Текст книги "Лес заблудших душ (ЛП)"
Автор книги: Дин Рей Кунц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)
57
Хлеб по водам
Просвет в деревьях. Полоса открытого неба. Небеса наполняет грохот, и тень плывёт по земле.
Поначалу Гален Вектор лишь удивлён тем, что к этой операции подключился вертолёт, но по мере его приближения удивление перерастает в тревогу, когда он видит, что никто и не пытался скрыть, что машина принадлежит одной из компаний Терренса Бошварка. Двухмоторный представительский вертолёт с высоко поднятыми несущим и хвостовым винтами, достаточно большой, чтобы брать на борт восемь пассажиров, несёт на себе красно-бело-синий логотип New World Technology.
Неужели Бошварк решил, что убить Виду так важно, а необходимость настолько срочна, что он больше не может позволить себе промедление, неизбежное всякий раз, когда действует через подставных лиц, отгораживаясь ими от вины? Что могло толкнуть его на такой чудовищный риск? Возможно, он считает, что его политические связи столь многочисленны и уходят так высоко, что он неуязвим не только для суда, но даже для обвинений, – и, возможно, он прав.
Возможно, он уверен не только в том, что за свои преступления ему никогда не придётся отвечать, но и в том, что он сможет подставить под удар своих сообщников, заставив их принять падение на себя. Подставить их, а потом убрать – срежиссированными несчастными случаями или убийствами, замаскированными под самоубийства. Было бы не паранойей допускать столь хладнокровную методичность. Сам Вектор делал то же самое с другими, кто хорошо ему служил, но переставал быть полезен.
Словно по заранее разученной хореографии, Монгер и Рэкман останавливаются на подъёме, достают из карманов курток одинаковые предметы и вставляют их в левые уши. Какие-то устройства связи.
С кем они связываются?
Едва Галена Вектора тревожит этот вопрос, как ответ приходит сам собой: братья касаются левых ушей и смотрят вверх, на вертолёт. Явно получают указания от кого-то на борту.
А значит, они ждали поддержки с воздуха. Теперь сомнений не остаётся: они больше не его наёмные костоломы. Это их операция, не Вектора. Их вывели из его зверинца психопатов и возвысили до круга тех, кто служит Бошварку напрямую.
Вектора использовали, чтобы в спешке собрать поисковую группу, вызвать Крокетта с его собаками и стать козлом отпущения, если что-то пойдёт не так. Но зачем? Он не всегда способен понять, как мыслят люди вроде Бошварка; крайнее богатство и власть освобождают их от большинства обычных человеческих забот и наделяют мотивами, столь же непостижимыми для Вектора, как побуждения пришельцев из другой галактики. Их не так просто понять, как паразитические преступные кланы вроде того, что давно кормится с этого округа. Возможно, Бошварк утратил доверие и к этой семье, и к самому Вектору, потому что Белден Бид проиграл Виде, а затем и Нэш Дикон показал себя не тем человеком, который был нужен. Люди вроде Бошварка часто ведут себя так, будто нетерпение – такая же добродетель, как и честолюбие; они хотят того, чего хотят, и хотят этого немедленно. Каковы бы ни были его причины, Бошварк, очевидно, желает, чтобы Вида была мертва через полчаса, а лучше через десять минут, а не позже днём.
В отличие от миллиардера, Гален Вектор смакует сам процесс мести, а не только её итог. Он хочет, чтобы Вида познала ужас и боль, унижение и отчаяние. Он хочет часами ломать её, прежде чем убить, тогда как Бошварк хочет лишь, чтобы кто-то пустил ей пулю в голову и избавился от трупа, тем самым быстро устранив угрозу, которую она представляет, и не допустив дальнейших задержек с его проектом. Вектора приводит в ярость то, что ему пообещали: с этой сукой он сможет расправиться как захочет, в угоду самым тёмным своим желаниям, – а теперь это обещание нарушено.
Вертолёт закладывает вираж, явно намереваясь прочёсывать участок впереди, теперь двигаясь с севера на юг. Когда машина меняет курс, виден её правый борт. Большая посадочная дверь распахнута. На пороге пассажирской кабины сидит человек, свесив ноги наружу и пристёгнутый страховкой от смертельного падения. В руках у него что-то похожее на громоздкую винтовку с коротким толстым стволом, с каналом дула, который может быть дюйма в три шириной.
Хотя выстрела не слышно, из дула вырываются десятки мелких предметов, крупнее картечин, выброшенных с куда меньшей скоростью, чем при выстреле из двенадцатого калибра. Они пролетают, расходясь веером, ярдов тридцать или сорок, а потом падают в лес. Должно быть, это пневматическое ружьё низкого давления, вроде игрушек, что запускают теннисные мячи для собак, или тех, с которыми мальчишки играют в войну. Только здесь остаётся загадкой, чем именно стреляет этот человек. Он вставляет в казённик заряд размером примерно с банку Coca-Cola, и снова из устройства вырывается целый рой – словно потревоженный улей выпустил разъярённых шершней.
В этом мгновении есть что-то потустороннее, и Вектор застывает так, будто видит призрак. Вертолёт плывёт сквозь утро, и в странном зачарованном состоянии Галена двигатель и вращение винтов больше не слышны ему, так что машина кажется бесшумной, как воздушный шар, – невесомой и в то же время зловещей. Привязанный страховкой человек, бородатый и длинноволосый, похож то ли на того, кто когда-то пел в Creedence Clearwater Revival, то ли на кого-то, кто в одеяниях ходил по берегу древнего моря. Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдёшь его. Он уже слышал эти слова, хотя не помнит где. Добро, которое мы совершили, возвращается к нам – и зло тоже. Карма. Нет. Чушь. Гален Вектор не верит ни во что подобное, не верит в судьбу, которую человек сам себе заслуживает. И всё же, пока вертолёт плывёт, пока бородатый человек бросает вниз не хлеб, а что-то иное, пока необъяснимая тишина лишена даже звука тяжело колотящегося сердца самого Вектора, он испытывает страх, какого не знал никогда прежде.
58
Липучие штуковины
Под нисходящим потоком воздуха от вертолёта с хвойных деревьев дождём сыплется всякий сор. Мёртвые иглы, шишки, какие-то затейливо сплетённые кусочки давно брошенных птичьих гнёзд падают на Виду – а затем по ней начинают стучать и более твёрдые предметы, словно град, гонимый ветром. На миг ей кажется, будто вокруг роятся насекомые, осы или летающие жуки, и она отмахивается от них.
Но это не жуки, не живые существа, а какие-то капсулы длиной с дюйм, пухлые, как капсулы рыбьего жира, только с поверхностью, похожей на серый пластик или металл. Они летят к ней не просто под действием силы тяжести, а с тем же намерением, с каким бросаются злые осы, или с тем жадным поиском, с каким москиты слетаются на запах млекопитающего, под кожей которого ждёт пир крови. Они цепляются к её куртке и джинсам, как жгучая крапива. Хотя у них нет крошечных крючочков, из-за которых так трудно отцепить репейник, и на ощупь они сухие, к одежде они прилипают упрямо. Она пытается стряхнуть их, но они не отстают.
Чем бы ни были эти штуковины, их, должно быть, рассеяли с вертолёта. Когда она зажимает одну между пальцами, та кажется твёрдой, как пуля, но при этом ощущается слабая вибрация. Они не инертны. Какая-то компактная технология. Возможно, произведённая одной из компаний Терренса Бошварка. Но с какой целью, для какой функции?
Ей вспоминается Рейес Ночелобо, который приехал из Майами в Кеттлтон, чтобы уладить дела, связанные с наследством брата, и привёз ей ярко упакованный подарок ко дню рождения, который Хосе не вручил ей сам, потому что не дожил. Рейес на десять лет старше Хосе и страдает фибрилляцией предсердий. Он принимает три лекарства, в том числе препарат для разжижения крови, и вдобавок ему хирургически вживили в грудь, в углубление между двумя рёбрами, устройство под названием регистратор сердечного цикла Medtronic; этот прибор круглосуточно следит за его сердцем и передаёт данные в Medtronic, в Миннеаполис, откуда они уже доступны его кардиологу через компьютер или смартфон. Как объяснял Хосе и как подтвердил сам Рейес, у этого регистратора батарея на пять лет, он может, по сути, передавать в Medtronic почти непрерывную ЭКГ из любой точки страны, а также из многих мест за её пределами, – и по размеру он примерно такой же, как одна из этих технокрапивин, прилипших к её снаряжению и одежде.
Может быть, эти штуковины – всего лишь устройства слежения, а это уже достаточно плохо, но Вида не может исключить и того, что некоторые из них выполняют иную функцию. Если в кардиорегистратор, который едва больше леденца от боли в горле, удаётся уместить столько данных и телеметрических возможностей, то почему бы предмету сходного размера не содержать начинку умной пули с низкой начальной скоростью? Заряд взрывчатки. Крошечный детонатор. Технологию, которой не нужен стрелок и которая сама наводит снаряд на цель по какому-то странному биологическому магнетизму.
Нет. Смертоносность пули определяется её скоростью, пробивной силой и деформацией внутри цели; никакой взрывчатки она не несёт. Эти штуковины не врезаются в неё, а лишь прилипают к ней. И они слишком малы, чтобы вместить смертельное количество C-4 или чего-то подобного.
Если только… Если половина из сорока с лишним штуковин, облепивших её, – это умные пули, и даже если каждая способна нанести лишь небольшую рану, всё равно от такого количества попаданий она может лишиться возможности двигаться и даже истечь кровью.
Научная фантастика. Пытаясь вывернуть и отодрать штуковины от куртки, Вида пугает саму себя научной фантастикой. Да, хорошо, но ведь мир и стал научно-фантастическим – спутники слежения, лазеры, гиперзвуковые ядерные ракеты, виртуальная реальность, дизайнерские младенцы, смартфоны, стремительно превратившиеся в суперкомпьютеры, искусственный интеллект. Технологический прогресс ускорился так резко, что учёные и инженеры в своей слишком человеческой гордыне и жадности почти не думают о тёмных возможностях даже самых ярких и блестящих новых сил, которыми они овладевают, новых игрушек, которые создают, и новых социальных теорий, которые продвигают. Любой прогресс объявляют безусловным благом, хотя история полна доказательств, что это не так. Те, кто, подобно Виде, держались здравого смысла, всё чаще тревожатся – охваченные беспокойством, почти переходящим в ужас, – что растущая мощь технологий уже вышла за пределы человеческой способности точно оценить её воздействие и удержать под контролем, что мы сами – безрассудные орудия собственного уничтожения.
Когда грохот вертолёта начинает затихать, она срывает четыре штуковины и бросает их на низкий каменный выступ, плоский, как стол, и колотит по ним камнем, но пятая прилипает к её большому пальцу правой руки с тем же упрямством, с каким прежде держалась за куртку. Вида не из тех, кто легко поддаётся страху; однако раздражение перерастает у неё в яростное смятение, когда ей не удаётся стряхнуть или содрать эту дрянь. Поисковые собаки приближаются, вместе с ними – мужчины с винтовками, а до остова разбившегося самолёта, где она спрятала всё необходимое, чтобы пережить предстоящее столкновение, ей ещё целая миля.
Она отстёгивает рюкзак и сбрасывает его с плеч. К нему прилепились десять или двенадцать штуковин. Четыре сидят на её бейсболке, и она швыряет её прочь, в деревья. Сердце колотится, дыхание частое и поверхностное; она снимает куртку и тоже отбрасывает.
Вертолёт не возвращается. Очевидно, они знают, что её пометили. Подобно тому как кардиолог вызывает данные пациента из Medtronic, убийцы, идущие по её следу, теперь знают о ней всё, что им нужно, только цель у них не сохранить жизнь, а отнять её.
Четыре устройства прилепились к её джинсам. Она выдёргивает нож из ножен на левом бедре. Ведёт бритвенно-острым лезвием вдоль штанины. Сбривает тонкий пушок денима. Поддевает штуковину с ткани, но теперь та прилипает к ножу. Она прижимает лезвие к плоскому камню и колотит по упрямому заусенцу камнем, пока тот не вминается и не отваливается, как техноклещ. Вскоре она расправляется с тремя оставшимися, а заодно ещё и с одной, сидевшей на левом туристическом ботинке.
Лес за её спиной уходит вниз, в многослойные тени, и в нём почти не заметно, что утро родилось уже давно и теперь вошло в зрелую силу. Стайка западных танагр с жёлтыми грудками мелькает в полосе света; мягкие посвисты их переклички звучат, как музыкальная беседа эльфов в этом готическом лесу. Ниже, в другой узкой полоске солнца, возникает фигура куда более зловещая, чем птицы: крупный мужчина, тяжело карабкающийся вверх, ещё недостаточно близко, чтобы представлять непосредственную угрозу, но уверенный, где именно найдёт то, что ищет, – а затем за ним появляется и второй.
Вида уходит из виду и прижимается спиной к стволу дерева. Она проводит лезвием ножа по штуковине, прилипшей к её руке. Хотя нож достаточно острый, чтобы царапать камень, режущая кромка не оставляет на устройстве ни следа, что наводит на мысль: тонкая капсула сделана из сплава прочнее стали.
Глубоко вдохнув и задержав дыхание, она прижимает лезвие к большому пальцу и заводит его под штуковину, пытаясь отодрать её так же, как соскоблила другие с джинсов. Какая бы сила ни удерживала предмет на ней, её разрушает горячая вспышка боли. Вместе с двумя слоями кожи капсула падает на землю, а большой палец темнеет от глянцевой плёнки крови, которая собирается в струйку и начинает стекать к запястью.
Не осознавая, что делает, она убирает нож в ножны, отходит от дерева на несколько шагов и опускается на колени перед низким кустиком с тёмно-зелёными листьями. Хотя названия многих растений ей известны, это ей незнакомо. Она вовсе не знаток гомеопатии, когда дело касается того, что предлагает природная аптека, и всё же срывает лист со стебля, оборачивает им ссаднённый большой палец и прижимает левой рукой, словно нисколько не сомневается, каким будет эффект. Её волосы теперь тоже стали проблемой; в них запутались штуковины, но задерживаться здесь, чтобы разбираться с ними, она не смеет: погоня всё ближе. Она вновь оказывается на ногах и быстро идёт вверх по склону, на юго-юго-восток, не по натоптанной тропе и даже не ища её, уверенная, что не заблудится. Самодельная повязка не отлипает от ссадины; напротив, какое-то вещество в листе, по-видимому, соединяется с её кровью, унимает боль и образует свёртывающийся пластырь, который очень скоро останавливает кровотечение.
Её тайное знание, до сих пор не узнанное ею самой, – лишь следствие её Становления. Хотя она не язычница, каким-то образом, которого не понимает, в ней расцветает сила мифа, которому тысячи лет. Древние греки говорили об Артемиде, богине луны и охоты, защитнице женщин и Природы, а ранние римляне называли её Дианой. Никакой такой богини никогда не существовало, и всё же идея такой фигуры обладает силой, которую не способны стереть ни время, ни смена цивилизаций; силой, дошедшей сквозь века до лишившейся матери дочери полицейского, убитого, когда девочке было всего пять лет. В это время кризиса Природе и её созданиям, которым грозит беда, нужен защитник, и какая-то таинственная сущность избрала Виду, чтобы она противостояла разрушителям вроде Терренса Бошварка.
Пока она бежит сквозь лес с такой скоростью, какой прежде никогда не достигала, мчась, как олень, ни разу не оступившись, не чувствуя слабости ни в мышцах, ни в костях, она дышит не тяжелее, чем если бы сидела в кресле на своём крыльце, и сердце не надрывается. Она спрашивает себя, не теряет ли рассудок, но её новая ловкость и выносливость, а также инстинктивное ощущение того, где она находится в этой глуши и куда должна идти, кажутся свидетельством не расстройства, а устойчивости, не безумия, а первородной мудрости.
Мужчины, идущие за ней, так презирают женщин, что ждут, что они быстро её нагонят, легко одолеют и с удовольствием уничтожат. Её намерение состояло в том, чтобы увести их глубоко в эти горы, по извилистому пути, изматывая и запутывая, пока физическая усталость и нервное истощение не сделают их менее бдительными, а значит – настолько уязвимыми, насколько они вообще могут стать. Но последние события требуют изменить план. Ей нужно добраться до разбившегося самолёта, который она превратила в оружейный склад, и разделаться с врагами раньше, а не позже.
Вида вырывается из-под деревьев и достигает залитого солнцем гребня хребта. Ярко-синие цветы Gentiana verna ковром покрывают плодородную землю между лежачими каменными глыбами.
Оторвавшись на некоторое расстояние от преследователей, она может позволить себе остановиться ровно настолько, чтобы заняться немногими штуковинами, запутавшимися в волосах, но тут ей приходит в голову мысль получше. Если она и дальше будет двигаться быстро, в том, что её отслеживают, есть и преимущество. Она мчится на север вдоль гребня, через коварные скальные выходы, с ловкостью горного барана, твёрдо стоящего на ногах. Через несколько сотен ярдов она резко поворачивает точно на восток и устремляется вниз по склону, в новый участок более редкого леса, сквозь адиантумы и белый ожиковый покров, нисколько не заботясь ни о пумах, ни о змеях – и уж точно не о волках.
59
Вспоминая мать
Фрэнк Тротт, который теперь участвует в охоте на Виду, – сын Тейтума Тайлера Тротта, одного из подручных преступного клана Бидов. Тейтум был неверующим, причем настолько убеждённым в своем атеизме, что жестоко убил священника и его жену, сабельной пилой расчленил их на части, с которыми можно было управиться, завернул каждую из двенадцати жутких частей – ноги, руки, головы и туловища – в отрез пластикового тента, добавив к каждой по десятифунтовому блину из набора грузов для скамьи для жима, которой не пользовался уже много лет, запечатал свёртки эпоксидкой и в ходе пародийной церемонии крещения сбросил их в озеро площадью девять акров на своей земле. Тейтум хорошо управлял незаконным игорным бизнесом семьи Бидов и успешно выбивал для них долги. Однако всю свою энергию в старшей школе он тратил на то, чтобы травить других учеников, запугивать учителей и создавать себе славу легендарного прогульщика, так что у него не было даже самых элементарных научных знаний. Его погубили невежество и склонность к скупердяйству. Эпоксидка, которую он купил, оказалась дрянной марки и не выдержала кислотности воды. Хотя озеро выглядело неподвижным, приток и отток ручья, питавшего его, а также действие ветра создавали течения, которые подтачивали края тента и перекатывали свёртки туда-сюда по озёрному дну. Даже завернутые в пластик, жуткие пакеты содержали достаточно кислорода, чтобы способствовать разложению, а оно выделяло зловонные газы, создававшие внутри свертков разрывающее давление. Фрэнку в ту пору было восемнадцать; он рыбачил, когда в поле зрения заболталась разложившаяся, слегка зеленоватая рука – пальцы скрючены, большой палец поднят, словно она просила подвезти на лодке. Первая мысль Фрэнка была о том, что это, должно быть, рука его матери, потому что та якобы сбежала с коммивояжёром. Но это случилось пять лет назад, а эта конечность не могла гнить в озере так долго. Он подцепил её сачком, втащил в лодку и некоторое время разглядывал. На одном разлагающемся пальце все еще было кольцо с надписью: ИИСУС ИСЦЕЛЯЕТ – такое же, какое давно носила Эбигейл Костиган, жена преподобного Уэйна Костигана; оба они пропали двумя месяцами раньше.
Хотя Фрэнк совсем недавно окончил школу, он был истинным сыном своего отца: мало интересовался учебой, ещё меньше – честной работой, зато отлично чуял выгоду. Он завернул вонючую руку в пляжное полотенце и сразу отвез её Хорасу и Кэтрин Бидам, прихожанам Церкви Святого Рождества Всех Вер, которые, собственно, и оплатили её строительство, и назначение священника, служившего до Уэйна Костигана, и того, кто пришел после него. Весь Кеттлтон знал, что Хорас и Кэтрин любят свою церковь и преданы Богу. Отец Фрэнка, Тейтум, тоже знал о репутации Бидов как набожных христиан, но, когда его арестовали, решил, что его подробные и крайне компрометирующие сведения о подпольных игорных делах семьи защитят его от уголовного преследования.
Он ошибся.
В понедельник озеро прочесали, и нашли все остальные части тел преподобного и миссис Костиган, хотя от матери Фрэнка, Энолы, не обнаружили ничего. В тот же день Тейтуму предъявили обвинение. Судебный процесс начался в среду. К пятнице его, возможно, уже признали бы виновным, если бы ранним утром в четверг он не повесился в своей камере. Хотя Тейтум не оставил завещания, благодарные власти округа, впечатлённые гражданским долгом юного Фрэнка и его отказом дрогнуть перед жестоким отцом, приняли специальное постановление, передававшее молодому человеку отцовскую землю и прочее имущество. Год спустя, в бурную ночь, когда Энола вернулась, заявила, что будет жить здесь, и объявила себя законной хозяйкой этого места, Фрэнк не повторил ошибок Тейтума. Вместе с несколькими двадцатифунтовыми блинами из того, что осталось от отцовской скамьи для жима, он затолкал труп матери в металлическую бочку, к которой приварил четыре колеса и прочную буксировочную цепь. Запаковав Энолу и подготовив ее к отправке, он приварил к бочке крышку. Прицепив этот гроб на колесах к своему пикапу F-150, он потащил его не к озеру, а по земле – к той части своего участка, которая с незапамятных времен была топью. На гребне холма он отцепил бочку от машины. Потом столкнул ее вниз и смотрел, как в свете полной луны она набирает скорость. Словно какой-то адский экипаж, заменяющий лодку на реке Стикс и везущий проклятые души из свободы жизни в вечное рабство, бочка с грохотом понеслась по склону, слетела с обрыва внизу и с чудовищным всплеском рухнула в болотистую жижу, где ушла с глаз долой в такую глубокую, вязкую трясину, что со временем могла упокоиться рядом с костями динозавров.
Из-за того, что он сам натворил и что натворили с ним, Фрэнк Тротт интуитивно чувствует, когда он вляпался в дерьмо по-крупному и насколько именно глубоко. Когда появляется вертолёт, когда Монгер и Рэкман – Траляля и Труляля – вставляют в уши какие-то похожие на средства связи штуки и связываются с кем-то на борту, становится ясно, что эта операция вовсе не такова, какой он её себе представлял, и он понимает: дерьмо уже поднялось выше щиколоток. Потом какой-то тип в вертолете начинает разбрасывать рои каких-то предметов из штуки, похожей на пушку для теннисных мячей, и Фрэнк пересчитывает глубину: теперь уже где-то по колено.
После того как вертолет улетает, Монгер начинает сверяться с устройством с экраном – не с телефоном, а с чем-то таким, чего Фрэнк прежде не видел. Потом Монгер объявляет:
– Ее пометили.
– Пометили? – говорит Гален Вектор. – С каких это пор мы играем в пятнашки? Что значит – пометили?
Бесстрастное лицо Монгера выражает меньше чувств, чем чугунная сковорода, но Рэкман говорит:
– У дамочки тяжелый случай заразоботов.
Монгер улыбается. Фрэнк впервые видит, чтобы хоть один из братьев сумел улыбнуться по-настоящему, и это зрелище тревожит не меньше, чем отсеченная гниющая рука, плавающая в семейном озере. Монгер говорит:
– Заразоботы зовут нас, куда бы она ни пошла.
– Песня заразоботов, – говорит Рэкман Монгеру.
Монгер говорит Рэкману:
– За-за-заразоботы.
На мгновение кажется, будто братья вот-вот рассмеются, а это было бы еще одной новостью – и плохой. Инстинкт подсказывает Фрэнку, что, если братья вдруг расхохочутся вслух, смех они будут перемежать выстрелами – и прольется кровь.
– Что, черт возьми, здесь происходит? – требует ответа Гален Вектор.
Хотя Вектор явно зол, даже в ярости, Фрэнк чувствует в манере своего босса нечто большее, чем гнев, – скрытую настороженность, подсказывающую, что тот понимает: уверенность Бошварка в нём ослабла, а его положение, возможно, уже не так прочно. Хуже того, дерзкое переманивание Бошварком боевиков семьи Бидов – Монгера и Рэкмана, которые теперь, похоже, работают на него, – говорит о том, что Бошварк решил разорвать договоренность с Бидами и продолжать свой кеттлтонский проект уже без их помощи.
Судя по всему, к такому же выводу пришел и Сэм Крокетт.
– Если женщину пометили, – говорит он Вектору, – если ее можно отслеживать электронно, значит, мои собаки свое дело сделали – довели вас досюда. Нет смысла нам платить, если мы больше не нужны.
– К черту это, – заявляет Вектор. – Думаете, я должен поверить в заразоботов? Я верю в то, что вижу своими глазами, а не в то, во что мне велит верить пара продажных тварей. Собаки все еще держат след. Я вижу, что держат: вон как рвутся с поводков. Пускайте их. Вы подчиняетесь мне. Здесь все подчиняются мне, хотят они того или нет.
По Крокетту с его обожжённым лицом трудно что-либо понять, но Фрэнк уверен: собачник в ярости оттого, что ему лгали об их намерениях насчет женщины, и хочет выйти из этого дела. Крокетт еще и достаточно проницателен, чтобы понимать: Вектор взбешён тем, что Бошварк без согласования переманил братьев, и не потерпит даже малейшей новой угрозы своему авторитету. Если Крокетт попытается уйти, Вектор убьет собак. Поэтому Крокетт не уйдет, но его клокочущее раздражение лишь добавит ситуации неустойчивости.
Когда они поднимаются выше в погоне за помеченной женщиной, Фрэнк понимает, что братья, не привлекая внимания к манёвру, разделились: один теперь ведёт всю цепочку, второй идет в хвосте. Хотя и Фрэнк, и Вектор вооружены, присутствие Монгера у них за спиной с AR-15 не вселяет интуитивной уверенности в том, что дерьмо, по которому они бредут, становится мельче.
Как странно, что при таких обстоятельствах Фрэнк все думает об Эноле, о своей матери, когда ему бы следовало целиком сосредоточиться на нынешних угрозах. Она изменяла мужу. Бросила сына, когда тому было тринадцать. Вернулась только затем, чтобы отобрать у сына наследство. Она была лживой и жадной. И всё же, как никогда прежде, Фрэнка тревожит то, как она выглядела, когда он заталкивал ее в бочку, – еще до того, как приварил крышку, – как смотрела на него снизу вверх, словно ослепшие смертью глаза всё ещё могли видеть. Он не считает, что должен как-то заглаживать то, что сделал с ней; не считает, что что бы то ни было, сделанное ради того, чтобы жизнь стала легче или приятнее, вообще требует оправдания. И все же он чувствует что-то незнакомое и слегка жуткое – может быть, сожаление, а может, раскаяние, одно из тех слов, которые значат почти одно и то же, но все-таки не совсем, слов, которые он посмотрел бы в словаре, чтобы точнее понять их смысл, будь он из тех людей, у кого есть время и желание что-то разыскивать. Чтобы подавить это странное чувство, он вызывает в памяти воспоминания о своей бывшей жене, Коре, которая уже снова вышла замуж, и шаг за шагом более полезное чувство – злость – выжигает из его сознания это сожаление или раскаяние.
