Текст книги "Лес заблудших душ (ЛП)"
Автор книги: Дин Рей Кунц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)
42
Летучие мыши взлетают
Как ни странно, Реджису Дюроку-Джерси пороги, ревущие под мостом, кажутся меньше похожими на несущуюся воду, чем на яростный огонь в доменной печи, где руду выплавляют в железо. Порой ему чудится, что внутри этого непрестанного грохота слышны крики. Он списывает это на усталость. Стремление как следует нажиться на медленном разрушении нынешней цивилизации – это умственное и нравственное хождение по канату, способное утомить даже человека, который любит физические упражнения, исправно медитирует и строго соблюдает низкоуглеводную диету.
– Дикон должен был позвонить с одноразового телефона на одноразовый телефон главного, – говорит Реджис, имея в виду Бошварка, – но не позвонил.
– Когда он должен был это сделать? – спрашивает Гален Вектор.
– Сегодня утром. Не позже полудня.
– Насчёт чего позвонить?
– Насчёт шерифа Монтроуза.
– Этого ублюдка? А что с ним?
– В пятницу Монтроуз сказал, что хочет вернуть себе должность.
– Да ты гонишь.
– У меня нет сил тебя разыгрывать.
– Этот ублюдок ушёл на покой.
– Его дожали. Теперь он хочет передумать.
– Не может.
– Нет, не может. Но в субботу шли переговоры.
– Переговоры? Чёрт. Монтроуз – ненадёжный союзник. С такими скользкими тварями, как он, не договариваются.
Реджис согласен.
– Ему нельзя доверять. У него симпатии к этой компании Ночелобо.
– Он их продал, – говорит Вектор, повышая голос, оскорблённый внезапным приступом совести у бывшего шерифа. – Если этот говнюк почувствовал вину и решил вернуть деньги, надо облить их бензином, заставить его их сожрать и поджечь ему дыхание – посмотреть, станет он просто живым огнемётом или у него ещё и брюхо рванёт.
Реджис не впервые недоумевает, как человек, выглядящий таким пустяковым, как Гален Вектор, может быть настолько безжалостен. Поднеся указательный палец к губам, чтобы напомнить криминальному боссу, что в этом мире, полном подслушивающих, нужна осторожность, Реджис бормочет:
– Убить шерифа – не пустяк.
– Бывшего шерифа. И никогда особо популярным он не был. Народным шерифом его не назовёшь.
– Его избрали.
– Кое-кто – да. Большинство – нет.
– Ты хочешь сказать, выборы были подстроены?
– Это я знаю так же точно, как собственное имя.
– Ну, этого мне знать не требовалось.
– Нет, требовалось. Я к чему-то веду.
– К чему? – спрашивает Реджис.
– Допустим, такой ублюдок, как Монтроуз, гибнет при пожаре в доме.
– И что дальше?
– Думаешь, тысяча придурков припрутся с цветами и плюшевыми мишками, чтобы разложить всё это у него на лужайке?
– Трудно представить.
– Большинство скажет, что это надо было сделать ещё много лет назад.
– И всё же всё должно выглядеть как инфаркт или что-нибудь в этом роде, а Нэш Дикон должен быть в курсе.
– Ты же сказал, что Нэш мёртв.
– Я сказал, с ним что-то случилось, он, возможно, и правда мёртв, но мы этого не знаем.
– Если он должен был позвонить главному к полудню, а до сих пор не позвонил, значит, он либо идиот, либо мёртв. А он не идиот.
– Он повёл себя по-мужски глупо, как иногда бывает: думал не той головой.
– Да? И кто эта сучка?
– Подстилка Ночелобо.
– Ты издеваешься?
– GPS показывает, что на прошлой неделе он ездил туда четыре дня, включая пятницу, когда уже не уехал.
– Этот Trans Am слишком старый для GPS.
– Мы поставили в него гражданский модуль.
Вектору это очень не по вкусу.
– Попробуете такое со мной – вы все будете слишком мертвы, чтобы достроить свой проект.
– С тобой мы бы так никогда не поступили.
– Вернусь в город – сразу натравлю своих ребят на мой Escalade, велю разобрать его до винтика и посмотреть, что они найдут.
– Нечего там находить.
– И очень надеюсь, что так.
– По нашему определению ты партнёр, а шериф Дикон – наёмный работник.
– Белден Бид тоже был партнёром, а? – говорит Вектор.
– Забавно, что ты о нём заговорил.
– Я что, смеюсь?
– Белден просто исчезает, неизвестно куда, а восемь месяцев спустя исчезает Нэш Дикон. Мы не верим в совпадения.
– Ты сказал, Дикон у неё дома.
– Когда он не позвонил сегодня в полдень, мы выяснили, что следящее устройство перестало работать в три часа ночи в субботу – за тридцать три часа до этого. Почему, мы не знаем. Но в тот момент он ещё был там. Он находился там с вечера пятницы.
– Но сейчас он может быть где угодно.
– В четыре часа дня мы подняли дрон над её участком, всё внимательно осмотрели. Ни следа Trans Am. С пятницы ни машину, ни Дикона никто не видел.
– Он может быть где угодно, – настаивает Вектор.
– Он там. Даже если его там нет, начинать искать надо именно там, и говорить прежде всего надо с ней – до того, как мы начнём переворачивать весь мир вверх дном.
– Значит, говорить с ней должен я? Не офис шерифа?
Реджис отвечает:
– Большинство помощников шерифа у нас в кармане, но не все.
– Работайте над этим.
– Работаем.
– Работайте усерднее.
– Всегда найдётся пара праведников.
– Повесьте на них что-нибудь.
– По одному, – соглашается Реджис. – Дело в том, что если Белден по какой-то причине пошёл к этой сучке и если с ним случилось то же, что, возможно, случилось с Диконом, нам надо выяснить, знает ли она что-нибудь правдивое о смерти Ночелобо. Если знает слишком много, нам не нужно, чтобы не те помощники шерифа слышали то, что она скажет.
– Знает она всё или ничего – после допроса эту шлюху всё равно придётся замочить.
– Как сочтёшь нужным. Именно для такой тонкой работы мы и привлекли к этому проекту семью Бидов – и тебя.
И тут летучие мыши взмывают в воздух – сотнями, наверняка их больше тысячи, – вырываясь из какой-то пещеры, служащей им убежищем. Из-за их количества шелест и хлопанье трёхсуставчатых крыльев, а также тонкий писк, с помощью которого они ориентируются посредством эхолокации, соперничают с рёвом реки. Обычно эти маленькие ужасы вылетают на закате, и Реджис не ждёт, что стая появится так поздно. Он съёживается и сцепляет руки над головой, а луч фонаря бьёт вверх, пронзая кошмарные тельца со сморщенными усатыми мордочками и жадными клыкастыми пастями. Летучие мыши никогда не запутываются у людей в волосах. Это бабьи сказки. Реджис знает, что это дурацкие бабьи сказки. И всё же он прикрывает голову и пригибается, пока стая в течение минуты веером растекается во тьме, хватая насекомых и пожирая их на лету, стремительная, как ласточки, только крылья у них в пять раз тоньше хирургических перчаток. В городе Реджис, возможно, видел бы одну летучую мышь раз в десять лет – а может, и вовсе никогда. А на этой нецивилизованной территории, где церквей много, но ни одного приличного кинотеатра, где на большом экране шли бы классические фильмы; где в каждом ресторане есть гамбургер, но ни в одном нет суши; где половина местных учит своих идиотов-детей дома и где даже государственные школы цепляются за устаревшие представления о грамотности и науке, водятся целые стаи бешеных летучих мышей. Здесь же – великое разнообразие ядовитых змей, волки, медведи, пумы и бесчисленное множество других причин, по которым все умные люди давным-давно сбежали в герметично закрытые квартиры уютных высоток, в города, где Природу укротили, загнали в парки и ежедневным уходом поддерживают в приличном виде. Реджис ненавидит это место.
Когда он выпрямляется и опускает руки, луч фонаря падает на его спутника. Лицо Вектора так же лишено выражения, как лицо покойника, чьи черты искусный гробовщик разгладил до такого совершенства, что кажется, будто этот человек прожил жизнь, ни разу не испытав никакого чувства. За тёмными очками его глаза, возможно, полны презрения, но голос остаётся ровным, когда он говорит:
– Я возьму с собой троих. Подождём до полуночи – почти наверняка она уже будет спать. Застанем её врасплох. Если она знает, что случилось с Диконом, а может, и с Белденом, – мы её сломаем и вытащим правду. Лгать нам она не сможет. Попробует, но не сможет. Потом мои ребята захотят ею попользоваться. И я тоже. После всего этого лучше всего, пожалуй, устроить грамотно инсценированный пожар в доме – чтобы стереть следы того, что мы с ней сделаем. Если по какой-то причине не будет похоже, что пожар мог возникнуть случайно, тогда утром мы отвезём её тело в лес и сбросим в карстовую воронку, в пещеру далеко от всякой тропы, где его либо не найдут никогда, либо обнаружат лишь тогда, когда не останется ничего, кроме пожелтевших костей, в которых вместо костного мозга – плесень. Ну как тебе?
– Нормально, – говорит Реджис.
– Нормально? – переспрашивает Вектор.
– Хорошо, – поправляется Реджис. – Звучит хорошо. Идеально.
– Чем бы это ни кончилось, всем, что узнаю, я поделюсь с тобой. Но чтобы потом никаких сомнений не было, будто, может, из неё можно было бы вырезать ещё какую-нибудь информацию.
– Ладно.
– Это что значит?
– Ладно – в смысле да, договорились, без задних мыслей.
– Я свяжусь с тобой, – говорит Вектор.
Они сходят с моста с разных концов.
После летучих мышей Реджис понимает, что ещё одной близкой встречи с пятидесятифунтовой крысой в вонючих недрах лесопилки он не вынесет. Вместо того чтобы срезать путь через здание, он обходит громадное строение кругом, к своему внедорожнику Lexus.
Прочитав о летучих мышах и убедившись, что в человеческих волосах они не путаются, он знает также, что их глаза способны настолько усиливать звёздный свет, что любой ночной пейзаж светится, словно покрытый сияющим инеем. Те особи, что остались поблизости, возможно, и сейчас смотрят на него сверху, следя за тем, как он идёт к убежищу своего автомобиля.
Сев за руль Lexus, он запирает двери и заводит двигатель, но не трогается сразу.
На него нисходит меланхолическое квазифилософское настроение. Он думает о том, как вообще дошёл до такой точки в жизни. Школа Монтессори, подготовительная школа Пенси, Гарвард: Реджис перебирает свой академический путь, задерживаясь на отдельных воспоминаниях, словно на чётках, которые, если перебирать их достаточно долго, внушат ему убеждённость, что он принимал правильные решения. Он надеется убедить себя, что его работа с Бошварком служит правому делу, истине, даже благородству. Когда душевный покой всё равно ускользает, он переключается на другое: на миллиарды долларов субсидий, уже предоставленных компании на строительство этого гигантского проекта, на дополнительные миллиарды, которые будут влиты, чтобы покрыть перерасходы, на то, какой процент этих чудовищных сумм можно увести, не рискуя быть раскрытым, и сколько из этого состояния перепадёт лично ему в форме, облагаемой налогом по минимальной ставке – если будет облагаться вообще. Такой подход к анализу собственной карьеры приносит куда больше удовлетворения, чем размышления о правде и правоте.
Наконец он снимает машину с ручного тормоза и включает передачу. Эта пауза для медитации успокоила ему нервы, однако, когда он трогается в сторону Кеттлтона, его охватывает иррациональное подозрение, что у него за спиной рушится лесопилка – и не только лесопилка, но и сама ночь, и мир, каким он его знал.
43
Идут безликие люди
Во сне Вида стоит у себя во дворе с арбалетом и пускает болты в луну, чтобы напомнить ей: она должна верно освещать ей путь своим полным диском даже тогда, когда для всех остальных уже убывает до тончайшей улыбки Чеширского кота. Она взводит тетиву, фиксирует её, вкладывает в ложе новый болт и целится высоко-высоко, чтобы слегка испестрить лунную поверхность напоминанием о своей неизменной любви и власти. Но когда она нажимает на спуск, выпущенный болт летит далеко не до цели и оказывается необычным фейерверком: вместо сверкающих вертушек и фонтанов металлических искр он рассыпает по небу сотни маленьких лун – от апельсина до дыни величиной. Эти шары не гаснут, как гаснут обычные фейерверки. Они нисходят в сияющем великолепии, ударяются о лужайку и, отскочив, превращаются в серебристо-серых волков и начинают гарцевать. Мгновение красоты и восторга сменяется острой тревогой – не потому, что волки хотят причинить ей зло, а потому, что некоторые из этих маленьких лун превращаются не в волков, а в людей без лиц, в тех самых, что сговорились убить Хосе Ночелобо. Они пришли убить и её.
Она выныривает из сна, вскакивает с постели и встаёт на ноги с той мгновенной бодростью, с какой пожарный откликается на тревожный звонок. Это был не просто сон; это была тревога. Хотя она и не ждала беды раньше позднего утра понедельника, а может, и вовсе до вторника или среды, всё же спала в той одежде, которая нужна ей для долгого перехода в горы. Она включает лампу. Походные ботинки стоят у кровати. Она садится, надевает их и зашнуровывает.
Пистолет, который она забрала у Нэша Дикона, лежит на тумбочке, рядом – кобура, в которой он его носил. Она продевает кобуру на ремень и вкладывает в неё пистолет.
Сколько человек идёт, она предвидеть не может. Она уверена лишь в том, что это не один и не двое. Она не знает, что с ней будет, знает только, что смертна и что шансы выжить невелики, а победить – ещё меньше. Ей страшно; и было бы глупо не бояться, но она не позволит страху овладеть собой.
Из шкафа она достаёт непромокаемую кожаную куртку с флисовой подкладкой и просовывает руки в рукава. Даже в это время года в горах по ночам может быть холодно. Рюкзак она приготовила ещё накануне – он легче тех, что она носила в лес вчера, около пятнадцати фунтов снаряжения, включая запас еды на два дня; она забрасывает его на плечи и затягивает ремни. С полки берёт мощный бинокль и вешает его на шею.
Сложенный листок бумаги лежит в кармане джинсов, куда она сунула его перед сном. Она вынимает его, разворачивает и читает слова, которые давно ставят её в тупик.
… две луны дух солнца под дымящейся рекой …
Она складывает листок и возвращает его в карман.
Погасив лампу, она при свете фонаря идёт к задней двери, выходит из дома, который был её домом двадцать три года, и запирает ригельные замки на ключ. До восхода солнца ещё несколько часов, а луна стоит высоко в небе, изрытая ударами, которые, быть может, предвещают судьбу Земли.
Она сворачивает прочь от многоцелевого сарая, где стоит старый пикап Ford, и входит в лес с западного края луга. За первой линией деревьев она садится на каменную плиту, окаймлённую многоножкой – папоротником, поднимающимся из корневищ с запахом лакрицы. Она смотрит, ждёт и гадает.
Она думает: Смилуйся над теми, кто любит и разлучён, над одинокими, над скорбящими, над боящимися, над всеми малыми животными, что проживают свою жизнь как добыча.
44
Люди, не отбрасывающие теней
В первый час после полуночи, обсуждая вопросы огромной важности по пути из городка Кеттлтон к дому, где, по всей видимости, исчез шериф Нэш Дикон, Гален Вектор сидит рядом с водителем, а большой пикап Ford F-150 ведёт Фрэнк Тротт.
На заднем сиденье удлинённой кабины молчат Монгер и Рэкман, потому что говорить – не их роль. Они подобны големам: такие же грузные, с тупыми лицами, словно люди, вылепленные из глины и оживлённые бездушной жизнью; в их показном безразличии к миру есть что-то сверхъестественное, а поручено им не более чем охранять интересы преступного семейства и жестоко мстить.
– Видать, эта девка – нечто особенное, – говорит Тротт.
– Это ты к чему?
– Четверо мужиков нужны, чтоб с ней справиться?
– У нас есть причины полагать, что, может, да.
– Она что, ведьма какая?
Почему он спрашивает, не ведьма ли она, Вектору непонятно.
– С чего ты взял, что она ведьма?
– А ежели не ведьма, как она заставляет взрослых мужиков исчезать?
– Наверное, почти так же, как это не раз делали мы.
– У неё не те мускулы, что у нас.
– Иногда мозги побеждают мускулы.
Фрэнк Тротт и слышать об этом не хочет.
– Ни разу такого не видал. Хоть с мозгами, хоть без – она всего лишь баба.
– Не просто баба.
– А чем она такая особенная?
– Ты её никогда не видел?
– Не припомню.
– Увидел бы – запомнил.
– И чем она может быть особенная, если трахалась с таким, как Ночелобо?
– Насколько я могу судить, у них была чистая, настоящая любовь.
– Слыхал, что такое бывает, да только сам ни разу не видывал.
– Не вздумай считать её доступной дурочкой.
– То есть она и не баба вовсе, что ли?
– Фрэнк, тебе ещё повезло, что какая-нибудь порядочная женщина до сих пор не всадила в тебя нож – из принципа.
За чертой города окружная дорога пустынна, чёрная лента, разматывающаяся по залитой луной земле. Отсутствие машин в такой час – дело обычное, но что-то в том, как одинокое шоссе катится по волнистому дну долины, то исчезая, то появляясь вновь, тревожит Галена Вектора, хотя раньше никогда не тревожило.
– И как нам эту суку ломать, чтобы узнать, что она сделала и что знает? – спрашивает Тротт.
– Делай всё, что потребуется.
– Без ограничений?
– Вообще без. Слишком многое поставлено на карту.
– Будь тут только ты да я, я бы сказал: давай сперва как следует попользуемся этой девкой, а уж потом будем её ломать. Но мне вовсе неохота видеть, как братья Франкенштейны стоят со спущенными штанами.
Позади них Монгер шумно прочищает горло. Говорить он не собирается и не оскорбился, потому что по части подобных вещей это не в его природе. Он просто издаёт шум из-за мокроты.
– Сперва Белден, теперь Нэш, – говорит Тротт. – Так, выходит, эта девка убирает тех, кого считает причастными к тому, что Ночелобо помер?
– Вот это нам и нужно выяснить. Её мотив, то, что она знает.
– А чего ж она восемь месяцев тянула между Белденом и Нэшем?
– Может, боялась, что, если убрать их почти подряд, подозрение слишком явно падёт на неё. А может, чёрт возьми, Ночелобо тут вообще ни при чём.
После паузы Тротт говорит:
– Как бы хороша она ни была с виду, а баба она жёсткая.
– Или просто умеет выживать, только защищается – и делает это хорошо.
– Какой бы она ни была, такая хрень может пустить проект под откос.
– Не пустит. Сделка слишком сладкая, чтобы позволить кому-то вставлять нам палки в колёса.
– Почитай, кто-то уже вставил.
– Это ты к чему?
– А ты подумай об этих восьми месяцах, – говорит Тротт.
– И что в них?
– А то, что на плато ни черта не сделано.
– Сделано немало, – возражает Вектор. – Всё упирается в согласования. Нужны подписи от дохрена каких ведомств. Работа идёт.
– Такими темпами, когда всё закончится, я уже буду в подгузниках для взрослых и собственное имя не вспомню.
– Всё уже схвачено. Им просто надо сделать вид, будто они соблюдают правила. Вообще-то, чем дольше это тянется, тем лучше.
– Это ещё почему?
– Деньги уже выделены с полной защитой от инфляции и с лёгким утверждением перерасходов, безо всяких сроков по результатам.
– У меня-то с результатами никогда проблем не было, – говорит Тротт, – вот только эти сроки и могут сделать брак мрачным делом.
– Ну и как нынче поживает Кора?
– Толще стала, злее, нового муженька своего в могилу клюёт раньше срока. Так что, даже если там и землю не начнут рыть, ты думаешь, такому простому работяге, как я, светит годовая премия?
– Будешь доволен. Выплаты уже идут, просто пока не такие большие и не такие быстрые, какими будут позже.
– Значит, нам только и надо, что быть добрыми гражданами да делать своё дело.
– Именно.
– Сломать эту девку, чтобы вытащить из неё всё, что она знает, убить, а потом сжечь дом вместе с ней. В детстве я бы не подумал.
– Не подумал о чём? – спрашивает Вектор.
– О том, как однажды мне будут так щедро платить просто за то, что я веселюсь.
– Великая страна.
– Это уж точно.
Беспокойство Вектора усиливается, и всё же он не понимает, отчего ему так не по себе. На шоссе нет ни одной машины, словно оно ведёт из ниоткуда в никуда. Когда мотор заглохнет, может статься, мир за окнами исчезнет и на его месте останется пустота. Когда они откроют двери, воздуха, может быть, уже не будет.
– Господи, – говорит он.
Тротт косится на него.
– Господи – чего?
– Ничего. Просто я... только сейчас понял, что мы почти приехали. Поворот к её дому будет справа, примерно через милю.
– Это не напротив ли того церковного дома, где четверых застрелили?
– Прямо напротив, да.
– Помнишь ту чокнутую гадалку?
– Какую ещё гадалку?
– Ну, давным-давно она какое-то время промышляла в этом доме, ещё до того, как там церковь устроили.
– Что-то такое я слышал.
– Я однажды к ней ходил, – сообщает Тротт.
– Ты что, веришь в гадалок?
– Это восемнадцать лет назад было. Мне девятнадцать. Я тогда не был таким умным в таких делах, как сейчас.
– И что она тебе сказала? Насколько промахнулась?
– Да ни в какую мишень она и не целилась. Будущее даже у однодневки не увидела бы, будь та уже на середине своих двух дней в этом мире.
– Но что она всё-таки сказала?
– Говорит, денег ей не надо. Хочет только то, что я меньше всего ценю.
– Значит, разводила какую-то аферу.
– Ага. Я ей и говорю: дерьмо это всё, я всё своё высоко ценю, потому как мне пришлось немало задниц надрать, чтоб всё это получить.
– И что, у неё нашёлся ответ? – спрашивает Вектор.
– Говорит, мне нужна суровая любовь. Я уж начал рассказывать, какая любовь мне больше всего по вкусу... только вот, сам не знаю, мне вдруг стало как-то не по себе – так с ней разговаривать.
– На тебя не похоже.
– Теперь вспоминаю и сам себя не понимаю. Ну так вот, она говорит: мол, видит, как я вообще ни в грош не ставлю собственную душу. Говорит, от этого у матери сердце разбивается.
– Она знала твою мать?
– Да хрен там. У той суки скорее железный шар треснет, чем сердце. Жаль, что она не сдохла при родах и не избавила меня от знакомства с собой.
– Так эта гадалка...?
– Она говорит: мол, даже сам дьявол такую жалкую штуку, как моя душа, не захочет. И что она тоже к ней не притронется, пока я сперва не поработаю над ней, не отполирую и не придам ей хоть какую-то ценность.
– К твоей душе.
– К моей душе.
– Что-то я не вижу, в чём тут афера.
– Да не было никакой аферы. Она про души заговорила – тут я и понял, что она спятила к чёртовой матери, и ничего толкового про будущее или ещё про что она мне не скажет. Ну я и свалил оттуда, пока она у меня карманы не обчистила.
Тротт тормозит.
– Вот оно. – Он сворачивает вправо, на грунтовую дорогу, ведущую к дому Виды.
– Выруби фары и остановись здесь, – говорит Вектор. – Дальше пойдём пешком, чтобы не разбудить её раньше, чем захотим сами.
Монгер и Рэкман выходят из машины последними. Когда Гален Вектор видит, как они выбираются в лунный свет, ему кажется, будто машина никак не могла их вместить, словно их появление из недр пикапа – фокус сценического иллюзиониста. Они не самоанцы, хотя обладают той же грозной внушительностью. Если, как сказано в Библии, некогда на земле жили великаны, то Монгер и Рэкман – уплотнившиеся потомки этой давно исчезнувшей расы. Они единокровные братья, рождённые одной матерью с разницей в два года. Работают они слаженно, для людей таких габаритов движутся быстро и легко, в одном ритме и с одной и той же беспощадной целеустремлённостью. Одними только голыми руками они способны сделать с человеком то, для чего другим в их ремесле понадобились бы плоскогубцы, молотки и ломики.
Немощёная подъездная дорога уходит вверх дугой и скрывается из виду, с обеих сторон зажатая густым лесом. Бледная земля впитывает в себя лунное сияние, но, поскольку источник света стоит в зените, четверо мужчин не отбрасывают даже самой слабой лунной тени.
