Текст книги "Лес заблудших душ (ЛП)"
Автор книги: Дин Рей Кунц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)
53
Охота начинается
Когда Вида просыпается, волков рядом нет. Возможно, их и не было вовсе – не лежали они на мягкой зелёной подстилке, которую приготовила природа, хотя ей и показалось, будто, когда она ненадолго вынырнула из глубин сна в его прибрежные отмели, она ощутила их вокруг себя.
От широкого уступа, где она провела ночь, травянистый склон тянется вверх ярдов на сто, прерываясь низкими каменными выходами, похожими на поваленные памятники, и упирается в новую полосу леса. Эта широкая открытая полоса – превосходное охотничье угодье для хищных птиц, и даже теперь, когда солнце уже поднимается во всю силу, вдали появляется, возможно, краснохвостый канюк, а выше, описывая всё шире круги, парит более крупный королевский канюк.
После утреннего омовения, после разминки, чтобы тело стало гибким и готовым к тому, чего потребует день, Вида садится так, чтобы видеть лес внизу под уступом, где спала. На завтрак у неё два батончика PowerBar и бутылка воды.
А что, если ей действительно суждено стать защитницей природного мира, как по-своему был им Хосе Ночелобо? Что, если, как намекала гадалка, жизнь Виды каким-то образом отражает мифическую жизнь римской богини Дианы, богини луны и всех существ, которые охотятся или на которых охотятся? Что это значит? Что за этим стоит? Хотя бы то, что на неё будут охотиться те, кто считает природный мир существующим лишь затем, чтобы набивать их кошельки или служить их идеологии, либо давать им предлог властвовать над другими во имя экологической добродетели, – и что у неё будет право охотиться на них, как они охотятся на неё. Впереди день насилия – хочет она того или нет, а она этого не хочет.
Хотя её страшит то, что надвигается, она к этому подготовилась. Возможно, в конце концов она и сама останется лежать мёртвой среди синих полевых цветов – но не она одна станет трупом на том лугу. У неё есть пистолет Нэша Дикона, но вместо того, чтобы пустить его в ход, она предпочла бы избавиться от него где-нибудь в глуши, где его никогда не найдут и никогда не свяжут с ней. Если ей придётся убивать тех, кто намерен убить её, если ей не на что рассчитывать со стороны закона, то пользоваться оружием, которое можно доказуемо привязать к ней, нельзя.
Во что бы то ни стало, когда всё это закончится, она должна вернуться к жизни в доме дяди, откуда её выжили. Единственное будущее, которого желает Вида, – это прошлое: восемьдесят акров, маленький каменный дом, книги, тишина, неторопливая обработка самоцветов с россыпного прииска, приходы волков, воспоминания.
Собачьи голоса. Не волчий вой. Короткий, жадный лай. Тут же смолкший.
Вида вскакивает на ноги.
Розыскные собаки хорошо выдрессированы. Хотя они, должно быть, охвачены сильнейшим возбуждением, после этой короткой вспышки победного лая она больше ничего от стаи не слышит, а это значит, что они не дальше чем в двухстах ярдах ниже по склону, скрытые от неё рядами хвойных деревьев. Собак она не ожидала. Но, услышав их, сразу понимает: иначе и быть не могло.
Ей нужно двигаться быстрее, чем она собиралась; однако, если подумать, гончие – обстоятельство скорее благоприятное. Останься охотники предоставлены лишь собственным навыкам и чутью, они, скорее всего, потеряли бы её след, и тогда ей пришлось бы оставлять настолько явные признаки своего пути, что мужчины могли бы заподозрить: их заманивают в ловушку, – а именно это и происходит. Но как бы ни были скудны следы её прохода, собаки непременно найдут их, узнают, что это её след, и уже не собьются и не дадут себя обмануть.
Она складывает обёртки от PowerBar, засовывает их в пустую бутылку из-под воды, сминает тонкий пластик, закручивает крышку и убирает уплотнившийся мусор в карман куртки на молнии.
Она надевает рюкзак, застёгивает ремень на поясе и замирает, прислушиваясь. От собак не доносится ни звука, который она могла бы различить, но они всё ближе. Она почти физически чувствует, как их тянет к ней. Они хотят её настичь – но не для того, чтобы причинить ей вред, а лишь затем, чтобы исполнить обещание, данное тому, кто ими владеет. Собаки держат слово, а вот обещания, которые люди, в свою очередь, дают им, исполняются куда менее надёжно.
Она отворачивается от своих невидимых преследователей и спешит вверх по травянистому лугу к кромке леса.
54
Человек, которого нужно исправить
После того как он доставил всё снаряжение поисковикам и проводил их вместе с Сэмом Крокеттом и его гончими, Реджис Дюрок-Джерси должен оставаться в доме Виды, пока не вернётся Гален Вектор с подтверждением, что они оставили её голое тело на потеху падальщикам, которые обдерут плоть с её костяка и расколют кости, чтобы добраться до костного мозга, – в какой-нибудь глухой лощине, где выбеленные временем останки никогда не найдут.
Когда Реджис устраивался на работу к Терренсу Бошварку, он не рассчитывал стать соучастником убийства. Если не рассчитывал, то по крайней мере должен был чуять такую возможность. В первый раз, когда он оказался причастен к преступлению, связанному с Хосе Ночелобо, Реджис не удивился. И вот он снова здесь. Конечно, есть и соблазн огромного богатства, и ожидания родителей, и соперничество с братом, Фостером. Но он мог бы годами разбирать все влияния, пытаясь найти тот поворотный миг, когда свернул на тёмную сторону, – и так ни к какому прозрению не прийти. Сердце лукаво превыше всего. Редок человек, знающий всю правду о собственном сердце, и Реджис понимает, что таким знанием не обладает.
Некоторое время он проводит в библиотеке Виды, читая корешки романов на полках. Его впечатляет широта литературных интересов этой женщины, особенно если учесть, что в колледже она не училась. Откуда же тогда она знала, какие книги стоят её времени? А может быть, ни одна из этих книг та, что следует читать. Он вроде бы должен понимать, так это или нет. Но не понимает. Здесь целые собрания сочинений авторов, имён которых он прежде не слышал. Впервые в жизни он позволяет себе задуматься: а не подвёл ли его Гарвард.
Утреннюю тишину с грохотом прорезает подъезжающая машина. Когда он выходит на крыльцо, рядом с его Lexus останавливается внедорожник какой-то дешёвой марки, которую он не узнаёт.
Из водительской двери выходит Венди. Взрыв кудрявых рыжевато-каштановых волос. Безупречная кожа. Огромные прозрачные голубые глаза. Пижамы с розовыми зайчиками больше нет. На ней чёрные ботинки, чёрные джинсы и синяя блузка с чёрными эполетами. Она ещё сильнее, чем прежде, похожа на героиню японского аниме.
Реджис в равной мере очарован и напуган – чувство странное, но понятное ему самому.
И она его тоже понимает. Подойдя к нему вплотную, она говорит:
– Я кое-что поняла после того, как вы уехали от меня.
Он не решается ответить: он снова под её чарами. Он боится, что именно у него вырвется.
– Я давно знаю, что у меня есть важная миссия, – говорит она.
Он не может удержать язык.
– У тебя вид человека с миссией. Ты похожа на героиню аниме.
– Я думала, моя миссия – спасти братьев от них самих, но, возможно, мне не дано этого совершить. Я так много над ними трудилась. Я убедила себя, что они больше не могут мне лгать. Но, может быть, это лишь самообман. В конце концов, они ушли на эту охоту за женщиной вместе с нечестивым Галеном Вектором. А вот ты…
– Я?
– Ты. – Она улыбнулась.
– Я – что?
– Ты точно не можешь лгать.
– Глупости. Я выдающийся лжец. Всю жизнь всем и обо всём вру.
– Только не мне. Когда ты говоришь со мной, ты собираешься солгать, но стоит тебе открыть рот, как из тебя выливается одна только правда, сколько бы ты ни пытался её скрыть. Так было у меня дома. Несколько раз. И сейчас только что было снова.
Он пожал плечами.
– Верь во что хочешь.
– Я буду верить в то, что знаю. Я ждала твоего появления восемнадцать лет.
– Восемнадцать лет назад, – говорит он, – мне было бы двенадцать.
– А мне десять.
– Ты вообще не знала о моём существовании восемнадцать лет назад.
– Я не знала, что это будешь именно ты. Я только знала, что это будет человек, который никогда не сможет мне солгать, и что вместе мы совершим великие дела.
– Что это значит – «совершим великие дела»?
– Не знаю. Так сказала гадалка. Наверное, узнаем.
– Какая гадалка?
– Она жила в доме меньше чем в миле отсюда. Я заплатила ей пятифунтовым бруском сыра. Бесплатного сыра от федерального правительства.
– Сыром?
– Это было символично.
– В каком смысле?
– Это было то, что я ценила меньше всего, а моя мать – больше всего.
– Твоя мать ценила сыр превыше всего на свете?
– Она ценила всё бесплатное, всё, что можно урвать даром. Мама была зависима и от пособий, и от мошенничества с системой ничуть не меньше, чем от сигарет, выпивки, травки, картофельных чипсов с халапеньо, шоколадно-арахисового мороженого и скользких мужиков – среди прочего.
– И почему десятилетняя девочка идёт к гадалке?
– Искала выход.
– Выход откуда?
– Из тупиковой жизни. Провидица сказала мне открыть собственное дело.
– Провидица?
– Гадалка.
– В десять лет она велела тебе открывать своё дело?
– Я взялась за уборку домов. Я дьявольски хорошо убираю.
– В десять лет?
– Даже раньше. Я люблю чистоту. Терпеть не могу грязь. За полгода у меня было уже четыре клиента, четыре дома. В двенадцать я добавила к этому работу швеи.
– А школа?
– Школа есть школа. Мне там нравилось. Но работа лучше. В шестнадцать я получила лицензию косметолога. В двадцать открыла собственный салон с четырьмя сотрудниками. Самый популярный во всём округе. Мне нравится быть занятой.
– Как десятилетняя девочка понимает, что живёт в тупике?
Венди склоняет голову набок и смотрит на него то ли с насмешкой, то ли с жалостью – он не может разобрать.
– А как тридцатилетний мужчина не понимает, что живёт в тупике?
– Я? Эй, я иду вперёд.
– Назад. На полной скорости.
– Я и так уже богат.
– Тебе никогда не стать достаточно богатым.
– По любым меркам я – человек успешный.
– Только не по той мерке, которая важнее всего.
– Да? И что же это за мерка?
– Счастье. Ты считаешь себя счастливым?
– Безусловно.
– Тогда ты просто не знаешь, что такое счастье. Ты живёшь в непрерывном отчаянии. Оно всё время сидит у тебя в голове.
– Что сидит?
– Мысль о том, что, когда Терренс Бошварк сядет в тюрьму, туда же сядешь и ты.
– Он слишком богат и слишком умён, чтобы угодить в тюрьму. Когда ему нужно сделать что-то вне закона, он отгораживается таким количеством слоёв правдоподобного отрицания, что ничего нельзя доказать.
– И ты этим восхищаешься?
– Может, и не восхищаюсь. Но уважаю.
– Это даже хуже, чем восхищаться. Работы у меня с тобой будет много.
– Какой ещё работы?
– Исправлять тебя.
– Ничего ты во мне исправлять не будешь.
– Я не в том смысле, как кастрируют собаку.
– Ещё бы, чёрт возьми.
– Не богохульствуй. Думаю, братьев я дьяволу всё-таки проиграла, но тебя не отдам.
55
В компании чудовищ
Собаки идут по следу, послушные сдерживающему их поводку, хотя Сэм едва за ними поспевает. Шерлок, Уимзи и Марпл тонко поскуливают, тяжело дышат и рычат, но не лают. Их возбуждение передаётся и Сэму, пока он, спотыкаясь и шатаясь, взбирается по оленьей тропе, изо всех сил удерживая свою тройку. Он в той же мере часть стаи, в какой и её хозяин, и его несёт вперёд азарт охоты. Следом, надрываясь, тащатся Вектор и Тротт; привыкшие к куда более неторопливым прогулкам, оба уже хрипло дышат, особенно Тротт с рюкзаком за спиной, и один или другой, когда хватает дыхания, бормочет ругательства. Они вырываются из нижнего леса на широкий покатый луг, где женщина уже почти достигла вершины склона и направляется к верхнему лесу.
На протяжении нескольких сотен ярдов подлесок был таким редким, что Монгер и Рэкман неслись сквозь него параллельно натоптанной тропе, по которой шёл Сэм. Без всякого усилия они несут рюкзаки, в которых не только вода в бутылках и батончики PowerBar, но и достаточно боеприпасов, чтобы выиграть перестрелку с целым батальоном. Невозмутимые, как механические терминаторы из кино, они окружены аурой людей, которые готовы на всё и не признают никаких ограничений. Сэм не питает на их счёт никаких иллюзий, и всё же, когда они выходят из леса справа от него, замечают добычу и открывают огонь, он потрясён. AR-15 могут быть точны на серьёзной дистанции, но женщина, Вида, сейчас находится на пределе верного выстрела, а может быть, и дальше. Они стреляют очередями, опустошая удлинённые магазины, надеясь, что плотность огня принесёт удачу, которой может не дать расстояние. С последних ветвей над головой, где до сих пор в молчании сидели птицы, срываются в полёт огромные стаи, а на людей и собак спиралями сыплются мёртвые бурые иглы.
Пока Монгер и Рэкман вставляют в винтовки свежие магазины, а пустые цепляют на разгрузочные ремни, чтобы потом перезарядить, Гален Вектор, а сразу за ним Фрэнк Тротт, выбегают на открытый луг. Вектор в исступлении.
– Прекратить огонь, чёрт вас дери! Она нужна нам живой. Вы же знаете, что она нужна нам живой.
Монгер и Рэкман смотрят на него с таким же непроницаемым выражением, какое у каменных голов с острова Пасхи, словно хотят сказать, что не разделяют его замыслов и вообще считают их бессмысленными.
Их молчание и тяжёлые взгляды, похоже, застают Вектора врасплох, хотя уже в следующее мгновение его глаза сужаются, а лицо становится таким же бледным, как у покойника, которому гробовщик ещё не успел придать деликатными красками вид мирно спящего.
– Вы работаете на меня. Да когда вы вообще работали хоть на кого-то, кроме меня? Приказы вы получаете от меня.
Пока Вида исчезает среди деревьев, братья грузно поднимаются по лугу выше, не удостаивая ответом ни вопрос Вектора, ни его требование.
– Мне нужно с ней поговорить, – кричит им вслед Вектор. – Из-за Белдена. Ради семьи Бидов.
Та уверенность, с которой Монгер и Рэкман его ослушались, говорит о том, что человек, на которого они теперь работают, стоит настолько выше Вектора, что им обеспечены и богатое будущее, и защита от мести преступного клана Бидов.
– Бошварк, – говорит Вектор. – Он хочет только одного: чтобы она сдохла и была зарыта поглубже. Этому дерьмовому ублюдку плевать на честь семьи.
Сэм и раньше подозревал, что его обманывают, что допросить женщину и узнать, что ей известно, никто на самом деле не собирается. Теперь их поступки разоблачают всё, что они говорили и на что намекали. Откупаться деньгами Бошварка от неё никто не намерен. Это не поиски. Это охота до смерти. Он не знает, кто она такая, что сделала, что ей известно. Но незнание – слишком слабая защита от обвинения в пособничестве убийству.
Кроме того, есть ещё собаки. Что будет с ними, если его арестуют? Их заберут власти? Усыпят?
Вектор и Тротт наблюдают за ним, как игроки за столом для покера с огромными ставками, выискивая на его лице тот роковой знак, который выдаст, уверен ли он в своём положении или уже просчитывает новую стратегию. Поскольку женщину он не знает, эти люди вряд ли поверят, что его симпатии могут быть на её стороне; теперь его жизнь зависит от того, сумеет ли он укрепить их в этом сомнении.
– Сэм, – говорит Вектор, – Монгеру и Рэкману кажется, будто они сорвались с поводка. Не беспокойся. Они мои. Я с ними разберусь.
– Уверен?
– Ничего с ней не случится. Разве что она со мной поговорит.
– Они в неё стреляли.
– Второго шанса у них не будет. Она в безопасности. Эти ублюдочные братья, эти предатели, уже покойники. Просто сами ещё этого не знают.
Сэм ему не верит. Если его неверие станет заметно, убьют его скорее раньше, чем позже.
– Ты всегда относился ко мне по-доброму, – говорит Сэм.
– Не забывай об этом.
– Я только о собаках думаю.
– Я люблю собак, – говорит Вектор. – Твоя стая отлично на меня поработала. Найди женщину. А с Монгером и Рэкманом я сам разберусь.
– Искать, – говорит Сэм собакам, и охота продолжается.
Вектор держится рядом с Сэмом, пока они поднимаются по лугу.
– Не сдерживай собак.
– Я их не сдерживаю.
– Быстрее будет спустить их и загнать её на дерево.
– Это тебе не охота на енота, – говорит Сэм. – Их такому не обучали.
– Она-то этого не знает. Если они рванут на неё быстро, она запаникует, полезет вверх, лишь бы её не покусали.
– А может, и не полезет. В любом случае их так не учили. Чтобы работать по следу, им нужен поводок и команды. Отпусти их, они решат, что охота отменяется. Они не кинутся на неё быстро. Да и вообще не кинутся, – настаивает Сэм, хотя теперь его цель – провалить это дело, не дав навредить своим собакам и не схлопотав пулю в голову.
– Ладно, только не сдерживай их.
Для Вектора, Бошварка и прочих эта женщина важна из-за того, что ей известно, из-за тайны, которая, если всплывёт наружу, может их погубить, какой бы она ни была. Однако то, что при всей мощи и беспринципности их союза, направленного против неё, она до сих пор жива и на свободе, подсказывает Сэму Крокетту: тайна, которую она раскрыла, – ещё не самое главное в ней. Здесь действует нечто большее. Какая-то сила или особое качество, которым она обладает и которое эти люди ненавидят, но вместе с тем боятся.
Поднимаясь к деревьям, среди которых исчезла Вида, Сэм почему-то вспоминает случай восемнадцатилетней давности – гадалку, с которой он расплатился фотографиями отца, снимками, утратившими для него всякую ценность.
Стол многих цветов, огоньки свечей, три фигуры света, пульсирующие на стене, пронзительный взгляд женщины…
– Я стану таким, как он?
– Как твой отец?
– Ага.
– В каком смысле – таким, как он?
– Я тоже буду предавать людей?
– Нет. Только не ты. Никогда.
Хотя луг поднимается к ещё более плотным рядам деревьев, где-то впереди земля уходит вниз, в долину, которая всегда всего лишь за следующим холмом, – в долину смертной тени.
56
Становление
Тесно сбившиеся вечнозелёные деревья, воздух, густо пропитанный хвоей, тропа почти вся в тени, утренний свет, раскалывающийся в ветвях на осколки, скользкая от мёртвых игл дорожка, хрупкие чешуйки опавших шишек, крошащиеся у неё под ногами. После стрельбы Вида слышит только собственное тяжёлое дыхание и стук сердца. И хотя лес покрывает тысячи квадратных миль гор и долин, вокруг этого мгновения смыкается странная клаустрофобия, а издаваемые ею звуки отдаются гулко, словно она бежит из ниоткуда в никуда по беговой дорожке внутри бочки или комнаты с металлическими стенами.
Она в хорошей форме, но бег вверх по извилистой тропе, даже всего с пятнадцатью фунтами за плечами, доведёт её до полного телесного истощения раньше, чем ей хочется об этом думать. Во что бы то ни стало она должна сохранять собранность и ясность мысли. Четвероногие следопыты идут по её следу быстро. Люди с ружьями жаждут убийства ещё сильнее, чем она предполагала. В этом отчаянном подъёме она дышит ртом; хвойный аромат так силён, что это уже не просто запах, а ещё и терпкий вкус – то лекарственный, то как от моющих средств, – он вязнет у неё в горле и, кажется, делает дыхание ещё труднее.
Она тревожится из-за собак – что их могли натаскать делать с ней и насколько точно они будут держаться своей выучки, – но тревожится и за собак. Лупо настроен на неё так, как она не в силах до конца понять и что, возможно, не смог бы постичь никто, кроме давней гадалки. Если он почувствует, что Вида в опасности, и явится со своей стаей, что может случиться, когда встретятся собаки и волки? Они принадлежат к одному роду, но не к одному виду: первые одомашнены, вторые дики. Когда ей было всего десять лет, ей сказали, что она – защитница Природы и всех её созданий. Годами это великое дело жизни казалось слишком непосильным для молодой женщины из гор, старательницы на россыпном прииске и книжницы со склонностью к уединению, лишь немного не доходящей до отшельничества. Однако день за днём после смерти Хосе, час за часом с тех пор, как Нэш Дикон впервые появился у её двери, Вида всё глубже пробуждается к истине о себе самой, к возможности страшной и вместе с тем волнующей миссии, которую происходящее, кажется, лишь подтверждает, – к судьбе, сходной с той, что провидица предрекла восемнадцать лет назад. Если есть хоть шанс, что на неё и впрямь возложена такая торжественная и почти магическая ответственность, она ни в коем случае не должна допустить, чтобы собаки и волки схватились между собой или пострадали от жестоких мужчин, идущих за ней.
Она думает: Сжалься над теми, кто любит и разлучён, над одинокими, над скорбящими, над боящимися, над всеми маленькими зверьками, которые проживают свою жизнь как добыча, но сжалься также и над животными, которые вынуждены убивать, чтобы выжить в этом падшем мире.
У Виды нет подобного долга – жалеть и защищать всех людей, а только тех, кто невинен, как невинны животные, кто смирен, как смиренны малые дети, кто добр. Она не верит, что среди мужчин, идущих по её следу, есть хоть один невинный, смиренный или добрый, но, если такой всё же найдётся, она верит, что узнает его – и сможет пощадить.
Если у неё и есть магическое предназначение, то магических сил для его исполнения у неё нет. Склон делается круче, а участок тропы под ногами ненадёжен, и ей приходится перейти с бега на быстрый шаг. Дыхание у неё горячее, она вся покрылась потом. Мышцы живота подрагивают. Икры болят.
Когда усилие ослабевает, она начинает слышать не только грохот собственного сердца и рваные выдохи. Новый звук сперва напоминает далёкий лязг, тревожно похожий на пулемётную очередь.
Однако расстояние – всего лишь слуховая иллюзия, и уже через несколько секунд она понимает, что шум идёт откуда-то рядом и сверху. Не лязг металла о металл. Более глубокая пульсация. Вумп-вумп-вумп взбиваемого воздуха, под ним – вой турбинного двигателя. Вертолёт. Что-то покрупнее, чем машина шерифского департамента. Боевой? Нет. Не могли же они втянуть в это военных. Возможно, спасательный вертолёт. У окружных правоохранителей такой вполне может быть.
Хотя день безветренный, деревья начинают дрожать ярдах в тридцати впереди неё и в пятидесяти справа, хвойные лапы вздуваются, ветви скрипят. Возмущение воздуха движется к ней, проходит, быть может, ярдах в двадцати перед ней и уходит влево.
Озадаченная этим, Вида останавливается, пытаясь представить их намерения. Лес так густ, что сквозь многослойное переплетение ветвей наверху видны лишь крошки неба. До земли доходит так мало света, что подлесок здесь скуден: листопадные папоротники, жёсткие травы, корсиканская песчанка, бледные колонии грибов; нижние ветви вечнозелёных деревьев часто стоят голыми, в ведьмоватых очертаниях. Никакое воздушное наблюдение не способно оказать реальную помощь поисковому отряду внизу. Наверняка даже инфракрасное сканирование не уловит здесь тепловую сигнатуру под этим переплетением многослойных крон.
Это не тот звук, что был во сне, когда она сидела на крыльце рядом с гадалкой, – не таинственный, а вполне отчётливый и легко узнаваемый. И всё же он не сулит ничего хорошего.
Перемена в тоне двигателя подсказывает ей, что вертолёт разворачивается и идёт обратно, словно прочёсывает этот участок, чтобы подтвердить подозрение пилота. Или чтобы снять повторные показания каким-то прибором, названия которого она не знает.
Когда рёв машины становится громче, Вида обращается к запасу сил, которого, казалось, минуту назад у неё уже не было. Она резко подаётся вперёд, сходит с извилистой тропы и берёт настолько прямой путь, насколько позволяют местность и редкий кустарник. Она избегает даже самых узких клинков солнечного света, пронзающих просветы между деревьями, словно это лучи наблюдения, способные передать гигабайты данных тем, кто ищет её с вертолёта.
И хотя её жизнь проходит как тень, как проходят все жизни, хотя и она сама всего лишь движущаяся тень, поспешно пробирающаяся сквозь архитектуру недвижных теней, она чувствует, как с каждым мгновением обретает всё большую вещественность, становится кем-то более грозным, чем была прежде. Её охватывает восторг. За ней идут собаки, целятся из винтовок жестокие люди, ищут её с вертолёта, и Бошварк замышляет убить её каким-нибудь иным способом, если эта попытка провалится, – и всё же возрастающая опасность не угнетает её, а оживляет и поднимает дух; пока ещё добыча, но скоро она станет охотницей. Годами она не понимала, что имела в виду одетая в белое гадалка; потом, когда поняла, прошли ещё годы, в которые она сомневалась, что странное, мистическое предсказание этой женщины вообще может исполниться. Теперь все сомнения исчезли. Она может и не выжить, но какое-то время будет той защитницей природы и всех её существ, которую провидица тогда увидела. Теперь на её плечах покров Хосе Ночелобо. Если ей удастся завершить его миссию, даже если она погибнет при этом, значит, её короткая жизнь была прожита не зря. Она бежит, бежит, бежит, и все лесные тени вступают в сговор, чтобы укрыть её, словно бегут рядом с ней, как духи-хранители, рождённые деревьями и восставшие из земли, празднуя её становление.
Вечнозелёные деревья содрогаются, сыплются мёртвые иглы, сбитые шишки с треском падают сквозь ветви, шишки – и что-то ещё. Вертолёт уже прямо над ней.
