неё вдоль внедорожника.
Когда Реджис дёргает на себя водительскую дверь, Венди кладёт руку ему на плечо, и он оборачивается к ней с таким же ужасом, как если бы это оказался изуродованный мутант-социопат с бензопилой.
– Когда увидите моих братьев, – говорит она, – напомните им об их обещании.
– Да-да, конечно, напомню.
– Никаких убийств.
– Никаких, – соглашается он.
– Никакого насилия.
– Ну… насилие, наверное, всё же будет. Вида ведь, сами понимаете, просто так не сдастся. Ваши братья, может, и не убьют её, но сделают так, чтобы это смог сделать кто-то другой.
– Вы, отвратительный мистер Вектор и его безнравственные сообщники, вне пределов моей заботы. Вы будете делать то, что будете делать. Но не мои бедные братья. Они должны сделать крошечный шаг от «не убивать» к «не применять насилия». Они мне это обещали. Напомните им об их обещании.
Её глаза – той единственной, переливчатой голубизны, какой сверкают крылья бабочки Улисс, целую стаю которых он однажды видел в Квинсленде, Австралия, много лет назад. Их размах крыльев достигал четырёх дюймов, и, когда они вспорхнули из тени, ослепительно выделяясь на фоне сочной зелени дождевого леса, они показались ему неземными. Став свидетелем их воздушного вальса, он застыл, потрясённый внезапным ощущением, что мир куда больше, чем ему казалось, внезапным прозрением о тайнах и дивных возможностях, о существовании которых он прежде не догадывался. И теперь, глядя в глаза Венди, он, как и тогда, увидев этих бабочек, танцующих на солнце, чувствует и то, что Земля неземна, и то, что своими жизненными выборами утратил способность видеть чудеса, разворачивающиеся вокруг него каждый час каждого дня.
– Напомните им об их обещании, – повторяет она.
– Напомню, да, клянусь, – заявляет Реджис, ныряя во внедорожник и захлопывая дверцу.
