Текст книги "Лес заблудших душ (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

26

Юный психопат дома

В тот августовский понедельник прошлого года Вида оставляет машину в кармане у дороги и последнюю четверть мили проходит пешком до дома Слайков.

Хотя она не гордится этим даром природы, ей известно, что мужчины находят её исключительно привлекательной. Чтобы понимать, какие фантазии занимают самовлюблённых подростков вроде Моргана, ей не нужно было ходить в обычную школу. На ней белая футболка, без лифчика, выцветшие обрезанные джинсовые шорты, бледно-голубые кроссовки и белые носки до щиколотки. Волосы собраны в хвост, и она вполне может сойти за старшеклассницу; Вида уверена, что и вести себя сумеет достаточно убедительно, чтобы поддержать эту маскировку. Насколько ей известно, раньше мальчишка её никогда не видел.

Вида поднимается на крыльцо, нажимает на звонок, ждёт и звонит снова. Как раз в тот миг, когда она начинает думать, не ушёл ли парень из дома, пока она была в пути, дверь открывается.

Морган босой, без рубашки, в выцветших джинсах. Взъерошенные волосы, тяжёлые веки и мягкий рот подсказывают, что звонок буквально выдернул его из постели и он ещё не вполне проснулся.

Представляя, как могла бы говорить чирлидерша со школьным квотербеком, Вида произносит:

– Привет. Я Конни Купер. Мы тут выше по дороге поселились. Решила зайти познакомиться.

Он смотрит на неё в полном недоумении и проводит ладонью по лицу, словно хочет стряхнуть паутину, в которую вляпался.

– Познакомиться?

– Ну да. Мы же вроде как соседи и всё такое. Ну, не прямо за забором, конечно, а где-то милях в полутора отсюда, но тут вообще соседей не так уж много. У тебя на ящике написано «Слайк». А как тебя зовут?

Он всё ещё выглядит озадаченным, неуверенным, но туман в голове у него слегка рассеивается, когда он медленно и беззастенчиво оглядывает её с ног до головы. Вернувшись взглядом к её глазам, он говорит:

– Морган Слайк.

– Классное имя. Моя любимая порода лошадей – морган. До переезда у меня был такой. Красавец. И сильный ужасно.

Всё это ложь, но пришла она сюда не для того, чтобы говорить правду.

Он смотрит мимо неё, в сторону подъездной дорожки.

– А где твои колёса?

– Я пешком. Я вообще много хожу. Только что раздобыла карты здешних троп. Тут, похоже, отличные места для походов. Люблю держать себя в форме.

– Ты имя сказала, – вспоминает он.

– Конни Купер. Друзья зовут меня Сиси.

Он выглядит так, будто способен простоять здесь весь день, пребывая в ступоре, и Вида пытается изящно проложить себе дорогу внутрь, слегка его поманив:

– А ты в отличной форме. Я, когда ездила в город туда-сюда, видела тебя во дворе, видела, как ты тренируешься. Ты что, в футбольной команде? Осенью я буду в выпускном классе в старшей школе Лонг-Вэлли.

Она не может понять, сомневается он в её словах или просто у него между ушей стоит слишком тормозной компьютер. Когда он снова проводит рукой по лицу, до неё доходит, что он уже с утра – в девять часов – чем-то основательно накачан.

– Я на второй год осталась, – добавляет она, – вляпалась в одну хреновую историю. Не дождусь, когда уже покончу со всей этой школой.

Он чуть выпрямляется.

– Учителя с ней покончили ещё сто лет назад. Им вообще насрать. Теперь всё это просто отсидка, и для них, и для нас.

– Это уж точно правда.

– Отсидка.

Когда он так и не приглашает её войти, она говорит:

– Может, я хоть с твоими предками поздороваюсь.

– Ну, типа познакомишься.

– Ага.

– Дома никого, кроме меня.

Она склоняет голову набок.

– Тогда чего это я торчу тут на крыльце? Боишься меня, Морган Слайк?

Он настолько выплывает из тумана, что даже улыбается.

– Может, и боюсь.

Он отступает в сторону.

– Может, хочешь зайти на завтрак, Сиси?

Входя в дом, она спрашивает:

– Ты готовить умеешь?

– Понедельничный завтрак – дело особое. Понедельничный завтрак – это не про готовку.

Он закрывает дверь и идёт обратно по коридору.

Следуя за ним, она спрашивает:

– А про что тогда понедельничный завтрак?

Кухня обставлена в нарочито деревенском стиле. Узловатый сосновый стол, четыре стула с подлокотниками и зелёными подушками на завязках.

– Согрей стул, – говорит он.

Из шкафа он достаёт два высоких стакана и ставит на стол.

– Я праздную мимозами.

– А что празднуешь?

– Понедельник.

Он открывает холодильник.

– Понедельник – мой праздничный день.

Он вынимает с дверцы пакет апельсинового сока и несёт его к столу.

– А почему понедельник? – спрашивает она.

– Выходные – чтобы бабки делать. Понедельник – чтобы заниматься тем, ради чего я их делаю.

Наливая каждому по полстакана апельсинового сока, она спрашивает:

– А где ты по выходным работаешь?

– Везде понемногу, – отвечает он, открывая встроенный под столешницу винный холодильник и доставая бутылку охлаждённого шампанского. – Работаю тут и там, где придётся, где есть работа по моей части.

– И что это за работа такая?

– Такая, где платят много, а ты даже не вспотеешь.

– И сколько мне даётся попыток?

– Сколько тебе даётся попыток?

– Ну, угадать, чем ты занимаешься.

– Я уже сказал, чем.

– Поняла. Ты у нас человек-загадка.

Ему нравится, как это звучит.

– Точно! Я человек-загадка, Сиси Купер.

Он берёт кухонное полотенце рядом с раковиной.

Снова подойдя к столу, он молча пытается открыть шампанское. Проволочная уздечка, удерживающая пробку, устроена проще некуда, но он долго с ней возится, а потом с рычанием срывает и отбрасывает в сторону. Явно не в том состоянии, чтобы управляться с тяжёлой техникой.

Он выдёргивает пробку. Из горлышка тут же вырывается густая белая пена и течёт по бутылке прямо в полотенце.

Морган ухмыляется ей.

– Вот точно так же всё выглядит, когда кончаю я.

– Уже хвастаешься, – говорит она, пока он разливает шампанское.

Из хлебницы он достаёт упаковку булочек с корицей, покрытых глазурью и посыпанных пеканом. Разрывает упаковку и кладёт её на стол.

Он садится напротив. Они чокаются стаканами и отпивают мимозу.

– А что твои мать с отцом скажут насчёт шампанского?

– Они мне ни про мои понедельники, ни вообще ни про что не вякают. Знают, что лучше не лезть.

– Научи, как добиться от родителей такой лафы. Мои всё время ко мне цепляются.

– Хочешь знать?

– Мне нужно знать.

– Две вещи. Во-первых, они должны тебя бояться. Так бояться, чтобы на дверь своей спальни поставили засов, чтобы могли спать. Во-вторых, должны знать, что это не навсегда, что ты свалишь и больше не вернёшься.

– Твои родители правда тебя боятся?

– Ещё как должны.

– И как ты этого добился?

– Они не устанавливают правила, я не создаю проблем. Уже года три так.

Когда Морган вытаскивает из упаковки булочку с корицей, Вида спрашивает:

– А ты не боялся, что тебя куда-нибудь отправят на перевоспитание?

Он смеётся и машинально сжимает булочку, так что часть крошек сыплется на стол.

– Видишь ли, я сочинил историю, будто мой старик домогается меня с пяти лет, а она всё знала и позволяла ему это делать. Отрепетировал до одури, устроил им целое представление. Я был так убедителен, что они до усрачки боятся: вдруг я в одно прекрасное воскресенье зайду в их чёртову церковь и заору об этом на весь зал, во всех мерзких подробностях, переверну их скучную жизнь и ту репутацию, которой они так дорожат.

Откусив половину булочки и энергично жуя, он слушает, как Вида говорит:

– Ты их правда ненавидишь.

С набитым ртом он отвечает:

– А почему мне их не ненавидеть?

– Они тебя били?

Он шумно сглатывает.

– Да хрен там. Эти два слабака и пальцем меня тронуть не посмели бы.

– Я имею в виду, когда ты был маленький.

– Они же приволокли меня в этот больной мир, разве нет? Этого уже довольно, чтобы их ненавидеть, как думаешь?

– Мир и правда дерьмовый.

– По всем шести статьям. Я не просил себя рожать. Они натрахали меня в этот мир, командовали мной, таскали в церковь, пытались слепить из меня такого же коленопреклонённого, как они, и то, что я сделал с этими двумя ничтожествами, – это ещё не половина того, чего они заслужили.

Хотя Вида и ожидала, что Морган окажется трудным подростком, этот мальчишка зашёл гораздо дальше, чем она предполагала, будто прибыл на Землю с тёмной стороны луны. Попасть в этот дом, возможно, оказалось куда проще, чем выбраться из него невредимой.

– Всё нормально, Морган. Я понимаю, о чём ты, но сама я пока до такого не дошла. Я про моих паршивых родителей. Надеюсь, когда-нибудь жизнь им врежет, но не я буду это делать. Я просто хочу уйти и оказаться подальше.

Он пристально смотрит на неё, доедая булочку и запивая её мимозой. В кухне полумрак, но зрачки у него крошечные, словно он стоит на ярком солнце, – видимо, из-за той дряни, с которой и начал этот свой праздничный день. Мир, должно быть, кажется ему куда темнее, чем ей.

– Хочешь, я их для тебя уберу? Ты в это время будь где-нибудь с алиби. Я всё проверну – как призрак, без следа.

– Господи, – говорит она.

– Я серьёзно.

– Похоже, что серьёзно.

– Абсолютно серьёзно.

– Это было бы нечто.

– Правда ведь? Вот это было бы нечто, а?

Его несёт. Какая бы дрянь ни подняла его сейчас на восемь миль над землёй, она делает его непредсказуемым и опасным.

Выдерживая его взгляд, Вида начинает дышать чаще и поверхностнее – будто его предложение её возбуждает.

– Дай мне подумать.

– Подумай. Я тут для тебя.

– Для меня никто никогда не был.

– Теперь есть. У каждого из нас есть то, что нужно другому. Разве нет?

– Ещё никто не был так прав.

– Звонок звенит – и вот ты стоишь на пороге. Как так выходит?

– Я видела тебя во дворе. Видела, как ты тренируешься.

– Ты просто звонишь – и вот ты уже здесь.

Подливая апельсиновый сок, она говорит:

– Всё случается потому, что должно случиться. Так же, как я всё время видела тебя во дворе.

Он доливает шампанское.

– И тебе понравилось то, что ты видела.

– Ещё как, – отвечает она.

27

Месть птиц

– Вокруг тебя все цвета, Сиси Купер.

– Какие ещё цвета?

– Все тёплые. Ты прямо вся готова, прямо сияешь. Только тебе придётся подождать до попозже.

– Подождать чего?

– Подождать, пока на ракете покатаемся. Меня так высоко унесло, детка, что мой член за мной не поспевает. Законы физики не срабатывают.

– Тебя и правда унесло, но ради тебя можно и подождать.

– Хочешь немного того, что меня сюда подняло?

– А что это?

– Травка.

– Не может быть. Я запаха не чувствую.

– Ага, потому что я её не курю. Делаю дабы.

– Дабы – мощная штука, – говорит она.

– Эти особенные дабы, хорошенько приправленные.

– Приправленные чем?

– Может, DMT или ещё чем.

– Только не фентанилом, а то ещё откинешься тут у меня.

– Да он бы так не сделал. Никогда бы так не сделал. Он не какой-нибудь барыга на Китай, который хочет убивать американских детишек. Ему только деньги нужны.

– Кому?

– Старику Биду.

– Старику Биду?

– Белдену Биду. Я на него работаю. Никто для него не работает лучше меня. Я тебе дам попробовать эту штуку. Вот увидишь.

Вида качает головой.

– Не сейчас. Если я тоже приму, то, когда ты спустишься оттуда, где сейчас летаешь, меня, наоборот, поднимет. А я хочу, чтобы мы оба были в одном и том же состоянии, понимаешь, когда позже покатимся на этой ракете.

Он энергично кивает и радостно хлопает в ладоши.

– Эй, мне сладкого надо. Хорошего шоколада. В холодильнике коробка.

– Сиди тут, – говорит она. – Я принесу.

Когда Вида ставит конфеты на стол, Морган кладёт руку ей на ягодицу и скользит между ног, надавливая на промежность джинсовых шорт. Она терпит его прикосновение ровно столько, чтобы снять с коробки крышку; после этого его внимание переключается на шоколад.

Она возвращается на своё место.

– А когда ты начал травку употреблять?

– Да вроде всегда.

– Не помнишь.

– Ещё как помню. В тринадцать. Старик Бид увидел во мне хватку. Поставил толкать среди средней школы.

Морган суёт конфету в рот.

– Кто вообще этот Бид?

Морган нервно перебирает конфеты, словно решить, какую съесть следующей, для него сейчас слишком тяжёлый стресс.

– Бид скоро меня повысит. В тот день, когда он меня поднимет, я брошу старшую школу Лонг-Вэлли, свалю из этого дома, сниму себе квартиру, заведу крутые колёса. Я на этот день уже коплю.

– Но кто он такой? – настаивает она.

– Кто?

– Бид.

– Старик Бид.

– Ты это уже говорил.

Он берёт одну конфету, передумывает, кладёт обратно и выбирает другую.

– Бид – это Бид. Все, кто знает, как всё устроено на самом деле, а не только как кажется, знают Бида.

– Ну да, только я тут новенькая.

Он смотрит на неё.

– Эй. Я забыл. Ты свеженькая. Очень даже свеженькая.

Она следит, как он съедает конфету. Потом говорит:

– Ну так этот Бид...

– У него папаша, Хорас Бид, старик Хорас, и Кэтрин – у них всего до хрена. Белден отучился на юриста в Йеле, чтобы знать, как обходить закон. Но не практикует. У Белдена Бида нет времени на адвокатские дела, он слишком занят.

Морган вздрагивает, сшибает коробку конфет в сторону, отталкивает стул от стола и, шатаясь, поднимается на ноги. Не отрывая взгляда от потолка, он поворачивается на месте.

Поднимаясь со стула, Вида спрашивает:

– Что такое?

– Птицы, – шепчет он.

– Где? Я ничего не вижу.

– Птицы, но не птицы. Вроде птицы, только с человеческими лицами. Злыми лицами. – Кажется, его охватывает скорее благоговейный трепет, чем страх. – Посмотри им в глаза.

– Морган, это из-за приправы. Из-за того, что в дабах. Что там – мескалин или LSD?

Зажмурившись и прикрыв глаза руками, мальчишка говорит таким ровным голосом, что в этих обстоятельствах это звучит жутко, – будто они в ясную погоду просто обсуждают, как в следующий раз во время грозы не попасть под молнию:

– Лучше всего закрыть глаза руками. Если они не видят твоих глаз, они не смогут их выклевать. Ты в безопасности, если просто будешь держать глаза закрытыми, пока они не уйдут.

До этого момента Виде ещё ни разу не доводилось оказаться рядом с человеком, которого так вштырило и который галлюцинирует. Однако интуиция подсказывает ей принимать его бред за реальность, а не пытаться его разубеждать, отвечать сочувствием, а не спором, милосердием и утешением, а не презрением.

– Я рядом, – говорит она ему. – Раз я этих тварей не вижу, значит, и они меня не видят. А раз они меня не видят, то не смогут выклевать мне глаза. Всё так и работает.

Морган стоит, как водящий, который зажмурился, пока остальные дети разбегаются прятаться.

– Может, так оно и работает, может, но ты всё равно осторожней.

– Именно так это и работает, – настаивает она. – Я в безопасности. Что тебе нужно, Морган? Что я могу для тебя сделать?

– Если не лягу, будет хуже. Если полежу подольше, они уйдут. Всё всегда уходит.

Вести его в спальню – плохая мысль.

– Я уложу тебя на диван в гостиной.

Она хватает кухонное полотенце со стола для завтрака. Другой рукой берёт его за левое предплечье, не отрывая его ладони от глаз, и осторожно ведёт за собой. Наркотик, похоже, навёл на мальчишку старческий морок: он шаркает, как старик.

Когда он ложится на диван, она опускается на колени рядом, на пол.

– Держи глаза закрытыми, но убери от них руки. У меня есть ткань, я положу её тебе на глаза, и ты будешь в безопасности. Так тебе будет удобнее.

– Они всё ещё здесь, – говорит он. – Я слышу их крылья.

Когда Морган убирает руки от лица и опускает вдоль тела, Вида кладёт сложенное полотенце ему на глаза и лоб.

– Холодное, – говорит он.

– Да, оно ещё влажное от шампанского.

– Ты уже уходишь? Не уходи.

– Я ещё немного побуду.

– Теперь они шепчутся. Ты слышишь?

– Нет.

– Ненавижу, когда они начинают шептать, что именно они говорят. От этого меня ещё сильнее ведёт.

– Тогда не слушай. Слушай только меня. Мы будем разговаривать, пока они не перестанут шептаться.

Хотя, пока она вела его к дивану, он шаркал как дряхлый старик, теперь он кажется маленьким ребёнком. Она держит его руку в обеих своих руках.

В его нынешнем состоянии память у Моргана наверняка потом будет в дырах. Вида идёт на риск, упоминая имя мальчишки, который, по словам Анны Лагаре, тоже бросал бутылки в Хосе Ночелобо.

– А кто такой Деймон Орбах?

Морган хмурится.

– Откуда ты знаешь Деймона?

– Не знаю я его. Просто когда ты сказал, что у Хораса и Кэтрин Бидов всего до хрена, ты добавил: «точно как у Деймона Орбаха».

– С чего бы мне такое говорить?

– Откуда мне знать, детка? Что сказал, то сказал.

– У Деймона ничего нет. Это у его папаши, Перри, самый большой вес в округе. Когда-нибудь всё это, может, станет его, только старик у него такой жёсткий сукин сын, что никогда не сдохнет.

– Значит, Деймон твой приятель, да?

– Мы тусуемся вместе. У нас похожие обиды. Так Деймон говорит. «Похожие обиды». Блин, меня плющит.

– Чем тебя так плющит?

– Давит. Как будто на мне груз. Будто это ты лежишь на мне, только не так приятно. Ты должна лечь на меня.

– Полежим позже, сладкий. Когда тебе станет лучше. Ты продаёшь Деймону дабы или что-то в этом роде?

– Да ты что, на хрен. Старик Бид мне бы яйца отрезал.

– Почему?

– Только Бид снабжает Деймона, и только тем, чем Бид сам хочет. Он не хочет, чтобы Деймон случайно себя смыл.

– Смыл себя?

– Передознулся. Я такой тяжёлый. – Он уже начинает заплетаться. – Никогда не был таким тяжёлым.

– Ты в порядке, детка?

– Я, блин, кит. Но всё нормально. Только ты никуда не уходи.

– Куда мне идти? – спрашивает она.

– Я уплываю, но вернусь.

– Я буду здесь.

Под полотенцем рот у него расплывается в вялой улыбке.

– Я человек-загадка.

И тут он начинает храпеть.

Она снимает ткань с его глаз и уносит на кухню. Бумажными полотенцами быстро вытирает стол для завтрака и задвигает под него оба стула. Возвращает пакет с апельсиновым соком и коробку конфет в холодильник, упаковку булочек с корицей – в хлебницу. Моет оба высоких стакана, ставит туда, откуда Морган их достал, выливает в раковину оставшееся шампанское, пускает воду, чтобы смыть запах, и насухо вытирает мойку. Уходя, она забирает с собой все использованные бумажные полотенца, пустую бутылку из-под шампанского, пробку и проволочную уздечку, которая прежде удерживала пробку.

Полностью уничтожить все следы своего визита вряд ли поможет ему поверить, будто она ему привиделась, как и птицы с человеческими лицами. И всё же интуиция подсказывает: без вещественных свидетельств, которые подстёгивали бы его память, воспоминание о том, как она выглядела и что он ей наговорил, останется в лучшем случае смутным. Интуиция никогда её не подводила, и не только тогда, когда она искала драгоценные камни. Её интуиция – такой же дар, как и у Лупо, и у волков, которых он ведёт через опасности дикой природы.

Она проходит четверть мили до своего пикапа и возвращается домой по дороге лесной службы, чтобы снова не проезжать мимо дома Слайков. По пути она обдумывает то, что узнала, и то, сможет ли хоть как-то использовать это знание. Она подозревает, что, даже если Морган так никогда и не поймёт, что она была Конни Купер, он всё равно когда-нибудь снова войдёт в её жизнь – уже с намерением убить.

28

Любовная записка

Теперь, спустя девять месяцев после своего визита к Моргану Слайку, Вида сожгла фотографию Белдена Бида, которую помощник шерифа Нэш Дикон оставил, чтобы её терзать. Она выбросила красные розы, подаренные Диконом, и избавилась от его зубной щётки и пасты. Кроме того, она подперла входную и заднюю двери брусками два на четыре, чтобы его полицейское приспособление для отпирания замков оказалось бесполезным, и теперь принимает горячий душ.

Когда шампунь смывается с её волос, а пар затуманивает стекло кабинки и заволакивает воздух, её быстро охватывает то чувство, к которому обычно приходится идти довольно долго, сосредоточиваясь, – ощущение, что она освобождена от тирании собственного «я». Возможно, это не просто чувство и не просто ощущение, а подлинное состояние; ей неинтересно разбирать этот миг по частям, ей важно лишь его пережить. Она не обитает ни в прошлом, ни в будущем, её не терзают ни воспоминания, ни ожидания. Осознание собственного тела – его теперешних болей, его возможной способности к наслаждению – отступает. Она не не думает – но о ней думают; она не знает – но её познают. Она – стремительный поток воды и его шепчущий шелест. Она – жар воды и пар. Она ждёт так же терпеливо, как иногда ждала волков, хотя теперь ожидает чего-то большего, чему у неё нет даже образа, ждёт без надежды, но и без дурного предчувствия. Когда она снова замечает, как мокрые волосы липнут к шее, как струи воды обрисовывают контуры её тела и как в воздухе держится остаточный аромат мыла, это значит, что она вновь подчинилась тирании собственного «я». И хотя никакого нового понимания ни самой себя, ни мира, каким она его знала, к ней не пришло, усталости в ней больше нет.

Она одевается к вечеру. В библиотеке, из дядиной коллекции виниловых пластинок, выбирает Концерт Моцарта для фортепиано с оркестром № 23 ля мажор, K. 488. С минуту или около того она стоит совершенно неподвижно, слушая первую часть. Сколько бы раз она ни слышала эту музыку, та неизменно рождает в ней взлетающий оптимизм.

На кухне она подходит к холодильнику за бутылкой холодного чая, которую хотела достать ещё раньше – до того, как увидела розы и фотографию Белдена Бида и отвлеклась на необходимость избавиться от них. Накануне она испекла пирог с яичным заварным кремом, но не разрезала его. Сегодня вечером она собиралась съесть кусочек на десерт. Пирог осквернён. Нэш Дикон не просто отрезал себе ломоть; он обошёлся со всем пирогом так, словно она испекла его специально для него, поковырял тут и там, съел, что хотел, и вернул в холодильник вместе со своей грязной вилкой. Рядом с пирогом лежит конверт.

Пока этот маленький дом наполняет исполнение Рубинштейном K. 488, первобытная эмоция гнева во всех её оттенках ускользает от неё. Вместо этого её наполняют стальная решимость и мужество – куда более в духе этой музыки.

Лопаткой она соскребает остатки пирога в мусорный пакет, куда уже отправила розы. Вымыв форму для выпечки и вилку, вытерев их и убрав на место, она садится за стол с посланием, которое он оставил, пока она была на россыпном прииске.

Конверт не заклеен. Вида достаёт из него лист бумаги и разворачивает. Похоже, он напечатал это на компьютере, но документ, конечно, не сохранил. Для суда такая бумага не доказывает ни намерения, ни личности автора. Он сам назначил себе ужин у неё дома.

Дорогая,

Я с таким нетерпением жду домашнего

ужина завтра вечером в шесть часов. У

меня нет особых пожеланий по поводу

меню. Я уверен, что всё, что ты

приготовишь, будет так же безупречно,

как и ты сама. Прошу лишь об одном:

из твоих двух платьев надень белое.

Наш общий друг, мир праху его, однажды

видел тебя в чёрном платье и сказал,

что ты была неотразима, но белое

лучше соответствует этому счастливому

случаю. С любовью и поцелуями.

На кладбище, когда хоронили Хосе Ночелобо, на ней было чёрное платье. Она сомневалась, что Белден Бид – «наш общий друг» – присутствовал на службе.

Той самой бутановой спичкой она сжигает письмо и конверт в раковине и смывает пепел в слив.

Она завязывает пластиковый пакет с розами и пирогом с яичным заварным кремом и относит его в мусорный бак в задней постройке, чтобы при следующей еженедельной поездке отвезти на окружную свалку.

В этот богатый событиями вечер среды до тех пор, пока белые отмели высоких облаков не превратятся алхимией в яркие коралловые рифы, а затем не будут смыты ночью, остаётся, пожалуй, ещё минут сорок света. Возвращаясь к дому, она задерживается, чтобы посмотреть на беркута – его выдают семифутовый размах крыльев, рисунок оперения и золотистый загривок, – как птица легко скользит над лугом, прекрасная и грациозная, хотя для всякого существа, на которое охотится, она – ужас.

Снова войдя в дом, Вида вставляет брусок два на четыре в скобы по сторонам задней двери. Она снова ставит Моцарта, K. 488.

Открывает бутылку каберне и наливает себе бокал. Наполняет кастрюлю водой и ставит на плиту, чтобы довести до кипения. Вскрывает упаковку феттучини. Достаёт из морозилки контейнер с домашним соусом болоньезе и ставит его в микроволновку на столешнице размораживаться. Зажигает две свечи в гранёных стеклянных подсвечниках.

Пока вода нагревается, а болоньезе оттаивает, она сидит за столом, прихлёбывает вино, слушает музыку и думает о Нэше Диконе.

Завтра вечером будет интересно.