Текст книги "Лес заблудших душ (ЛП)"
Автор книги: Дин Рей Кунц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)
37
Сердце моё готово
Земля на лугу мягкая, а первый каменный пласт залегает глубже, чем требуется для могилы человека и его машины. Виду подгоняет желание работать без передышки, пока Дикон и всё, что ему принадлежало, включая шляпу и собачий ошейник из серебряной сетки, не окажется под слежавшейся землёй. Нечто более явственное, чем интуиция, прежде служившая ей так хорошо, некая сила восприятия, для которой у неё нет названия, предупреждает её, что опасности, уже оставленные позади, будут намного превзойдены теми угрозами, что ещё впереди. Она намерена встретить их во всеоружии.
Космология, на которую повлияла современная физика, могла бы утверждать, что прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно и вечно, что всё время безысходно и ведёт лишь к одному-единственному концу. Однако, даже если это правда, она всё равно обязана делать выбор, идти на риск, стоять за то, во что верит, и выносить последствия. Поступать иначе значило бы уступить мир тем, кто выгоняет всё более сильное зло в камерах собственного сердца.
Когда ночь идёт на убыль, она принимает душ, на рассвете ложится в постель и видит во сне драгоценные камни, рассыпанные среди скелетов.
В субботу в одиннадцать утра, проспав пять часов глубоким сном, она завтракает чечевичным супом, свиной вырезкой и печёным картофелем. Она пользуется повседневной посудой, а не тонким фарфором, который бережёт для особых случаев.
Она уходит в библиотеку, чтобы дочитать «Грозовой перевал», который начала во вторник, после первого визита Нэша Дикона, когда он дал понять, что добивается её покорности. Ощущение нависшей опасности остаётся сильным, но ей нужна передышка от ожидания насилия, и такую передышку может дать только Бронте. В конце концов, река не мчится и не вздувается, выходя из берегов, в предвкушении бури, и деревья не обугливаются в понедельник в расчёте на лесной пожар во вторник. У неё нет нужды впадать в панику.
Когда до заката остаётся час и роман дочитан, Вида спускается по грунтовой дороге, пересекает окружное шоссе и идёт к дому, где безымянная провидица в жёлтых теннисных туфлях и белом одеянии почти два десятка лет назад дала ей амарант.
Вэнс Бёркхардт, сдававший жильё той таинственной женщине, умер двенадцать лет назад. Его наследники продали участок общине из сорока христиан, которые по воскресным утрам проводили службы в зале отделения VFW, арендуемом по часам. Ветшающий дом отремонтировали добровольцы. Пристройка площадью в пятьсот квадратных футов расширила гостиную и позволила устроить алтарь. Дом десять лет служил и приходским домом, и местом богослужения, пока служитель церкви не пережил нравственную панику и обращение в политическое пуританство, которое подрывало все догматы, переосмысливало саму природу греха и объявляло злом такое поведение, которое на протяжении большей части человеческой истории считалось добродетельным. Треть прихожан была пробуждена проповедником к этой новой системе верований. Начался раскол. В одно дождливое воскресенье один из новопросветлённых прихожан пришёл в церковь с пистолетом и застрелил четверых староверных верующих, а затем и сам был убит. Община распалась. Ипотечные платежи перестали поступать. Служитель стал управляющим кофейни Starbucks. Недвижимость отошла банку. Банк не смог найти покупателя и передал участок округу в счёт неуплаченных налогов.
Парадная дверь висит на двух из трёх петель, настолько проржавевших, что они уже не работают. Те окна, которые не выбиты, исцарапаны летящим песком, покрыты следами улиток и усеяны мушиным помётом, который в совокупности складывается в бесцветные образы, способные внушить такую тоску и безысходность, что могли бы пробудить в художнике яростную решимость возродить движение абстрактного экспрессионизма. Свет клонящегося к закату солнца кажется утопленным, словно дом находится под водой. Пока она ходит по комнатам, всюду сгущаются глубокие тени и порой будто ползут, словно это не просто тени.
Кухонные шкафы в переделанном приходском доме, должно быть, чего-то стоили, потому что их выдрали вместе с бытовой техникой. Крашеный стол, на который провидица ставила свои свечи, давно исчез вместе со стульями. Комната – пустая оболочка. Помимо неплотно вставленного оконного стекла, которое дребезжит под воздействием ветерка, единственные звуки здесь издают какие-то мелкие существа, живущие за листами стеновой обшивки и время от времени объявляющие о себе короткой, лихорадочной вознёй.
Она вдыхает пыль, в которой наверняка есть частицы сухой гнили, плесневых спор и иссохших насекомых, но чувствует запах горячего воска от свечей провидицы и слабый аромат розового аттара, который тогда решила принять не за запах свечей, а за тонкие духи загадочной женщины.
Восемнадцать лет назад, в этом скромном месте, путь Виды сделал поворот, смысла которого она тогда не понимала. И до сих пор понимает не до конца, но знает, что свернула верно, куда бы эта дорога её ни вела.
– Жизнь моя проходит, как тень, – говорит она. – Ещё немного, и всё свершится.
Домой она возвращается в темноте.
Луна ещё не взошла, хотя взойдёт.
Совы молчат, но скоро начнут перекликаться. В эту ночь дядя Огден приходит к Виде во сне. Он не произносит ни слова. Возможно, мёртвые умеют говорить только в тех снах, которые – всего лишь сны. Чтобы хранить тайны мира, идущего после этого мира, мёртвым, быть может, запрещено говорить с живыми, когда сон одновременно является и дверью, через которую заблудившийся дядя может прийти к любимой племяннице, нуждающейся в наставлении. Во сне Вида, одетая для похода, беспокойно ходит по комнатам своего дома, когда появляется дядя. Она следует за ним в ночной луг, затем в лес. Фосфоресцирующее сияние луны, будто исходящее не с небес, а от самих деревьев, освещает извилистые тропы, протоптанные поколениями оленей. Она не слышит ни звука, кроме слабого стона, похожего на ветер, но ветра нет; движутся только она и её дядя, а всё остальное объято глубочайшей неподвижностью. Огден ведёт её три мили к оврагу, где четыре года назад разбился небольшой самолёт. Тела пилота и пассажира уложили в мешки и на носилках вынесли на голый хребет, где их погрузили в поисково-спасательный вертолёт. Разобрать покорёженный двухвинтовой самолёт и вынести его из дикой местности – задача слишком трудная и опасная, чтобы за неё взялись. Вида пробирается сквозь колючий кустарник к рваной дыре в фюзеляже. Внутри черно, как в кристаллах ильменита, пока она не наклоняется к зияющей ране самолёта; и тогда мягкий, текучий, луноподобный свет, который, кажется, исходит от деревьев, начинает литься и с внутренних поверхностей машины. Она всматривается в то, что ей показывают, и понимает, как это ей пригодится. Затем, с одной из тех настолько плавных перемен, которые напоминают сновидцу, что он видит сон, Вида уже идёт за дядей по расколотой плитчатой породе на голом гребне. Справа от гребня лежит бездна, провал без света, и оттуда доносится тот самый слабый стон, похожий на ветер в эту безветренную ночь, – молящий звук, плач. Она слышит, как говорит и своему дяде, и этой бездне:
– Сердце моё готово.
Она просыпается и садится в постели, в темноте, которой никогда не боялась. Хотя она не знает, что грядёт, она повторяет слова, сказанные во сне, – без похвальбы и бравады, со смирением и пугающим осознанием своих шансов на успех:
– Сердце моё готово.
38
Что он ценит меньше всего
Сэм Крокетт – мальчик многих увлечений, и каждому он отдаётся так же целиком, как и любому другому. Тайны Древнего Египта – кто построил пирамиды и как. Мифы древних греков и римлян. НЛО, жизнь в других мирах, то, что ещё предстоит открыть на тёмной стороне луны. Морская пехота Соединённых Штатов – её история, победы и жертвы, та или иная битва, подробности парадной формы, мужество и чувство чести. Поезда, их предания и история, «Ирландская почта», «Восточный экспресс», «Ночной паром» из Лондона в Париж, «Калифорнийский Зефир». Экстрасенсы, ясновидящие, медиумы и гадалки.
В тот год, когда Сэму исполняется тринадцать, женщина в белом одеянии и жёлтых кроссовках открывает приём в старом доме, который снимает у Вэнса Бёркхардта. Каллиграфической вязью на обеих сторонах её фургона VW выведены слова: СМОТРИ С МИЛОСЕРДИЕМ НА ТЕХ, КТО СТРАДАЕТ, КТО БОРЕТСЯ С ТРУДНОСТЯМИ, КТО НЕУСТАННО ПЬЁТ ГОРЕЧЬ ЭТОЙ ЖИЗНИ. Табличка во дворе обещает, что провидица откроет правду и будущее.
Для многих в округе это предложение неотразимо – и уж точно для Сэма, особенно теперь, когда он переживает самый тяжёлый год своей недолгой жизни. Из тех, кого он знает и кто ходил к гадалке, мало кто готов говорить, что именно она им сказала. А те, кто всё-таки что-то рассказывает, уверяют, будто им предсказали крепкое здоровье, неожиданные деньги, которые скоро окажутся у них в руках, грядущую любовь, обиды, которые будут исправлены; однако при этом они выглядят встревоженными, не могут смотреть в глаза и, кажется, лгут. Если их так вывело из равновесия то, что провидица на самом деле им сказала, Сэму не следовало бы подвергать себя тому, что поведают ей карты или мокрые чайные листья. Но цена слишком хороша. Говорят, денег женщина не берёт – просит только принести вещь, которую ты ценишь меньше всего. Сэм знает, что это. И долго раздумывать не нужно.
К тому же он хочет, когда вырастет, стать морским пехотинцем, а никто, в ком прошита хотя бы тончайшая ниточка трусости, не может надеяться стать морским пехотинцем. Мужество нужно не меньше, чем честь. Он вовсе не обязан быть бесстрашным: бесстрашие – это глупость. Но любой страх надо встретить лицом к лицу, посадить на цепь и держать под контролем. Если провидица скажет ему что-нибудь ужасное, что ж, придётся выслушать, обдумать – и жить дальше.
Дом, который снимает женщина, находится в восьми милях от дома, где Сэм живёт с матерью, Полин, но такое расстояние для него не препятствие. У него есть велосипед, а школа уже закончилась.
Он приезжает как раз в тот момент, когда мужчина и женщина уезжают на седане Buick. Вид у них мрачный.
Гадалка, стоящая на крыльце и провожающая их взглядом, несколько удивляет Сэма. Хотя про одеяние и канареечно-жёлтые кроссовки он знал, ему представлялось, что она должна быть какой-нибудь ведьмоватой или, может быть, зловещей, как те цыганки с хрустальными шарами из старых фильмов про оборотней и тому подобное. На деле же у неё приятное лицо; есть что-то в её облике, нечто такое, чему он не может подобрать определения, – и это заставляет его довериться ей и чувствовать себя в безопасности рядом с ней.
Она приглашает его в старый дом и ведёт в сумрачную кухню, где он садится напротив неё за крашеный стол. Жалюзи на окне опущены. В трёх маленьких красных стаканчиках мерцают свечи. Комната должна бы казаться жуткой. Но вместо этого она кажется таинственной, однако не угрожающей – такой, какими бывают места в приключенческих историях, действие которых разворачивается в дальних экзотических землях: потайная комната в заброшенном дворце или покой в башне замка, где волшебник творит свои чары во благо праведного короля.
– Что ты принёс мне, Сэм?
– Откуда вы знаете, как меня зовут?
– А как мне этого не знать?
– Ого. Значит, у вас и правда есть сила.
– Никакой силы. Мне она не нужна. Но я вижу.
Он задумывается над этими словами, гадая, насколько много она видит, насколько глубоко. Он пришёл сюда спросить о будущем, точнее – о будущем своей матери, и только теперь понимает, что полотнище, воткнутое во дворе, синяя ткань с серебряными лунами и звёздами, обещает не только, что эта женщина откроет будущее, но и правду. Она знает его имя. А что ещё она узнает о нём, пока они будут говорить? Есть в нём кое-что такое, чего он предпочёл бы ей не показывать, недостатки, которые он должен победить, если когда-нибудь хочет стать морским пехотинцем. Быть может, настоящая цена её откровений – это не только вещь, которую ты ценишь меньше всего, но и вся правда о самом себе, во всех её постыдных подробностях.
– Да, – говорит она, хотя он не задал никакого вопроса.
Сердце у него начинает биться быстрее. Готовность идти в бой и рисковать жизнью – лишь один вид мужества. Другой, не менее необходимый, вид мужества, как он понял из приключенческих романов, – это узнать себя таким, каков ты есть на самом деле, принять это и исправить те привычки и взгляды, которые нуждаются в исправлении. Нельзя быть героем, если убегаешь либо от врага, либо от правды о самом себе. Теперь он понимает то, чего прежде не вполне осознавал: второй вид мужества труднее первого.
– Именно, – говорит провидица.
Рука у него дрожит, когда он проталкивает через стол большой манильский конверт, мимо свечей, расставленных треугольником.
Когда она открывает его, двадцать шесть моментальных снимков выскальзывают наружу и рассыпаются по исцарапанной, облупленной столешнице, покрытой множеством слоёв краски.
– Это фотографии твоего отца.
– Да. Я их не хочу. Это то, что я ценю меньше всего. Говорят, именно это вам и нужно.
– Почему ты их не ценишь?
– Вы же провидица. Вы и так знаете.
– Чтобы получить то, за чем ты пришёл, ты должен сам услышать, как говоришь, почему готов выбросить их.
Сэм нарочно делает голос ровным. Он не смеет позволить себе гнев, потому что за ним придут другие чувства, с которыми он не справится. Он твёрдо решил быть сильным, владеть собой.
– Он бросил нас. Семь месяцев назад. Ему она была нужнее, чем моя мать.
– И нужнее, чем ты.
– Я за мать переживаю. Он уехал в другой штат с этой... с этой женщиной. В другой штат, где маме не так-то просто заставить его поступить по совести. Деньги у него есть – не только те, что он снял со счёта, ничего ей не сказав, – но он не присылает ей ни цента. Чтобы мы не потеряли дом, она взялась за вторую работу. По ночам она плачет у себя в комнате.
Сэм умолкает и смотрит на пламя свечей. Он позволил обиде прозвучать в голосе, а это может привести к чувствам посильнее – таким, которые его сломают. Провидица видит и ждёт, чтобы он сам сказал то, что ей уже известно.
– Он даже не звонит. Она пишет ему письма по электронной почте. Он ответил только на одно – сказал, что никогда не вернётся. Она всё надеялась, а теперь наконец подаёт на развод. Я больше никогда не хочу видеть эти фотографии, его лицо.
– А что насчёт самого твоего отца?
– В каком смысле?
– Ты его ценишь?
– А что в нём ценить? Он мерзавец. Он был не тем, за кого себя выдавал. Притворялся кем-то другим.
– Ты его любишь?
– Нет. Чёрта с два. – Он чувствует, как жёстко это прозвучало. – Но я его и не ненавижу. Тут и ненавидеть нечего. Он – сплошное ничто. Пустой. Это почти страшно – до чего он пустой. Нет, не почти. Страшно, до чего он был пустой. Я не хочу вообще ничего к нему чувствовать. Не дам ему этого. Только не говорите, что я обязан любить его несмотря ни на что.
– Не обязан, Сэм. И уважать его ты тоже не обязан.
– Ну вот и не уважаю.
– Но чтить ты его должен.
– Чтить? А что в нём чтить?
– Он твой отец.
– У него самого никакой чести нет.
– Это на нём. Пусть о тебе такого нельзя будет сказать. Уважать его ты не обязан, но не должен и бесчестить его. Никогда не пытайся причинить ему вред. Никогда не допускай ненависти в своё сердце. Обесчестив его, ты обесчестишь себя. Пожалей его и оставь его его собственной погибели. Именно так ты и откликаешься на это внутри себя, и это правильный отклик.
Она отодвигает к Сэму одну фотографию – снимок, где он с отцом стоит перед рождественской ёлкой, в тот год, когда ему подарили велосипед.
– Остальные я возьму в уплату, Сэм. Но эту одну ты сохранишь на всю жизнь – чтобы помнить: не бесчесть его так, как он обесчестил тебя и твою мать.
Он смотрит на фотографию.
– Держать её у себя как-то... странно.
– Но в то же время и правильно?
– Нет. То есть... не знаю.
– Таковы мои условия, – говорит она. – Остальное я оставлю себе, а эту ты оставишь себе. А теперь о чём ты хотел меня спросить?
Должно быть, здесь есть сквозняк, которого Сэм не чувствует, потому что пламя свечей в маленьких лампадках вдруг раздувается и начинает лизать рубиновые края. На стене свет от них колышется, как духи, которые качаются в такт музыке из какой-то сферы, недоступной его слуху.
Вдруг он ясно понимает, что знание будущего может оказаться ношей слишком тяжёлой, способной повергнуть в отчаяние. Он отсеивает множество вопросов, которые успел себе придумать, и находит только один, который кажется безопасным.
– Моя мать в депрессии, её так подкосило всё, что сделал мой отец. Она... моя мать когда-нибудь снова будет счастлива?
– Со временем – да. Твоя мать сильнее, чем ты думаешь.
Это хорошо знать. Ответ провидицы приносит Сэму огромное облегчение. Он мог бы спросить, как долго мать будет несчастна, прежде чем снова станет счастливой, как долго продлится её вновь обретённое счастье, сумеет ли он стать тем, кем она будет гордиться, и будет ли он частью причины её счастья. Однако каждый новый вопрос открывает дверь тёмному знанию. Никто не бывает счастлив всегда и навсегда. Он не хочет услышать, что мать будет счастлива пять лет, а потом её до сорока сразит болезнь или насилие.
– Что ещё? – спрашивает провидица.
– Может, этого достаточно. Знать, что она будет счастлива.
– А ты?
– Есть много такого, чего мне лучше не знать.
– Верно. Но, может быть, найдётся один-два вопроса, ради которых стоит рискнуть.
Он смотрит на три фигуры света, пульсирующие на стене, опускает взгляд на фотографию, где он с отцом, и снова встречается с женщиной глазами.
– Я буду таким, как он?
– Как твой отец?
– Да.
– В каком смысле – таким, как он?
– Я буду предавать людей?
– Нет. Только не ты. Никогда.
– Я... буду счастлив?
– Твоя жизнь будет полна веселья и радости, пока не настанет долина великих страданий и скорби. Но если ты не поддашься отчаянию, то за этой долиной откроются новые высоты счастья – выше всего, что ты испытывал прежде. И будут собаки, и кое-кто даже лучше собак.
Он не знает, что и думать об этом предсказании, что должен почувствовать и может ли почувствовать что-нибудь, кроме страха перед этими «великими страданиями и скорбью».
Когда в голову ему приходят другие вопросы, тоже кажущиеся важными, Сэм поднимается со стула, держа в руке фотографию.
– Мне пора.
– Я рада, что ты пришёл, Сэм Крокетт.
– Я тоже. Наверное.
У порога, ведущего в коридор, он оглядывается на неё.
Какой бы сквозняк ни заставил пламя взвиться над фитилями, он уже стих. Огонь свечей снова держится в пределах красных стеклянных стаканчиков.
Кухня стала темнее, но не сама женщина – словно теням было велено не умалять её присутствия.
На улице Сэм кладёт фотографию отца в карман рубашки. Проехав полдороги домой на велосипеде, он останавливается у обочины и снова достаёт снимок, чтобы ещё раз на него посмотреть. Он думает разорвать его и пустить клочки по ветру.
Он не обещал провидице, что сохранит его. Во всяком случае, прямо не обещал. И всё же в каком-то смысле, выйдя из того дома с фотографией, он это обещание дал. Нарушить невысказанное обещание – тоже своего рода предательство. Он убирает снимок обратно в карман.
Домой он едет не сразу. Сейчас у него пока нет душевных сил для дома. Он всё крутит педали, крутит педали, а день клонится к вечеру, и летний свет густеет, наливаясь коньячным оттенком.
К этому времени мать уже вернулась с работы. Скоро она начнёт за него тревожиться. Есть у него душевные силы или нет, а домой ехать надо.
Оставив велосипед на заднем дворе, он стоит и смотрит на дом. Потом поднимается по ступенькам на крыльцо. Он слышит музыку. Уже семь месяцев она не включала музыку. Это тот самый альбом Пола Саймона, который она так давно любит. Когда он входит через заднюю дверь в кухню, звучит «Graceland».
Его мать ложкой выкладывает в форму для пирога смесь из свежих персиков, нарезанных ломтиками, и изюма. На кухне чудесно пахнет. Когда-то она обожала готовить. Но уже очень долго они брали еду на вынос, пиццу, сэндвичи.
Она поднимает глаза и улыбается.
– Где ты был, Сэмми? Я как раз думала, не пора ли уже начинать волноваться.
Поскольку он не доверяет собственному голосу, он просто подходит к ней и, когда она откладывает ложку, обнимает её.
– Что такое, милый? – спрашивает она, обнимая его в ответ.
Он не может говорить. Только крепче прижимается к ней.
– Всё будет хорошо, – говорит она, одной рукой приглаживая ему волосы.
Сэм наконец находит голос.
– Я знаю.
– Я серьёзно. У нас всё будет в порядке.
– Я знаю.
– Какое-то время, – говорит она, – мне так не казалось. Но сегодня что-то изменилось.
– Что? Что изменилось?
– Сама не знаю. Какое-то чувство. Вдруг мне стало казаться, что всё это уже не так важно. Я просто поняла, что мы справимся. Мы есть друг у друга, и мы справимся. Я словно застыла в тревоге, будто была закована в лёд, – и эта тревога просто растаяла. Мы через это пройдём.
– Я знаю, – говорит он. – И мы будем счастливы.
– Ну конечно будем. А почему бы нам не быть счастливыми?
– Ни почему, – говорит он.
Веселье и радость... пока не настанет долина великих страданий и скорби... потом – новые высоты счастья... собаки и кое-кто даже лучше собак.
– Ни почему вообще, – говорит он и выбрасывает из головы предсказания, за которые заплатил фотографиями своего отца.
