Текст книги "Лес заблудших душ (ЛП)"
Автор книги: Дин Рей Кунц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)
29
Что она ценит меньше всего
Шторы на окнах задёрнуты. Отражённый свет единственной свечи дрожит на потолке, словно трепещущий дух парит над десятилетней Видой и облачённой в мантию провидицей.
У кухонного стола ножки толщиной со столбики кровати и массивная столешница; совсем недавно он выкрашен в цвет горохового супа, но из-под множества щербин и царапин проглядывает прямо-таки Иосифов разноцветный плащ, свидетельствуя о прежних воплощениях.
Вэнс Бёркхардт сдаёт этот обветшалый дом полностью меблированным. Хотя многие его жильцы сидят на пособии или промышляют делами, осуждаемыми законом, а также употребляют вызывающие зависимость вещества, которые стоят недёшево, мебель они никогда не крадут: ценности в ней почти никакой, да и сдвинуть её не так-то просто. Мистер Бёркхардт говорит, что выбирал каждый предмет на разных сельских аукционах, исходя всего из трёх требований: чтобы он был уродлив, сильно изуродован или кое-как починен и слишком тяжёл, чтобы у его ленивых жильцов возникло желание его украсть.
Вида полагает, что дом этот часто бывает грязным и вонючим, но нынешняя жилица, безымянная женщина, по-видимому, вычистила здесь каждый угол. Ничто не липнет к рукам, и воздух приятен.
Капюшон у женщины откинут за спину, нестареющее лицо обрамляют чёрные как вороново крыло волосы; она открывает непрозрачный пластиковый пакет, который дала ей Вида. Книга в мягкой обложке выскальзывает на стол.
– Книга – это то, что ты ценишь меньше всего? – спрашивает провидица.
– Не все книги. Я люблю книги. Но не эту.
– Что с ней не так?
– Она полна злобы и гнева и хочет, чтобы я поверила в то, что неправда.
– Ты всегда распознаёшь правду как правду, а ложь – как ложь?
– А кто не распознаёт? – спрашивает Вида.
– Легионы, – отвечает провидица.
– Но вы возьмёте это как плату?
– Я всегда принимаю ту плату, какую приносят ко мне ищущие. По этой плате я узнаю их целиком. А когда узнаю, могу сказать им то, что они пришли услышать, хотя услышанное, возможно, их удивит. Но в твоём случае, чтобы узнать тебя, узнать по-настоящему, я должна прочесть эту книгу и понять, насколько верно ты судишь о намерении автора.
Разочарованно Вида говорит:
– Сколько это займёт – неделю, две?
– Читаю я не медленно, милая. Возвращайся завтра в девять утра. А сейчас, в награду за твоё терпение, я скажу тебе то, чего ты не знаешь.
Вида выпрямляется на стуле.
– Что-то о будущем?
– Нет. О прошлом – о том, что не дало случиться тому, что могло бы случиться. Ты знаешь, что человек, застреливший твоего отца пять лет назад, был сражён ответным огнём твоего отца. Оба умерли. Никто не говорил тебе, что человек, которого застрелил твой отец, делал плохое маленьким девочкам. Они решили, что ты слишком мала и не поймёшь. Твой отец не знал – и не мог знать, – что если бы тот человек, которого он убил, остался жив, то одной из девочек, на которых это чудовище позднее напало бы, стала бы ты. Твой отец умер не только за всех детей, которые стали бы жертвами, – он умер и за тебя, которую любил всем сердцем.
Дрожа от нахлынувших чувств – от горя, страха, изумления и растерянности, – Вида отодвигает стул от стола и встаёт.
– Как? Откуда вы можете это знать?
– Прошлое, настоящее и будущее – одно. Знать грядущее – значит знать и то, что было. Тебе важно знать, чему помешала жертва твоего отца, – сама увидишь при следующем визите.
Вида отворачивается от стола – и оказывается на той стороне окружной дороги, на грунтовой дорожке, ведущей домой.
30
Ухаживание змея
В четверг утром, на следующий день после того, как Нэш Дикон оставил у неё зубную щётку, розы и фотографию Белдена Бида, Вида снимает брусья два на четыре, которыми были подпёрты входная и задняя двери. Она отвинчивает четыре стальных крепления-планки и кладёт их вместе с восемью шурупами в пакет Ziploc. Заделывает отверстия. Завтра отшлифует эти места и покроет шеллаком под цвет дерева. По зрелом размышлении она решила, что баррикады – не тот способ, каким следует с ним справляться.
В одиннадцать часов, уходя по делу, которое даст ей возможность, к которой она надеется не прибегать, она запирает все засовы от любых незваных гостей, кроме помощника шерифа, именующего себя её ухажёром.
День у неё занятой.
Когда подходит шесть вечера, кухонный стол уже накрыт к ужину. Ни цветов. Ни свечей. Ни скатерти. Две простые белые тарелки на красной столешнице из формики. Возле каждой – бумажная салфетка, на которой лежит только столовый нож, без вилки и без ложки.
Своим спектаклем с романтикой он хочет её высмеять, унизить и выбить из равновесия. Если Вида правильно понимает Нэша Дикона – а она понимает, – он принесёт бутылку вина. Поэтому рядом с тарелками она поставила не стеклянные бокалы, а одноразовые пластиковые стаканчики для пикника.
Оба её платья так и висят на плечиках. На ней походные ботинки, просторные Levi’s, удобные для работы на россыпном прииске, и выпущенная поверх брюк клетчатая фланелевая рубашка.
За несколько минут до шести горную тишину разрывает рокот мощного двигателя Pontiac Trans Am. Он приближается, подходит так близко, что звук отдаётся дрожью в кухонных стёклах. Затем внезапная тишина – до хлопка автомобильной дверцы.
Входную дверь она оставила открытой. Навстречу ему не пойдёт.
Он медлит на крыльце. Потом дверь закрывается у него за спиной, и в коридоре слышатся шаги. Что бы он ни думал о том, что она сделала с Белденом Бидом, Дикон её не боится. Разумеется, ведь он её обезоружил.
Появившись в открытом проёме, он одет наряднее, чем в прошлый раз: сапоги получше, вместо форменных хаки – выглаженные джинсы, сине-чёрная клетчатая рубашка и другая ковбойская шляпа – чёрная и более дорогая. В одной руке у него бутылка вина, в другой – маленькая коробочка в подарочной упаковке.
Он успел обдумать роль, которую хочет играть, и держится гораздо свободнее, чем при первом визите. Увидев, как она одета, он широко ухмыляется и качает головой.
– Ну ты штучка, красотка. Примерно этого я и ожидал.
Вида молчит.
Войдя на кухню, он оглядывает сервировку и снова качает головой. Ставит на стол вино – её любимое каберне – и маленькую подарочную коробку. Снимает шляпу и бросает её на один из свободных стульев.
– Большинство мужиков, – говорит он, – приехав на ужин с дамой, крепко бы оскорбились от такого явного неуважения.
– А если бы они были умные, то ушли бы.
– Большинство, думаю, так и сделало бы. Но я другой породы. Мне всегда нравились женщины, которые бросают вызов.
– Это не свидание, – говорит она.
– Тут ты ошибаешься, красотка. Уверен, ты помнишь, как я на днях засвидетельствовал тебе своё почтение и объявил о своих намерениях – как и подобает всякому честному мужчине.
Дикон открывает нужный шкафчик, достаёт с полки два винных бокала, а Вида говорит:
– Это деловая встреча.
– Ох, дорогуша, так ты прямо как шлюха звучишь. Фигура у тебя и правда на товар высшего разряда. Но будь ты такой, меня бы здесь не было. Я за это никогда не платил и платить не стану.
– Предмет этого разговора – что заставит тебя уйти.
– Никуда я не уйду, девочка. Ты – мёд, а я – медведь. У этой истории бывает только один конец.
– Я могу сделать тебе очень больно. Не думай, будто не могу или не стану.
Ставя бокалы на стол, он говорит:
– Медведь может стерпеть сотню укусов, две сотни – и всё равно сидит себе, жрёт мёд. Он знает: всякое удовольствие, которого стоит добиваться, приходит с небольшой болью в придачу.
Она называет его прямо:
– Насильник.
– Ни одна живая женщина такого не скажет. Все дамы, что были со мной, расскажут тебе, как я был с ними нежен, обходителен и как они остались довольны.
Она держится так, чтобы стол оставался между ними, пока он достаёт из ящика рычажный штопор. Дом ему знаком так, словно он уже давно здесь живёт.
– Не закрывайся, – говорит он. – Узнай меня получше. Во мне есть достойные качества. Ты ещё переменишься. Я это знаю.
– Ты думаешь, я убила Белдена Бида. Тогда почему же, по-твоему, я не убью тебя?
Тихо рассмеявшись, он снимает с горлышка фольгу.
– Ты меня не пугаешь, дорогуша. Я думаю, Белден вёл себя как Белден, а ты защищалась. Настоящего убийства в тебе нет.
– Если это была самозащита, зачем же я выкопала такую чёртову яму и закопала его в ней?
– Ну, это уж точно часть нашего разговора за ужином. Мне страсть как интересно услышать твою историю.
Он вынимает пробку и вдыхает аромат из горлышка бутылки. Наливает немного на пробу, вращает вино в бокале, улыбаясь Виде поверх края. Пробует каберне, остаётся доволен и разливает по полной порции.
– Пить ты будешь один, – говорит она.
Он подталкивает её бокал по столу; на поверхности вина дрожит тонкий блик света. Бокал останавливается у её тарелки.
– Давай немного посидим, насладимся перед ужином.
Когда он устраивается на стуле и отпивает каберне, она стоит, прислонившись спиной к мойке, и наблюдает за ним.
– Была одна прелестная женщина, – говорит он, глядя в вино, как в чашу памяти. – Внутри не такая прелестная, как снаружи. Немножко снобка, очень гордая – поверхностная особа, к моему сожалению, – но красотка редкостная. И вот случилось ужасное. Ей отрезало большой и указательный палец на правой руке.
Он поднимает глаза на Виду.
– Эй, дорогуша, прости. О чём я вообще думаю? История хорошая, поучительная такая притча, но для ужина не годится.
Вида молчит.
– Ну ладно, раз тебе любопытно. А под конец это вообще вдохновляющая история. Обнадёживающая. Эта женщина считала себя совершенной. И правда была совершенной красавицей. Но когда лишилась этих пальцев, пришла в отчаяние, в страшную депрессию. Лицо и тело у неё остались нетронутыми, такими же исключительными, как прежде, а она чувствовала себя изуродованной. Её представление о самой себе рухнуло. Та гордость, о которой я говорил, исчезла. Она больше не держалась высокомерно, не язвила. Но когда поняла, что её всё ещё хотят, всё ещё очень ценят, когда поняла, что на свете есть заботливые мужчины, способные судить о женщине в целом и не замечать небольшого уродства тут или там, она была глубоко благодарна за то, что потеряла не больше пальцев и не всю руку целиком, и эта благодарность сделала её страстной. Она отдавала всё, пока оставалась желанной.
Мучить Виду таким образом доставляет ему удовольствие. Хитрость в том, чтобы позволить ему играть в его психологические игры, пока она ловко ведёт свою. Если слишком упорно ему противиться, с убийственным презрением, он прибегнет к насилию, с которым она, возможно, не сумеет справиться. С другой стороны, если уступит слишком быстро, он заподозрит, что её покорность – лишь уловка, чтобы побудить его ослабить бдительность. Интуиция подсказывает ей: он рассчитывает ломать её не сразу и предвкушает, как нанесёт ей одну за другой трещины по самоуважению и духу. Чтобы поставить Дикона в уязвимое положение, она должна очень медленно гнуться под его запугиванием, пока он не уверится, что в конце концов она капитулирует, но с ровно таким сопротивлением, чтобы завоевание оставалось волнующим.
– Если мне придётся слушать эту хрень, – говорит она, – без каберне не обойтись.
Она садится напротив него и берёт бокал, который он ей налил.
Он улыбается и поднимает свой бокал в тосте.
– За Белдена Бида. Он бы изумился, узнав, что стал сводником.
– Единственное, чем он стал, – это мертвецом.
– Тише, тише. Я не приму твоего признания.
– Это было не признание, а просто факт.
– Последнее, чего я хочу, – это чтобы ты оказалась в тюрьме, а не подо мной.
– Не будет ни того ни другого.
– Тогда у тебя остаётся только один вариант: я мёртв.
Она поднимает бокал.
– За это и выпьем.
– Ты сколько в себе? Метр шестьдесят два, шестьдесят пять? Кило пятьдесят?
– У меня нет весов.
– Я жму лёжа втрое больше твоего веса.
– От таких нагрузок у тебя может случиться инфаркт.
– От жима тебя у меня и правда может случиться инфаркт – до того ты хороша. Я рискну.
– По-твоему, так ухаживают за дамой?
– Начнёшь вести себя как дама – и я заговорю по-другому.
Она делает один, второй, третий глоток вина, потому что знает, как он это истолкует.
– Ты женат?
– Когда-то был, четырнадцать лет назад.
– Она одумалась?
– Взяла и померла у меня.
– Думаю, не от рака.
– А почему не от него?
– По тому, как ты это сказал.
– И как же я это сказал?
– Будто: «Ну да, бывает всякое дерьмо».
– А так оно почти каждый день и бывает.
– Она с лестницы свалилась?
– Ты меня забавляешь.
– Я не старалась.
– Этот наркоман, Лайл Сассман, вломился в дом, когда Таня была одна. Изнасиловал её, забил насмерть молотком, украл немного денег.
– Вы его поймали?
– На следующий день.
– Хорошая работа полиции.
– Камера домашнего наблюдения дала нам чёткую картинку.
– Он сам получил пулю при задержании?
– Мы нашли его в лесу, где он жил в палатке. К тому времени он уже покончил с собой.
– Повесился на ветке? Сбросился со скалы? Поджёг себя?
– Коронер сказал, что, вероятнее всего, передозировка.
– «Вероятнее всего». Не слишком-то определённо для коронера.
– Сассман был бездомным наркоманом с длинным списком мелких краж за душой, без известной родни. Самое что ни на есть пустое место. На месте были героин, шприц, маленький набор для варки. В таком случае закон не требует токсикологии.
Она снова прибегает к вину, а потом говорит:
– Значит, ты не сказал ему, что у тебя в доме есть камера.
Он отпивает вина, ставит бокал и подаётся вперёд, положив на стол свои мускулистые руки.
– А ты и правда меня веселишь.
– Сколько Сассману заплатили за то, чтобы изнасиловать и убить её?
– Сто авансом, потом ещё четыреста плюс десять пакетиков героина, когда дело будет сделано. Ты ведь такая умная – может, угадаешь настоящую цену?
– Как только ты узнал, что Таня мертва, ты поехал к палатке Сассмана. Наверное, ты даже не взял с собой эти четыреста. Только один пакетик героина.
Подливая себе вина, Дикон говорит:
– Десять пакетиков ему уже были ни к чему.
– Ты смотрел, как он варит героин и колет себе.
– Он был так счастлив, что я доволен.
Вида говорит:
– Наверное, героин ты взял у Белдена Бида.
– Мой кузен был главным человеком по этой части во всём округе. Он отдал мне это бесплатно – в знак семейной солидарности.
– Либо он, либо ты подмешал в пакетик что-то такое, чтобы Сассман наверняка умер.
Пододвигая бутылку к ней, Дикон говорит:
– Дигитоксин.
– Значит, через несколько минут у него случился мощный сердечный приступ.
– Почти сразу. Захлебнулся собственной рвотой. Дорогуша, словно ты там была. Ну и штучка же ты.
– Обошлось тебе всего в сто долларов.
– Даже не в сто. Перед тем как уйти из палатки, я забрал назад семьдесят шесть баксов, которые он не успел потратить.
– Бережливый какой.
– Копейка рубль бережёт. Так что избавиться от Тани мне стоило двадцать четыре доллара. Ну а потом, конечно, были похоронные расходы, хотя я и тут прилично сэкономил: кремация и маленькая урна обошлись дешевле, чем бальзамирование и гроб.
Наливая себе ещё вина, которого не собирается пить, Вида позволяет бутылке один раз звякнуть о бокал. Дрожь она не переигрывает, не изображает её слишком долго.
– Почему тебе так сильно хотелось избавиться от Тани?
– Ты бы не спрашивала, если б знала её.
– Но я её не знала.
– Она не была такой искристой собеседницей, как ты. Всё твердила и твердила про детей.
– Она хотела ребёнка?
Он тихо отбивает пальцами обеих рук по столу дробь, похожую на барабан дождя по крыше.
– Не затыкалась об этом. Я трахал эту суку не для того, чтобы делать детей. Я трахал её, чтобы трахать. У нас были разные представления о цели брака.
– А о разводе ты не думал?
– Не после того, как она меня предала.
– Предала?
– Бросила противозачаточные и залетела.
– Но ребёнок-то был от тебя? – спрашивает Вида.
Руки Дикона замирают. В его лице странно смешиваются изумление и острая досада.
– Тане не нужно было больше того, что я ей давал. Ну конечно, ребёнок был от меня. Хочешь сразу перейти к делу и заняться этим прямо сейчас, посмотреть, что я могу тебе дать? Получишь это от меня – и больше ни от кого не захочешь.
Впечатление сдержанности, которое он производит, может оказаться не столь абсолютным, как казалось до сих пор. Дикону нравится играть с Видой и, возможно, его вполне устраивало бы делать это ещё несколько дней, прежде чем навязаться ей силой. Однако кошка, словно бы находящая глубокое и постоянное наслаждение в мучении мыши, способна внезапно оскалиться и поддаться хищному инстинкту, составляющему самую суть её природы. Есть риск, что он двинется на неё раньше, чем она сумеет привести его к тому исходу, который задумала.
Чтобы его умиротворить, она говорит:
– Меня сбило с толку слово «предала». Я неправильно тебя поняла.
Его взгляд свиреп – безмолвный приказ подчиниться или столкнуться с последствиями, – но Вида чувствует: было бы неразумно отвести глаза слишком рано.
– Знаешь, в чём твоя беда, дорогуша?
– Полагаю, ты сейчас скажешь.
– В этой твоей чёртовой библиотеке. Ты вся насквозь окниженная, вот и перемудриваешь всё на свете. Мужчина просто говорит от сердца, а ты анализируешь его слова, выдумываешь в них совсем другой смысл. Сколько книг ты прочла за свои двадцать восемь лет?
– Наверное, сотни.
– Чёрт побери, девочка, это не жизнь. Это всего лишь чтение о жизни. Не надо меня анализировать. Просто слушай, что я на самом деле говорю.
– Ладно.
– Неужто я многого прошу?
– Нет.
– Книги делают людей снобами, заставляют их гордиться там, где гордиться нечем, где им, по сути, и гордиться-то не с чего. Понимаешь меня?
– Да.
– Я видел людей настолько окниженных и заносчивых, что единственное, что могло бы их спасти от самих себя, – если бы кто-нибудь выколол им глаза, чтоб они больше никогда не читали.
Он отпивает немного вина, а она отводит взгляд.
После взаимного молчания она говорит:
– Та прекрасная женщина, что лишилась большого пальца и ещё одного, – она была до Тани или после?
– После, – без колебаний отвечает он. – Связаться не с той женщиной было самой большой ошибкой в моей жизни. Второй раз я её не совершу.
К своему удивлению, Вида делает глоток из второго бокала вина, который вовсе не собиралась пить. Ставит бокал на стол.
Когда она смотрит на Дикона, он замечает в её глазах нечто, что вызывает у него улыбку.
– Немножко страшно тебе от того, сколько я тебе рассказал о том, что делал.
– Не страшно, – лжёт она. – Но удивляет.
– Ты думаешь, я наговорил достаточно, чтобы самому себе накинуть петлю на шею, если ты пойдёшь к шерифу и наведёшь его на подозрения, а значит, теперь я так же уязвим перед тобой, как ты передо мной из-за того, что сделала с Белденом Бидом.
– Ничего подобного. Ты бы не стал мне этого рассказывать, если бы тем самым себя подставлял.
– Совершенно верно. Ты так же умна, как хороша собой. У девочки с таким горячим умом, как у тебя, насколько же горячее должно быть у неё между ног, там, где это действительно важно? Хочешь – поезжай завтра в Кеттлтон и поболтай с шерифом. Меня это ничуть не обеспокоит, дорогуша.
Она ждёт.
Ему доставляет удовольствие заставлять её ждать. Он вращает вино в бокале и смакует букет. Перекатывает его сквозь зубы, словно это ополаскиватель для рта, глотает и вздыхает.
– Когда я пришёл сюда позавчера, было кое-что, о чём я забыл тебе сказать. То был мой последний день помощником шерифа. Шериф Монтроуз ушёл в отставку из-за больного сердца. Городской совет назначил меня временным шерифом до выборов в следующем году. А потом я выиграю ещё четыре года, потому что те, у кого власть, позаботятся, чтобы я шёл без соперников. Понимаешь, что это значит?
Её ум мгновенно просчитывает последствия того, что он только что открыл.
– Ты можешь устроить так, что кто-нибудь найдёт могилу Белдена Бида на моей земле. Кеттлтон уже не совсем Кеттлтон. Это маленькая версия Готэм-сити, только без Бэтмена, который мог бы всё очистить. Ничего из того, что ты мне рассказал, доказать нельзя, и никто не поверит, что ты обнажил передо мной душу. Ты как-нибудь захватишь мою землю. У меня не будет денег на хорошего адвоката. Государственный защитник, которого мне назначат, изо всех сил постарается, чтобы меня осудили, – если только я прежде не покончу с собой в тюрьме.
Его простое лицо обретает мощь, которой прежде в нём не было; черты преображаются от жестокого восторга. Хоть он и не красив, внезапно в нём появляется страшная харизма.
– Чёрт подери, девочка, тебе не место в низшей лиге, куда тебя выдрессировал твой дядя. Ты достаточно шустра, чтобы играть с нами, победителями, в высшей. Видишь теперь, какой может стать твоя жизнь?
Её рука снова сомкнулась вокруг бокала, но она не поднимает его со стола.
– Не хочу такой жизни.
Он говорит:
– Ты сегодня ночью всё обдумаешь. А утром признаешь, что напортачила – как обошлась со мной нынче вечером. Завтра я вернусь, мы устроим хороший ужин-свидание и посмотрим, как подходим друг другу. Тебе понравится, как мы подходим. То, что я могу заставить тебя почувствовать, – это нечто такое, чего ты никогда раньше не чувствовала и даже представить не могла. Когда мы станем командой, у нас будет всё, чего ни пожелаем, при тех деньгах, что текут в этот округ. Дорогуша, как бы странно это ни звучало, в подчинении ты найдёшь свободу. Выйдешь за меня – и вместе с тобой ко мне перейдёт святое сияние Хосе Ночелобо, а уж я-то знаю, как им распорядиться. И у тебя будет настоящая жизнь, не книжная. Все правила, которыми тебя опутал дядя, иссохнут, как паутина. Ты станешь могущественнее, чем когда-либо могла вообразить, и все будут рады тебе угодить. Ты увидишь новые сны – и заставишь их сбыться. Нет ничего, чего бы ты не смогла получить.
Кроме любви, думает она, и истинной свободы, и покоя, который приходит с добродетелью.
– Ты говоришь так, будто это неизбежно.
– Я всего лишь даю тебе шанс осознать свой потенциал.
Широким движением руки она указывает на дом.
– Вот это и была моя жизнь.
– Это была твоя тюрьма. Если ты решишь выбрать настоящую жизнь, она может начаться завтра за ужином.
Он откидывается на спинку стула, и в лице его, и в позе читается уверенность, что сделанное им предложение – угроза жестокого изнасилования и насильственной смерти, противопоставленная обещанию жизни наслаждения и превосходства, – приведёт к нужной ему покорности. Покорности без озлобления. К превосхождению через охотное принятие нигилизма. Как и все ему подобные, он убеждён, что всякий человек по самой природе своей безнадёжно испорчен с рождения. Он уверен: стоит ей признать собственную порочность – и она пробудится, станет его отражением. Он так долго странствовал во тьме, что уже не способен даже представить себе существование пути света.
– А теперь давай допьём это хорошее вино и съедим ужин, который ты нам приготовила. Уверен, будет забавно.
После его признания, что он теперь шериф и что все, кто ненавидел Хосе Ночелобо за правду, – союзники Дикона, этот вечер пошёл совсем не по тем путям, которые представляла себе Вида. Теперь её судьба ещё сильнее зависит от того, как она себя поведёт, насколько безупречно сохранит обман, хотя каждая минута даёт ей шанс совершить роковую ошибку.
Он должен без малейших подозрений поверить, что она медленно сгибается под его запугиванием. Ей нужно, чтобы Нэш Дикон вернулся на следующий день с убеждением, что она боится того, что с ней может случиться, но в то же время хотя и не соблазнена ещё, всё же искушена тем будущим власти и излишества, которое он ей предлагает. Прежде чем он уйдёт сегодня вечером, ей надо узнать ещё кое-что, чтобы выстроить стратегию, вызвать в нём то состояние ума, которое сделает его уязвимым.
Прежде чем встать и подать ужин, она глотает немного вина, потом ещё, а затем осушает бокал.
По его лицу видно: он делает из этого именно тот вывод, который она и хочет, чтобы он сделал.
– Когда понадобится, я могу открыть ещё одну бутылку, – говорит она, поднимаясь из-за стола.
Она совершенно трезва и рассчитывает такой и остаться. Но даже если каберне-совиньон и притупит её чувства, риска, что он воспользуется этим и нападёт на неё, нет. Изнасилование будет для него последним средством. Он хочет, чтобы завтра она сама соскользнула в беспомощность и отдалась ему, тем самым отказавшись от достоинства и обменяв самоуважение на выживание по его правилам. Он достаточно глуп, чтобы верить, будто она способна на такое.
