Текст книги "Лес заблудших душ (ЛП)"
Автор книги: Дин Рей Кунц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)
31
Собачий ошейник
Пока Вида хлопочет с ужином, Нэш Дикон поднимается со стула, обходит стол и наливает ей третью порцию вина. Он мог бы дотянуться до её бокала и сидя, но ему хочется нависнуть над ней и задеть её, пока он этим занимается.
Сейчас он кажется ещё выше и внушительнее, чем в ту минуту, когда впервые вошёл в кухню. По мере того как убывают её возможности сопротивляться, ей начинает казаться, что и сама она будто стала меньше ростом.
– А теперь подавай то, что сперва собиралась поставить на стол, дорогуша, – что бы там у тебя ни было к бумажным салфеткам и пластиковым стаканчикам, до того, как ты узнала о моём новом высоком положении, до нашего маленького разговора начистоту, после которого ты лучше поняла, как обстоят дела. Не вздумай наводить красоту ради меня. Я хочу посмотреть, с каким настроем ты меня встречала.
Когда Дикон возвращается на стул и подливает вина уже себе, Вида ставит на стол блюдце с целой пачкой масла Danish Creamery, а вместе с ним – коробку солёных крекеров. Затем снова садится напротив него.
Он улыбается, искренне развеселённый.
– А воды в стаканчики не налила?
– Нет. Они были для вина, на случай если бы ты что-нибудь принёс. Но ты и без того знал, где искать бокалы.
Он открывает коробку, достаёт упаковку крекеров.
– Ты думала, я рассержусь?
– Я думала, ты поймёшь намёк.
– Какой именно намёк?
– Что легко тебе не будет.
– Теперь, когда ты знаешь, что я шериф, ты и правда так думаешь?
– Легко тебе не будет, – повторяет она.
– Всё стоящее никогда не даётся легко.
Он берёт шесть крекеров и пододвигает открытую упаковку через стол к ней.
– Я не грубый гость. Если хозяйка хочет подать мне одни кислые лимоны, я и их съем, вместе с кожурой.
Он намазывает маслом два крекера и складывает из них сэндвич.
Съедает его в два укуса.
– Хорошее масло. Ну а ты? – спрашивает он.
– Что – я?
– Ты злишься?
– Ещё как.
Намазывая маслом ещё два крекера, он говорит:
– Так же сильно, как в ту минуту, когда я только вошёл?
На такой вопрос надо отвечать с расчётом, если она хочет вести его туда, куда нужно ей. После короткой паузы она лжёт:
– Наверное, нет. Я должна была бы злиться ещё сильнее, но потом я…
– Потом что, дорогуша?
– Потом думаю: а смысл?
– Это горькая покорность судьбе или просто практическое приспособление к изменившимся обстоятельствам?
Она молча размышляет над этим вопросом. Потом говорит:
– И то и другое.
– Значит, для меня всё это, может, будет проще, чем ты сперва думала.
– Нет.
– Нет?
Она ничего не отвечает.
Доев вторую пару крекеров, он отпивает немного вина и говорит:
– Съешь хоть что-нибудь, дорогуша.
Поскольку такой человек, как он, убеждён, что женщинами всегда движут чувства, а не разум, и что под давлением они неизбежно слабеют, он ждёт от неё по-детски нелепой реакции. То, что она скажет, должно подтвердить его представление, будто она уже соскальзывает в покорность, даже если сама этого ещё не понимает.
– Это глупо. Зачем ты всё это делаешь? Я больше не хочу в это играть.
– Не веди себя как ребёнок, дорогуша. Надутые губки тебе не к лицу. У тебя была своя причина накрыть этот стол, а у меня – своя причина получить от него удовольствие. Так что заканчивай то, что начала, и ешь свой ужин, как хорошая девочка.
Он намазывает маслом ещё два крекера, складывает их вместе, тянется через стол и кладёт на её тарелку.
Пока Дикон выуживает из упаковки ещё крекеры и делает себе третий сэндвич, Вида говорит:
– Белден Бид лежит под моим лугом уже восемь месяцев. Почему только сейчас ты взялся за меня из-за этого?
– Белден, как и я, когда не при исполнении и еду на своём Trans Am, ездил на машине, выпущенной ещё до GPS, – на Plymouth Superbird Hemi семидесятого года, чтобы никакие власти никогда не могли отследить, куда он мотается. Когда он пропал, вместе с машиной, кое-кто решил, что он пронюхал про операцию Управления по борьбе с наркотиками, которая на него надвигалась, вот и свалил в Мексику, бросил там свой Superbird, а сам улетел туда, где держал офшорные деньги. Звучало не слишком-то складно, но и никакое другое объяснение тоже не складывалось. Ешь свои крекеры с маслом, дорогуша.
– Я не голодна.
– Всё равно ешь.
Он пожирает третью пару крекеров, прежде чем продолжить.
– За три недели до того, как Белден приехал к тебе, ты отправилась к Моргану Слайку, назвавшись Сиси Купер, а пацан так и не понял, кто ты на самом деле. В тот день он был в хлам, вырубился, а когда очухался, уже не мог вспомнить, что именно мог тебе наговорить, хотя помнил, что болтал про Белдена. Пацан до смерти перепугался. Сразу пошёл искать эту Конни Купер, новых соседей, да только, похоже, никаких таких соседей не существует. Тут его и вовсе накрыла паника. Больше двух недель прошло, прежде чем он осмелился рассказать своему дружку, Деймону Орбаху. Описание этой Купер у Деймона ни с чем не связалось – он тебя никогда не видел. Не говоря Моргану ни слова, Деймон идёт прямиком к Белдену, который снабжает его пряными дабами и прочей дрянью. Деймон хочет выбить себе особое расположение, продав Моргана. Описание этой Конни настолько яркое, вплоть до твоих ямочек, что Белден, который считал тебя самой горячей штучкой из всех, каких видел, понимает: за восемнадцатилетнюю ты вполне сойдёшь. Деймону он не говорит, что Сиси – это ты. Белден встревожен тем, что ты суёшь нос в историю с Ночелобо. И вот, никому ничего не сказав, восемь месяцев назад он приезжает к тебе – и с тех пор его никто не видел.
Пока Дикон говорит, он намазывает маслом ещё два крекера и роняет этот второй сэндвич на её тарелку рядом с первым.
Подыгрывая его ожиданиям, она говорит:
– Я не хочу.
– Знаю, что не хочешь, сладкая. Но если сама не съешь свои хорошенькие сэндвичи, я скормлю их тебе. Мне не трудно, если хочешь. Тебе надо беречь силы для нашего следующего свидания.
Они недолго меряются взглядами, но затем она берёт первую пару крекеров с маслом. Она его ненавидит и скрыть этого не может; однако нарциссизм позволяет ему принять ненависть за страх и по-прежнему верить, что её можно заставить подчиниться – и ещё чтобы ей это понравилось.
– Родители Белдена, Хорас и Кэти Биды, – местная знать округа, столпы общества, – продолжает Дикон. – Они не могут сами переступить через стену, отделяющую семейный легальный бизнес от тёмных делишек. Поэтому приводят человека по имени Гален Вектор, чтобы тот руководил делами Белдена, пока от сына не будет вестей, – а вестей, как мы знаем, так и не дождались. Новый босс заступает и работает семь месяцев, а потом Деймон Орбах снова сдаёт Моргана Слайка: рассказывает Вектору, как Морган, будучи под кайфом, проболтался какой-то девчонке, что Бид платил им за выходку с бутылками воды против Хосе Ночелобо и что через несколько недель после этого Бид исчез. Гален приходит ко мне. Я слышу описание этой Конни Купер и понимаю, что это можешь быть только ты. Эти твои глаза – то ли зелёные, то ли голубые, и всё прочее, что так чертовски ладно в тебе собрано. Даже если бы Морган Слайк в тот день не был под кайфом, он всё равно мог бы выболтать тебе всё, надеясь, что ты позволишь ему посеять в себе его семя. Вот я и начал вынюхивать. В конце концов привёл хорошего трупного пса, нашёл то, что нашёл, сам, без чьей-либо помощи, устроил за тобой слежку. И вот мы здесь – влюбляемся друг в друга, несмотря на то что я на шестнадцать лет старше, наше первое свидание подходит к удачному концу, мы допиваем вино перед прощальным поцелуем, завтрашний ужин уже назначен, и не только ужин. А теперь, дорогуша, будь хорошей девочкой, как я и знал, что ты умеешь, съешь крекеры, которые я так мило тебе намазал, и расскажи мне, что у вас там произошло с Белденом.
С расчётом Вида съедает первую пару крекеров медленно, с преувеличенно долгим жеванием, как упрямый ребёнок, который знает, что проиграл состязание воль и хочет хоть немного отсрочить признание этого. Она тянет время над вином, а потом почти так же медленно съедает и второй сэндвич из крекеров.
Если за его ядовитой улыбкой и скрывается веселье, то это веселье кобры. Его глаза напоминают Виде ворона По, ибо в них – самый вид демона, объятого сном.
Он говорит:
– Ты меня дразнишь, чтобы я решил, будто ты бунтарка и совсем не боишься. Ах, мисси, до чего же ты невинна. Всё, чего ты сейчас добилась, – это сделала поедание крекеров возбуждающим сильнее любой порнухи. А теперь рассказывай про Белдена – моего дорогого покойного кузена, по которому так скучают.
Вида морщится, закрывает глаза и кончиками пальцев массирует виски.
– Завтра.
– Что – завтра?
– Завтра, когда ты вернёшься, я расскажу всё.
– Ночь ещё молода, дорогуша.
– Я слишком быстро выпила слишком много вина и почти ничего не съела. У меня жутко болит голова. Меня мутит. Я… просто… очень, очень устала и совсем растеряна. Ты пришёл сюда с такими новостями, что всё меняется. Очень многое. То, что ты теперь шериф. Мне надо подумать. Всё это обдумать. Сейчас я не могу. Сейчас я не могу ясно мыслить.
Минуту или около того он молчит, а потом говорит:
– Прежде чем я уйду, разверни то, что я тебе принёс.
Он подвигает подарок по столу, и она открывает глаза. Маленькая блестящая синяя коробочка перевязана красной лентой, завязанной в пышный бант.
– Я видел твою комнату для занятий, – говорит он, – чем бы ты там ни занималась со всеми этими цветными камнями. Тебе это пойдёт. Будешь в этом как надо.
Она снимает ленту с коробки и убирает крышку. Вещь внутри завёрнута в складки бледно-голубой папиросной бумаги. Она выскальзывает ей в левую ладонь. Гибкое колье из серебряной сетки шириной в полтора дюйма. В центре переплетённого серебра закреплена отполированная чёрная бусина, возможно из сфалерита. Украшение рассчитано на то, чтобы плотно облегать шею. Ювелир назвал бы такую вещь «чокером». А кто-то другой – «собачьим ошейником».
Ожерелье красиво, но она не скажет этого и не поблагодарит его за подарок. Сдаться так рано – значит только усилить его подозрения.
Он встаёт и обходит стол.
Она тоже поднимается, не зная, чего ждать, готовая яростно сопротивляться, если до этого дойдёт.
Когда он говорит: «Я сам на тебя его надену», она подумывает швырнуть украшение на пол, подумывает вежливо отказаться от подарка, подумывает сказать, что наденет его завтра вечером. Однако интуиция велит ей ничего не говорить и позволить ему самому застегнуть ожерелье у неё на шее. Если он попытается получить тот прощальный поцелуй, который обещал, вот тогда она будет сопротивляться.
Когда он забирает чокер у неё из руки, она на него не смотрит. Он встаёт у неё за спиной, осторожно подтягивает серебряную сетку и застёгивает замок. К себе он её не прижимает, хотя и целует в основание шеи.
От поцелуя она вздрагивает, но потом он отворачивается и отходит.
Он берёт с того стула, куда бросил её раньше, свою ковбойскую шляпу. Смотрит на Виду с таким самодовольством, на какое она только могла надеяться. Он уверен, что к собачьему ошейнику уже пристёгнут невидимый поводок. Голова у неё слегка опущена. Она вскидывает подбородок в знак неповиновения, но губы у неё плотно сжаты, будто она удерживает слова, которые могли бы его разозлить, – противоречивые сигналы, которые он почти наверняка сочтёт признаком того, что она уже наполовину пришла к той покорности, какой он от неё добивается.
– Вычисти голову, девочка, и всё хорошенько обдумай, как тебе и нужно. Я человек терпеливый, хотя, конечно, будет полнейшей глупостью, если завтра ты не поставишь на стол отличный ужин. Надень своё белое платье. И туфли на каблуках.
Он надевает шляпу, поправляет её, проводит большим и указательным пальцами по полям, будто говорит: Добрый вечер, мэм. Потом выходит из кухни, покидает дом и закрывает за собой входную дверь.
Вида остаётся стоять там, где он её оставил, пока рокот двигателя Trans Am не затихает вдали.
Заведя обе руки за шею, она расстёгивает замок. Снимает собачий ошейник и кладёт его на стол.
Она знает, что должна сделать, и знает, какая опасность ждёт её впереди. Но даже если удача будет на её стороне, даже если ей удастся избавиться от Нэша Дикона, – кто придёт за ней следующим?
32
Достопочтенный Бид
Восемью месяцами ранее, когда Деймон Орбах рассказывает Белдену Биду про горячую девчонку, которая пришла в дом Слайков под чужим именем, как она обвела вокруг пальца обдолбанного Моргана и выкачала из него кое-какие сведения, словно открыла у него в голове сливной краник, Бид реагирует со всей осторожностью, осмотрительностью, мудростью и благовоспитанностью, каких и ждёшь от сына одной из самых могущественных семей округа. Сформированный и отшлифованный учёными и философами Йеля, он юрист, который употребляет своё знание закона на то, чтобы избегать ареста и судебного преследования за деяния, которые широкая немытая публика считает преступными, но которые, с его более утончённой точки зрения, всего лишь эффективно обслуживают потребности тех, кто жаждет покоя в бурном мире. Или тех, кто в отчаянии ищет хоть какого-нибудь возбуждения, чтобы спастись от моря скуки, в котором тонет. Или тех, кто просто хочет воспользоваться дарованным Богом правом нажираться так часто, как позволяет кошелёк. Поэтому, неделю строя планы, в белой федоре, в белом полосатом костюме Givenchy, в ярко узорчатой рубашке, нарядных коричнево-белых лоферах, с Rolex на запястье и с двумя кольцами на каждой руке, он приезжает на своём чёрном Plymouth Superbird Hemi 1970 года. Паркуется во дворе и давит на клаксон больше минуты, ждёт, а затем, возможно, ещё с полминуты снова терзает сигнал.
Когда Вида не появляется, Бид выходит из маслкара с манильским конвертом в одной руке, встаёт у подножия крыльца и несколько раз зовёт её по имени. Повелительным голосом, выдавая почти столько же децибел, сколько и автомобильный гудок, он заявляет, что знает: она дома, она знает, кто он, чёрт возьми, у них есть вопрос, который надо обсудить, договорённость, к которой нужно прийти, а ему ещё необходимо вернуться в город к ужину по приглашению.
После разговора с Морганом Слайком Вида осторожно навела справки о великом Биде. Она знает, на какой машине он ездит. Помимо прочего, знает, что обычно он появляется в мрачной компании двух мускулистых громил по имени Хейнс и Руди, которых некоторые местные называют Джейн и Джуди, хотя никогда не делают этого при них. На этот раз Бид, похоже, приехал один, и это как будто подтверждает его утверждение, будто он явился не покончить с ней, а вести переговоры. Несмотря на крикливость своего наряда, он, как говорят, управляет своей империей из-за многослойных завес отрицания и непричастности – с благоразумием, подобающим крёстному отцу горной преступности. Но ходят слухи, что в минуты невыносимого раздражения он спускает с цепи своего мистера Хайда и превращается в чудовище.
Когда наконец Вида выходит на крыльцо, на ней просторный серый свитшот и джинсы, заправленные в ковбойские сапоги, – разительный контраст с Бидом в его наряде.
– Чего ты хочешь?
– Мира, – говорит он.
– Тогда зачем ты начал войну?
Брови у него, кажется, подскакивают чуть ли не к самой линии волос.
– Терренс Бошварк и его компания начали войну, забросали нас, простых деревенских людей, мегатоннами денег. Тут не защитишься. Я просто решил урвать свою долю, а не стать жертвой на поле боя.
– И ради этой доли ты готов на всё.
– Ну, кое-что я бы всё-таки делать не стал. Я не так жаден, как другие, которых я мог бы назвать. А теперь: мы можем стоять тут и хрипнуть, перекрикиваясь с разных высот, а можем – если ты проявишь немного кеттлтонской любезности, пригласишь меня в кресло-качалку и посидишь со мной ровно столько, чтобы меня выслушать, – избавить всех от множества бед.
– Меня не купить.
– А я никого и не хочу покупать. Я пришёл объяснить и убедить.
– А если я не поддаюсь убеждению?
– От меня тебе бояться нечего. Пугать тебя до чёртиков должна корпорация стоимостью в четыреста миллиардов долларов, которой по-прежнему правит её самовлюблённый идеалист-основатель, а формулировка миссии у неё такая благородная и поэтическая, что от неё плачут даже бессердечные управляющие хедж-фондов. Такая структура, которой управляет человек вроде Терренса Бошварка, может стереть в пыль тысячу Вид – и ей ничего за это не будет. Я вестник, а не палач. Если ты выслушаешь то, что я пришёл сказать, и если у тебя достанет ума, ты примешь то, что я предлагаю, и будешь жить здесь дальше, как твой дядя жил после того, как оставил позади свою войну.
Учитывая, с каким гудением клаксона явился Белден Бид и как он вырядился – будто уверен, что на дворе рассвет новой эпохи диско, – Виде трудно поверить, что он всего лишь благонамеренный посланец или переговорщик. И всё же её расследование смерти Хосе Ночелобо едва началось; узнать ей предстоит ещё многое, и не исключено, что даже от такого лживого человека, как Бид, она услышит нечто полезное и правдивое.
Она приглашает его на крыльцо и указывает на кресло, в котором обычно сидит сама. На этот раз ей выгоднее расположиться справа от него, а не слева.
Повесив федору на навершие одного из стоек кресла, поддерживающих верхнюю перекладину спинки, он садится, положив на колени конверт размером девять на двенадцать дюймов. Выпускает сначала одну манжету своей рубашки радужной расцветки, потом другую, выставляя из-под рукавов пиджака по дюйму ткани. Поправляет воротник и обеими руками приглаживает пшеничного цвета волосы.
Он красивый мужчина, с глазами голубыми, как яйца малиновки, и ясными, будто только что вышел из Эдема в этот сломанный мир, где ещё не успел увидеть зла. Лицо у него открытое, гладкое, но рот мягок и обещает порочность.
Бид говорит:
– Терренс Бошварк не идеалист. Он из тех мессианских уродов, что входят в учебники истории по самым дурным причинам. Понимаешь?
– Нет ничего опаснее человека без смирения, – отвечает Вида, – человека, который видит себя спасителем, но лишён милосердия и сострадания, лишён любых божественных качеств, не говоря уже о самой божественности.
– Значит, ты понимаешь, что с тобой будет, если попытаешься ему помешать.
– Может, мне всё равно, что он сделал.
– О нет, тебе не всё равно. Ты из тех, кто не может не переживать.
– Это он велел тебе подговорить тех мальчишек швырять в Хосе бутылки с водой?
– Ты должна понять моё положение.
– То есть ты был добровольным сообщником?
– Я не человек принципов, но я выживальщик. Бошварк наводнил этот округ частными сыщиками. Он знает всех ключевых игроков, кто что сделал, за какие рычаги можно дёрнуть, чтобы управлять каждым из нас. У этого человека тысяча способов, не прибегая к насилию, – крупные финансовые инструменты, политические связи, – убедить или уничтожить тех, кто ходит прямо. А когда дело касается остальных из нас, у него в кармане генеральный прокурор штата, а ещё несколько важных фигур в Министерстве юстиции в Вашингтоне. Стоит ему сказать: «Взять его», – и мне конец. К счастью, он предпочитает пользоваться мной, а у меня нет выбора, кроме как позволить собой пользоваться.
– Значит, это ты подослал тех пятерых мальчишек.
– Замысел был в том, чтобы унизить Ночелобо, а не убить его.
– Унизить? И тебе кажется, в этом есть смысл?
– Никто не мог знать, что он так неудачно упадёт с тех ступеней, что сломает себе шею.
– Он не ломал шею, – говорит она.
– Почитай вскрытие.
– Герберт Лагаре подделал причину смерти.
Бид смотрит на неё с весьма правдоподобным подобием изумления.
– Старина Херб Лагаре? Херб из Торговой палаты, с библейского кружка, из United Way?
С неподвижным взглядом, приоткрытым ртом – будто и впрямь ничего не понимает, – с унизанными кольцами руками, расслабленно лежащими на большом конверте, он являет собой убедительную картину недоверия.
– Ты правда ничего не знаешь про пневматическую винтовку? – спрашивает она.
– Пневматическую винтовку? Какую ещё винтовку?
Обман не способен изменить цвет глаз обманщика. Однако, как дядя сказал ей двенадцать лет назад, видит она не только обычным зрением. Тем же безымянным чувством, которым она знает, где в россыпном прииске есть драгоценные камни, а где их нет, она знает и то, что Белден Бид лжёт – и очень, очень тихо встревожен.
– Из неё выстрелили шприцевой дротик, заряженный, должно быть, сильнейшим нейротоксином. Вот что убило Хосе. В окне здания суда должен был сидеть стрелок высочайшего класса. Дротик заставил Хосе пошатнуться, а дальше всё было разыграно так, чтобы он кубарем слетел по ступеням, и версия о сломанной шее выглядела правдоподобно.
– Так, так, так – ну хватит уже. Это какой-то бред в шапочке из фольги. Кому бы вообще пришло в голову такое безумие, да ещё идти на такой риск?
– Ты только что сам сказал, что Бошварк мессианист и способен на всё.
– Но он человек тонкий, холодный, не горячий. Он не стал бы санкционировать столь публичное устранение на глазах у стольких потенциальных свидетелей. Тебе кто-то солгал, впарил уголь, назвав его золотом.
– Это должно было произойти на людях. Хосе был таким харизматичным, что настраивал избирателей против этого плана. Если бы с ним случилась неприятность в каком-нибудь безлюдном месте, все сразу заподозрили бы недоброе.
– Послушай, я понимаю, ты его любила, и я не хочу его принижать, но Ночелобо был не настолько харизматичен. Бошварк о нём не беспокоился.
– Я знаю, что произошло, – настаивает она.
Он качает головой и вздыхает.
– Ты просто не понимаешь, как действует человек вроде Терренса Бошварка. Он никогда не станет рисковать и отдавать приказ причинить тебе физический вред. Со своими врагами он легко расправляется и без насилия. Вот что я имею в виду, вот его стиль, вот как он работает. Слушай и учись. Ты унаследовала эту землю от дяди. Думаешь, он ею владел. Может, и владел. Но Бошварк способен через бюрократов в полудюжине ведомств состряпать дело о том, что ты отравила этот участок чем-то, чем занималась здесь сама. Или что индейскому народу, которому эта земля принадлежала прежде, за неё так и не заплатили как следует. Или что здесь живёт исчезающий вид, которого больше нет нигде.
– Я буду бороться за свою землю.
– Если тебе вообще удастся найти адвоката, в конце ты обнаружишь, что Бошварк ему заплатил, чтобы он тебя предал, вот только доказать это не сумеешь. И забудь про отравленную почву и всё прочее. Удар по тебе будет куда глубже. Тебя выселят в течение тридцати дней, без всякой компенсации. И куда ты тогда пойдёшь? Твоё сердце здесь.
– Выселят? Здесь нет ипотеки. Налоги не просрочены.
– Здесь, у меня, твоя судьба.
Бид похлопывает по конверту, и в этом жесте сквозит то же тщеславие, с каким он приглаживал волосы ранее. Он получает эротическое удовольствие от того, что находится в союзе с теми, кто может сокрушить любого, кого пожелает. Он возбуждается, и его желание удовлетворяется насилием, независимо от того, оставляет ли оно его жертву физически сломленной и окровавленной или со смертельно раненным духом.
– Бошварк даже не подозревает об этом. Я кое-чему научился у него, и я сам собрал всё воедино. Он не знает, что ты проводила своё маленькое расследование. Я не хочу, чтобы он знал, потому что то, что ты узнала от Моргана Слайка, одного из моих парней, плохо отразится на мне. Я не хочу, чтобы Босхварк не доверял мне. В этом конверте находятся копии документов, которые были недавно напечатаны на бумаге, отчеканенной семь десятилетий назад, с правильными подписями и печатями того времени. Оригиналы, превосходные подделки, доказывают, что твой дядя никогда не покупал эту собственность у предыдущего владельца, что земля принадлежала графству, когда он переехал на неё, что он незаконно заселил эти восемьдесят акров, заплатив взятку оценщику округа Кеттлтон, который тогда был еще и сборщиком налогов, человеку по имени Грегори Гэттиган.
Вида скрывает свой гнев. Она чувствует, что теперь всё зависит от того, поверит ли Бид, будто она начинает понимать: он и Бошварк – сила неумолимая, как лавина.
Голосом, из которого как будто вытекла вся убеждённость, она говорит:
– Никто не купится на то, что ты продаёшь.
– А ещё здесь у меня копия нотариально заверенного заявления Бетани Гэттиган Диркс, дочери Грегори Гэттигана. Бетани под страхом наказания за лжесвидетельство клянётся, что её отец, которому оставался всего месяц жизни, признался ей, что он подправил старые земельные карты округа, убрав восемьдесят акров из общественного фонда и внеся их в налоговые реестры как собственность твоего дяди Огдена.
Бид получает такое садистское наслаждение от мучений Виды, что декадентство, которое раньше проявлялось только в мягкости его губ, становится очевидным в его пронзительном взгляде, в его жестокой улыбке. Кончик его языка облизывает изгиб рта, демонстрируя сатироманию, которая предупреждает ее об опасности большей, чем поддельные документы.
– И вот ещё что, – продолжает он. – Не думай плохо о миссис Диркс. Ей семьдесят шесть, жалкая вдова. Слишком долго она жила на крошечное пособие по соцстрахованию и на те гроши, что зарабатывала шитьём. Ей стыдно, что продать она смогла только свою честность, но мне это влетело в кругленькую сумму.
Вида молчит. Ей нужно, чтобы он счёл это молчание молчанием человека, который понимает, что побеждён, но не может вынести этого признания. Он не должен подумать, что она способна ударить по нему в ответ.
– Все документы, плюс письмо с требованием явиться на беседу, лежат в этом конверте от нынешнего окружного оценщика.
Она видит, что на конверте указан её адрес и стоит лента франкировальной машины с датой трёхдневной давности.
Он протягивает конверт ей, но она его не берёт, и тогда он кладёт его на маленький столик между креслами-качалками.
– Если ты пообещаешь мне, что прекратишь играть в Нэнси Дрю, – продолжает Бид, – и если по моему указанию напишешь короткое письмо от руки и подпишешь его, никто тебя не выселит.
– Какое письмо?
– Оно будет датировано днем накануне трагедии. Адресовано Хосе Ночелобо. Очень сердитое письмо. Пока он был на работе, ты вошла к нему домой со своим ключом. Вы испекли его любимый торт, чтобы оставить его в качестве сюрприза. Ты увидела несколько вещей, которые нужно было прибрать, и пока ты занималась этим, наткнулась на его коллекцию детской порнографии.
– Ты сукин сын.
– Ты знаешь мою мать. Итак, в письме ты порываешь с ним. Ты не можешь мириться с таким извращением. Ты настаиваешь, чтобы он обратился к психологу.
– У него не было детской порнографии.
– Шериф запер коллекцию под замок.
– Тогда либо вы, либо люди Бошварка, кто-то из New World Technology, подложили её в день убийства Хосе.
– Твоё письмо с твоими отпечатками пальцев и ДНК, добавленное к этой коробке с грязью, придаст убедительности доказательствам его больного рассудка.
– Нет.
– Это не вариант.
– Это мой единственный вариант. Нет.
– Вот о чём тебе стоит подумать, прежде чем решать окончательно.
– Мне нечего обдумывать. Я этого не сделаю.
– Прежде чем вы сообщите мне о своём окончательном решении, имейте в виду, что шериф никому не рассказывал об этой коллекции. Никто из нас не хочет портить репутацию мистера Ночелобо без крайней необходимости. К сожалению, он был настолько убедителен, что даже сейчас, после его смерти, люди собираются вокруг его крестового похода в память о нём. Мы надеемся, что их страсть угаснет. Если это произойдет, не будет необходимости рассказывать детям о его сексуальном влечении. Со временем, по мере развития проекта New World Technology, его мерзкая коллекция и ваше письмо будут уничтожены. Мы не будем предавать это огласке только из-за подлости. Это всего лишь страховка.
– Вы все омерзительны.
Бид смотрит на свой Rolex.
– Мне пора на тот ужин.
– Так ступай и чем-нибудь подавись.
– Если ты не напишешь это письмо, Вида, тебя выселят. Куда ты пойдёшь? Где возьмёшь деньги на бесконечные тяжбы?
Она молчит.
– Если ты не напишешь письмо, шериф Монтроуз сочтет своим моральным долгом раскрыть коллекцию детского порно и начать расследование, чтобы выяснить, мог ли Хосе, будучи учителем, насиловать несовершеннолетних. Я гарантирую, что некоторые из них заявят о себе.
Он мог бы представить копии поддельных документов о собственности в папке. Нет причин отправлять их в конверте от оценщика с датированной почтовой лентой, как если бы она получила их по почте. Если не… Если только после того, как она напишет письмо, он не усыпит её – возможно, с помощью хлороформа, подсказывает внутренний голос, – не изнасилует, пока она будет без сознания, и не инсценирует её самоубийство, он может затем разбросать конверт и его содержимое рядом с её трупом, чтобы установить, почему она покончила с собой. В новом Кеттлтоне не будет ни расследования, ни вскрытия.
С ноткой отчаяния, призванной убедить его, что вся борьба из неё вышла, она говорит:
– Я хочу остаться здесь. Должна остаться.
– Тогда отступись.
– И если я отступлюсь, мне правда позволят здесь жить?
– Мне эта дыра даром не нужна. Никому не нужна. Просто занимайся собой и не суйся под денежный поезд.
– Но ты обещаешь? Клянёшься?
– Обещаю. Клянусь, – лжёт он.
Она помнит похотливые намерения, которые он проявил, облизнув губы. Она видит нездоровое желание в его взгляде, в этих глазах, холодных, бледно-голубых, как намибийский смитсонит. Его душа твёрже любого драгоценного камня.
Ей следовало бы вооружиться дядюшкиным пистолетом. Она не думала, что Бид окажется настолько безрассуден и сразу перейдёт к насилию. Ей казалось, он явится, чтобы предупредить её и дать несколько дней на покорность. Если именно это он и собирался сделать, когда приехал, то с тех пор уже решил иначе – и выбрал более жестокое решение той проблемы, которую для него представляет она.
– Ну же, Вида. Отказом ты ничего не выиграешь и всё потеряешь. Давай напишем это письмо и двинемся дальше. Я не хочу заставлять ждать своих спутников по ужину.
Никаких спутников по ужину нет. Его ложь почти осязаема.
Мысль о том, чтобы впустить его в дом, невыносима. Когда он переступит порог, её возможности резко сократятся.
Она встаёт и подходит к входной двери, но останавливается.
– Конверт. Документы.
Когда Бид наклоняется и подбирает конверт со столика, Вида задирает свитшот у правого бедра и вытаскивает из кобуры на поясе баллончик со спреем от медведей – единственное средство защиты, которое она сочла необходимым.
Что бы именно Бид ни увидел краем глаза, этого достаточно: он роняет конверт, лезет под пиджак и выхватывает пистолет из подмышечной кобуры. Пока он разворачивается к ней, облако распылённого состава ещё остаётся плотным, когда ударяет ему в лицо, мгновенно покрывая его маслянистым блеском. Слёзы заливают глаза, резко затуманивая зрение. Зрачки у него должны были тут же расшириться, впуская в себя слепящую мешанину бесформенных световых пятен. Она держит на нём полную семисекундную струю, так что, хотя он и отворачивает лицо, всё равно остаётся в облаке капсаицина. Потом отбрасывает баллончик. Даже когда Бида выворачивает, он судорожно хватает воздух ртом, словно двухголовый зверь, враждующий сам с собой. Он не может вдохнуть свежего воздуха и чувствует, что задыхается. Уши у него, должно быть, звенят не хуже сирены, ещё сильнее сбивая его с толку.
