Текст книги "Лес заблудших душ (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

35

Подчинение

В пятницу вечером, через двадцать четыре часа после того, как Нэш Дикон впервые явился к ней на ужин по собственному приглашению, кухня для их второго «свидания» выглядит куда приветливее. Стол накрыт бежевой льняной скатертью с кружевной отделкой. Вида не имеет и не желает иметь дорогих вещей; однако, когда дядя был жив, он дарил ей предметы, которые, по его мнению, должны быть у девушки, чтобы придавать праздникам и особым случаям больше очарования, – в том числе четыре прибора хорошего фарфора. Белые тарелки опоясаны узкой золотой каймой; такие же каймы у блюдец и кофейных чашек. Хрустальные бокалы на ножке тоже были подарком дяди Огдена. Для середины стола она купила розы, только не красные, а белые. Салфетки в тон скатерти. Никаких бумажных полотенец и пластиковых стаканчиков.

По указанию Дикона Вида надела белое платье, хотя вместо туфель на каблуках, которые он велел надеть, обулась в кеды. Полное повиновение во всех мелочах заставило бы его заподозрить, что её покорность слишком внезапна, слишком полна – а значит, неискренна. Тугая посадка чокера из серебряной сетки постоянно напоминает ей о том психологическом поводке, который он намерен к ней пристегнуть, и это напоминание подталкивает её сделать то, что должно быть сделано, как только обстоятельства позволят, – без единой ошибки и без всяких колебаний.

Помни, кто он такой. Он заплатил наркоману, чтобы тот изнасиловал его жену и забил её насмерть молотком. Потом устроил смерть убийцы с помощью поддельной передозировки. Убийство жены есть в официальных записях, но правда о нём – нет.

Когда она слышит, как через восточный лес приближается Trans Am, рыча, как чудовище из какой-нибудь скандинавской легенды, Вида кладёт буханку домашнего хлеба на закваске на разделочную доску и ставит её на стол. Разливает каберне – себе наливает на дюйм больше, чем ему. Бокалы она ставит так, как они с Диконом сидели накануне вечером.

Как и прежде, входную дверь она оставила открытой.

Как и прежде, войдя, он закрывает её за собой.

Переступив порог кухни, шериф оглядывает стол. Улыбка у него такая, какая бывает у человека, который вчера отхлестал собаку и теперь доволен, видя, как она съёживается при его появлении.

Вида в ответ не улыбается, не старается принять привлекательную позу, а смотрит на него с угрюмым выражением той, кому противно выставлять себя напоказ.

Сняв шляпу, он обмахивается ею.

– Девочка, ей-богу, будь сейчас хоть середина зимы, тебе бы ни печка, ни камин не понадобились – столько жара ты сама от себя даёшь. Это платье тебе идёт, как я и знал.

Она скрещивает руки на груди.

– Мне не обязательно быть любезной. И мне не обязательно должно это нравиться.

– Понимаю, как всё это у тебя поперёк горла стоит. Конечно, дорогуша, не обязано тебе нравиться. Но потом, когда этого платья между нами уже не будет, тебе очень даже понравится.

Он кладёт шляпу на стул справа от того, на котором сам собирается сесть. Одет он почти так же, как накануне вечером, только добавил лёгкий спортивный пиджак.

– Ты хотел узнать про Белдена Бида, – говорит она. – Садись, бери вино, и я расскажу тебе, что случилось с этим ублюдком.

– То есть на светскую болтовню у тебя времени нет? Как прошёл мой день, как твой, не видели ли мы в последнее время хорошего кино?

– Что бы ты от меня ни получил, светской болтовни ты не получишь. И не заставишь меня унижаться, изображая твою подружку.

Он мягко смеётся – понимающе и самодовольно.

– Милая, захоти я тебя унизить, у меня нашлись бы способы поинтереснее. Ты, к сожалению, всё ещё недооцениваешь меня, раз думаешь, будто тебе никогда не понравятся эти отношения и всё это не начнёт доставлять тебе удовольствие. Тебе просто надо пережить то, что ты входишь в это не по своей воле, – и ты переживёшь.

– И кем это меня делает?

– Кем и что?

– То, что я делаю это не по своей воле, но всё равно делаю.

– Практичной, – говорит он. – Это делает тебя практичной.

– Это делает меня той, кем я никогда не смогла бы быть.

– Ты удивишься, на что способна.

– Но не такой низкой, как ты.

– Ещё ниже окажешься, дорогуша. И тебе это понравится. Ну так расскажи мне про Белдена Бида. Что стряслось с беднягой?

– Сначала мне надо поставить суп на медленный огонь.

Она поворачивается к кастрюле на плите, берёт половник и мешает достаточно долго, чтобы Дикон успел сделать то, что, как она полагает и надеется, он сделает.

Она откладывает половник, накрывает кастрюлю крышкой, оставив щель для выхода пара, снова поворачивается к нему – и видит, что он сделал именно это. Он сидит там, где она хотела, но его бокал – тот, что она предназначала себе, более полный из двух. Дикон достаточно ей не доверяет, чтобы поменять бокалы местами и посмотреть, что будет.

Она садится на свой стул, берёт бокал, предназначенный ему, и без колебаний пьёт из него. Не просто пригубливает, а делает щедрый глоток.

Часть её замысла в том, чтобы он решил: она нарочно напивается, чтобы притупить в себе ужас перед тем, что ей придётся лечь с ним в постель. Он подумает, что она пьёт на пустой желудок; однако меньше чем за час до его приезда она плотно поела – стейк с яйцами, белковую пищу, которая переваривается медленно и несколько отсрочит действие вина. Пока она будет рассказывать ему о Биде и терпеть его вопросы, она должна успеть выпить две щедрые порции каберне быстрее, чем разумно, не теряя остроты восприятия, – а если сработает ещё одна уловка, которую она подготовила, то, может быть, и три-четыре бокала.

Она просит его отрезать горбушку от неразрезанной буханки хлеба на закваске и передать ей. Он смотрит, как она намазывает хлеб маслом, откусывает, проглатывает и снова пьёт вино. Потом намазывает ломоть себе. Пьёт он куда осмотрительнее, чем она, пока она пересказывает угрозу Бида выгнать её с земли, объясняет, почему начала подозревать, что он намерен её убить, и наконец доходит до медвежьего спрея, выстрелов и экскаватора-погрузчика.

За всё это время она налила себе второй бокал из бутылки на столе и почти его допила, тогда как он осилил лишь чуть больше половины первого.

Его глаза, прежде просто мутно-карие, теперь кажутся почти чёрными и глубокими, как колодцы.

– То есть ты хочешь сказать, что это была случайная смерть?

Вида качает головой.

– Он выстрелил в себя, когда собирался выстрелить в меня. Это не случайность. Это тупость.

– У тебя ещё есть тот медвежий спрей?

– Должен быть. Здесь медведи всегда есть.

– Просто чтоб ты знала: я быстрее и умнее Белдена.

Она смотрит, как он кружит вино в бокале.

– Ты вырыла для этого человека уж больно большую яму, – говорит он.

– Яма была не для человека. Она была для машины. Для такого мелкого человечка, как он, яма почти и не нужна была.

– Могла бы не копать никакой ямы, а вызвать шерифа.

– Шериф Монтроуз продался Бошварку ещё до того, как ты занял верхнюю должность и присосался к соску New World Technology.

Дикон то ли искренне забавляется, то ли притворяется.

– Это не сработает.

– Что именно?

– Пытаться меня оскорбить, чтобы я к тебе остыл. Ты меня этим только ещё сильнее заводишь. Я не обижаюсь.

– Потому что у тебя нет ни стыда, ни совести.

– Вот именно. А ещё я верю в воздаяние. Подденешь меня – потом я с удовольствием отплачу.

Она снова прибегает к вину, а потом говорит:

– Если бы я вызвала шерифа Монтроуза, я бы сейчас гнила вместе с Бидом в его машине под лугом. Он бы меня тоже закопал.

– Скорее всего, так и было бы. Но то, что ты сделала, привело тебя ко мне. Прямо как предназначение.

– Предназначение – вещь чистая. А это куда грязнее. Если уж это что-то и есть, то скорее рок. Много труда потребовалось, чтобы выдавить всех честных полицейских из департамента?

– Потребовались целеустремлённые усилия.

Наконец он снова отпивает вина.

– Какой человек живёт без стыда? – спрашивает она.

– Такой, который знает, чего хочет, и всегда это получает. Ты ещё научишься это ценить, дорогуша. Когда признаешь, что принадлежишь мне, почувствуешь себя в безопасности, потому что никто не смеет портить то, что моё.

– Человеком владеть нельзя.

– Ну уж нет, девочка, я тобой уже владею. Просто ты пока не хочешь этого знать.

Словно смущённая силой его взгляда, она отводит глаза, потом быстро снова встречается с ним взглядом, словно желая показать, что не боится, но тут же отворачивается опять.

– Надо закончить с супом.

Поднимаясь из-за стула, она задевает стол. Почти пустой бокал с вином она уносит к плите и ставит на столешницу так, что стекло звякает.

– Хлеб хороший, – говорит Дикон. – Сама пекла?

У плиты, снимая крышку с кастрюли, она отвечает:

– Я не люблю магазинный хлеб.

– Корка у него что надо. И тот яично-заварной пирог, что стоял у тебя в холодильнике в среду, – тоже домашний?

– Ага.

Она берёт заранее приготовленную миску с яичными белками и высыпает содержимое в кастрюлю.

– Что за суп варишь?

– Чечевичный с беконом и рублеными белками варёных яиц.

– Запах мне нравится. И от супа, и от тебя.

Подняв с прилавка полупустую винную бутылку и наливая, она говорит:

– В конце – несколько унций лучшего, что есть в Напе.

– Главное блюдо в духовке тоже пахнет великолепно.

– Свиная вырезка с печёным картофелем.

– Ты, дорогуша, подарок два в одном. И на кухне, и в спальне – умеешь и накормить меня, и выжать досуха.

Он подталкивает её, чтобы понять, уступают ли её озлобление и горечь хоть немного месту покорности или даже той безжизненной апатии, в которую жертва может укрыться, когда от какого-либо ужаса уже нет надежды спастись. Опасность есть и в чрезмерном упрямстве, и в чрезмерной уступчивости. Ей надо выглядеть так, будто она отступает от надежды, но ещё не стоит на пороге немедленной капитуляции, – достаточно возмущённой, чтобы хотеть его оскорбить, и достаточно испуганной, чтобы бояться спровоцировать его на нападение.

Доливая бутылку, она почти до краёв наполняет бокал.

– Ну что ж, шериф, чтобы насытить тебя, может, и час нужен, а вот чтобы выжать, подозреваю, не понадобится и минуты.

На этот раз Дикон не говорит, считает ли он её ответ забавным, оскорбительным или и тем и другим.

– Ты сейчас сама себе налила два бокала в один. Если выдуешь и это, получится уже четыре. Не распускайся.

Каберне, которое она налила из стоящей возле плиты уже пустой бутылки, на самом деле – виноградный сок. Не рискуя изображать пьяную речь, которая могла бы прозвучать неубедительно, она выбирает угрюмую дерзость – такую, которая наверняка покажется ему детской и хорошо согласуется с его убеждением, будто женщины – низшие существа, порабощённые своими чувствами.

– Может, лучший способ это пережить – вообще без сознания.

– Мне и самому иногда так больше нравится, – говорит он. – Для первого раза особенно. Не надо слушать, какую ты могла бы нести идиотскую чушь, не придётся всё время велеть тебе заткнуться. Я смогу лучше сосредоточиться на самом товаре, на всех его качествах. А когда проснёшься, всё окажется достаточно не таким, чтобы тебе показалось, будто в одну ночь у нас первый раз случился дважды. Только не раскисай. Если тебя вырвет до того, как отключишься, я заставлю тебя это сожрать, когда очнёшься.

Он – мерзость. Ненависть – слишком слабое слово для того чувства, которое он вызывает. Она подавляет любые признаки отвращения, стараясь выглядеть женщиной, ослабленной страхом и скорбящей по свободе, которую неизбежно потеряет, если он к ней переедет. Она держит бокал обеими руками, подносит его ко рту с дрожью, позволяя стеклу застучать о зубы, и только потом пьёт. До того, чтобы изображать ужас и пролить струйку по подбородку, она не доходит: она уверена, что белое платье ей ещё понадобится в будущем по тому или иному случаю, и не хочет покупать новое.

– Иди сядь, – говорит он.

– Мне и здесь нормально.

– Иди сядь и будь со мной собой.

– А какая я сейчас, по-твоему, если не сама собой?

– Изображаешь недотрогу.

– Я такая, какая есть.

– Нет, не такая.

– Ещё увидишь.

– Иди сядь. Расскажи, как у тебя день прошёл.

– Суп почти готов.

– Он томится. Не пригорит.

– Я не хочу…

– Я знаю, чего ты не хочешь. Как тебе кажется, не хочешь. Что делаешь вид, будто не хочешь. Иди сядь.

– Я имею в виду, не хочу, чтобы всё пошло наперекосяк. Ужин. Не хочу, чтобы ты разозлился.

– Ты не хочешь, чтобы я разозлился.

– Да.

– Это для тебя что-то новенькое, дорогуша.

– Я имею в виду – в ярость. Не хочу, чтобы ты впал в ярость. Я стараюсь ради этого ужина. Правда стараюсь. Пытаюсь… смириться с тем, что случилось, с тем, что есть. Это нелегко.

– Это может быть легко.

– Ну, а не получается.

Он пробует вино.

– А как ты себе представляешь меня, когда я очень зол?

– Не знаю.

– Но какие-то мысли у тебя на этот счёт наверняка есть.

– Есть, но я не хочу об этом думать.

Она отпивает своё фальшивое каберне.

– Я никогда не злился на Таню, на жену, – только раздражался из-за бесконечного нытья насчёт ребёнка. Я не очень-то злюсь, дорогуша. Я просто делаю то, что надо сделать.

Она ставит бокал на столешницу.

– Я подам суп. Ты хочешь узнать, как у меня день прошёл, – тогда я расскажу за супом, когда сядем.

На столешнице стоят две глубокие миски, одна вложена в другую. Пока Дикон наблюдает за ней, она ставит их рядом и разливает половником суп из кастрюли, пока обе миски не наполняются. Его порцию относит к столу, потом приносит свою и садится.

– А вино? – говорит он, потому что она оставила свой бокал у плиты.

– У меня голова кружится. И немного мутит.

– Что я тебе говорил?

– Знаю.

– Никогда больше не хочу видеть, чтобы ты так его в себя вливала.

– Два бокала – мой предел. Больше я никогда не пью. До сегодняшнего дня.

– Надеюсь, это правда. С этого дня так и будет. Я за этим прослежу. Ешь суп. Полегчает.

Она берёт ложку, но только смотрит в миску.

– Здесь молятся перед едой? – спрашивает он.

– В основном да.

– Просто ешь. Скажи: «Спасибо, Нэш», – и просто ешь.

Вида его не благодарит, но есть начинает.

Минуту или около того он наблюдает за ней, потом берётся за свой суп: ведь он видел, как обе миски наполнялись из одной кастрюли.

– Восхитительно, девочка. И с остринкой.

– Чуть-чуть халапеньо, – говорит она; это она добавила для того, чтобы объяснить, почему у него уже со второй ложки начнёт гореть язык и горло.

– Столько вкуса.

– Семь разных трав плюс бекон, – говорит она; всё это она использовала не только для того, чтобы обогатить вкус чечевицы, но и чтобы замаскировать слабый привкус главного ингредиента, если он вдруг к нему чувствителен.

– Я бы и вторую миску такого съел.

– Здесь много.

– С хлебом вообще отлично идёт.

– Не забудь, после этого ещё свиная вырезка.

– Аппетиты у меня большие, дорогуша. Ты ещё узнаешь, насколько большие.

Примерно через три минуты Нэш Дикон, чьи манеры за столом трудно назвать утончёнными, уже съел почти весь свой суп. В данном случае его прожорливость очень кстати, потому что симптомы отравления аконитом могут стать крайними уже через две минуты и никогда не проявляются позже чем через десять.

– Ты когда-нибудь слышал о месте под названием Дымящаяся река? – спрашивает она.

– Не здесь.

– А слова «две луны, дух солнца» тебе о чём-нибудь говорят?

Ложка со стуком падает в миску, и он резко выпрямляется; глаза у него широко распахнуты от шока, хотя на её вопрос он никак не реагирует. Жар, который он приписал халапеньо, внезапно сменился онемением языка, горла и лица. Когда он говорит: «Что… это… ты… мне… сделала», – речь у него не только бессвязная, но и смазанная. Зрение у него, должно быть, уже вдруг помутнело. Кожу почти по всему телу покалывает.

Когда Вида встаёт, Дикон рывком пытается подняться, опрокидывает стул и падает на пол.

Она обходит стол, выдёргивает из-под того, что осталось от буханки, толстую, в дюйм, разделочную доску и становится над шерифом, пока тот шарит под спортивным пиджаком – так, будто пришёл вручать повестку, но забыл, в каком кармане у него уведомление о выселении. Она предполагает, что у него пистолет либо в плечевой кобуре, либо на поясе, – оказывается, на поясе. Пока Дикон выдёргивает оружие из кобуры, Вида с размаху рубит ребром доски по его запястью. Он роняет пистолет. Она отбрасывает доску и хватает оружие, решив, что на этот раз всё не будет висеть на волоске, как в столкновении с Белденом Бидом.

Лицо Дикона, залитое потом, стало бледным, как сырая глина, вылепленная и иссечённая яростью, которая теперь уже не выражение, а откровение того изуродованного сознания, которое его простые черты больше не в силах скрывать. Она отворачивается от него, когда его рвёт, и выходит из кухни.

36

Третья могила

В библиотеке Вида ставит на проигрыватель фортепианный концерт Моцарта K. 488 и делает звук чуть громче обычного, используя эту дивную музыку, чтобы заглушить шум, с которым Дикон бьётся и хрипит на кухне. Шериф – высокий, мускулистый мужчина, способный изрядно шуметь в предсмертных судорогах.

Аконит западный, который ещё называют «волкобоем», ядовит не меньше любого смертельного растения. Особенно ядовиты корни и листья. Тем утром она собрала его на высокогорном лугу, где во вторник набила мешки своим любимым грибом, Morchella conica. Природа даёт оружие с той же готовностью, что и пропитание.

Аконитин и аконин – яды, содержащиеся в аконите. Поскольку эти вещества могут впитаться через кожу и убить, пока Вида дробила растения, а потом настаивала их, на ней были нитриловые перчатки и защитный щиток для лица. Процеженная через муслин, получившаяся прозрачная жидкость обеспечила бы шерифу Дикону быструю кару. Однако, чтобы усилить действие, Вида уварила настой до жидковатого сиропа, сконцентрировав нездоровые химические вещества.

Чтобы аконит дал по-настоящему удовлетворительный результат, может потребоваться от десяти минут до нескольких часов. Вида же стремилась к тому, чтобы её нежеланный жених умер в разумный срок – и из милосердия, и ради того, чтобы поскорее приступить к работе, которая её ждёт.

Глубокие белые миски были сложены одна в другую, и на дне нижней миски оставался примерно дюйм уваренного настоя. Даже если бы шериф подошёл к плите в тот момент, когда она разъединяла миски, он, скорее всего, не заметил бы лужицу прозрачной жидкости в одной из них, прежде чем Вида налила туда чечевицу. К тому же его подозрения рассеялись, когда она выпила вино, которое он поменял местами с её бокалом, да и не было ничего тревожного в том, что ей подали суп из той же кастрюли, из которой она наливала себе.

Зрение у него помутнеет и начнёт меркнуть. Медленно подкрадывающийся паралич дыхательной системы, падающее кровяное давление и слабеющий пульс лишат его сил. Когда температура тела начнёт снижаться, ему покажется, будто по жилам у него течёт не кровь, а ледяная вода, и он начнёт неудержимо дрожать. Паралич сердечной мышцы станет конечной причиной смерти.

Восемнадцать лет назад провидица с вороньими волосами сказала: Ты станешь поборницей мира природы и всей его красоты. Если именно в это и превращается Вида, значит, от неё потребуется делать трудные вещи. Пожалуй, удивляться тут нечему. Сама Природа столь же сурова, сколь и прекрасна, с окровавленными клыками и когтями.

Вида ждёт пятнадцать минут, прежде чем вернуться на кухню. Нэш Дикон мёртв – и оставил после себя изрядный беспорядок.

Она переворачивает его лицом вниз и, не без усилия, стаскивает с него пиджак, чтобы обыскать карманы.

В тот день, восемь месяцев назад, намереваясь убить, Белден Бид не взял с собой телефон, потому что его транспондер мог бы дать улику, указывающую на его присутствие на месте преступления. Нэш Дикон оказался не настолько осмотрителен, хотя телефон, который Вида достаёт из внутреннего кармана его пиджака, явно не тот, что привязан к нему через счёт у оператора связи, а дешёвый одноразовый аппарат для особых случаев. Наверняка он купил его не по кредитной карте и не у продавца, который мог бы его знать. Следовательно, никто не станет отслеживать его сигнал в поисках шерифа Дикона, когда тот пропадёт. И всё же она разобьёт телефон молотком, прежде чем похоронить его вместе с этим беззаконным стражем закона.

Она заворачивает труп в малярный брезент и запечатывает этот саван клейкой лентой. Потом убирает то, что осталось от беспорядка.

Небо темнеет – от синевы к пурпуру, а потом к черноте, – и звёзды рождаются вновь, как рождались каждую ночь на протяжении миллиардов лет, и поднимается луна, как поднималась уже несколько меньшие миллиарды лет, и вторую ночь за восемь месяцев настойчивое рычание экскаватора разносится над лугом и затухает в лесу, глушащем звуки.

За долгие часы работы, пока Вида управляет машиной с поднятого водительского сиденья, комары рыщут в темноте в поисках крови, но ни один не садится на её открытую кожу; за всю её жизнь её ни разу не укусил ни один комар. Не вьются вокруг неё и ночные мотыльки, не донимают её и дневные мухи. Её никогда не жалила пчела и не кусал паук. В какой-то момент появляется призрачное присутствие – так далеко, что свет экскаватора не позволил бы распознать его наверняка: бледная, текучая форма у самой земли, словно смирившийся дух, обречённый ползком обходить владения, где ему назначено являться. Вида думает, что это Азраил, белая пума, которая вела себя куда смелее в тот день, когда в гости приезжала Анна Лагаре, дочь гробовщика. Если большая кошка явилась как знамение грядущей смерти, она не задерживается, чтобы внушить Виде весь ужас своего послания, а Вида не боится ни Азраил, ни того, что, по слухам, предвещает её появление. Она смотрит, как она растекается во тьме, и продолжает копать могилу для этого человека и его Trans Am. Позже, когда она уже в яме и длинной сочленённой стрелой экскаватора выбрасывает наружу землю, она вспоминает россыпной прииск, где Природа веками откладывала красоту и сокровища. В этом наспех устроенном россыпном прииске, созданном Видой, не ждёт ничего прекрасного и ценного, но если восемнадцать лет назад провидица не ошиблась насчёт её предназначения и судьбы, то и это тоже – необходимая работа Природы.