Текст книги "Лес заблудших душ (ЛП)"
Автор книги: Дин Рей Кунц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)
6
Коробка
Это дом, в котором две жизни были прожиты так хорошо, с такой любовью и в таком духе покоя, что Виду здесь никогда не одолевает одиночество. Её ушедший дядя существует не только в её памяти, но словно бы и по-прежнему живёт в каждой комнате – в воспоминаниях, ярких, как явления.
Даже когда, как сейчас, она находится на россыпном прииске, дом не кажется пустым. Если бы вор вломился сюда, будучи уверенным, что жильё оставлено без присмотра, он, возможно, сделал бы шаг за порог, остановился, убедился, что ошибся, и отступил бы, не желая рисковать встречей.
Это не значит, что в доме водятся призраки, потому что это не так. До сих пор в этих стенах умер только Огден – мирно, во сне. Как бы сильно он ни любил этот мир, жил он в ожидании другого и не был из тех, кто станет цепляться за это место – ни из тоскливой привязанности, ни из страха.
И всё же годы, богатые любовью, смехом, состраданием и добротой, способны наполнить дом странной аурой собственной жизни, звучным отголоском, который обращается не к слуху, а к сердцу. Есть особые места и вещи, к которым тянутся люди с тонкой душевной организацией.
Запечатанная в ярко-жёлтую подарочную фольгу и ни разу не открытая, коробка хранится на верхней полке платяного шкафа в спальне с тех пор, как незадолго до своего двадцать восьмого дня рождения Вида получила её, – вот уже много месяцев. Время от времени она снимает её с полки и гадает, что внутри. Она не вскрывает упаковку, потому что тихий, едва слышный голос говорит ей, что одного желания узнать недостаточно. Нужно дождаться, пока она почувствует острую необходимость узнать, – тогда содержимое будет значить для неё больше. Даже когда этот голос ставит её в тупик, она уже научилась к нему прислушиваться.
Коробка, шкаф, дом ждут её возвращения.
7
Первая могила
Поздним вечером, когда Вида возвращается с россыпного прииска, ветер дует с востока, и на нём до неё доносится слабый запах марихуаны. Солнце застыло на самых высоких пиках западных гор, и его свет падает через луг под таким углом, что линзы бинокля должны вспыхивать оранжевым, однако Вида даже не утруждает себя тем, чтобы оглядеть восточную кромку леса в поисках дозорного.
Он не станет наблюдать вечно. Когда ему надоест наблюдать, он явится к ней – с какой бы целью ни пришёл. И только тогда она нарушит свой распорядок и потратит время, необходимое, чтобы с ним разобраться.
Она идёт не прямо к дому, а сперва сворачивает на тропу памяти.
Хотя у неё есть самоходная газонокосилка, она никогда не выкашивает весь этот широкий луг. По мере надобности она подстригает траву в радиусе тридцати футов вокруг дома, прокладывает дорожку к середине луга и выкашивает восьмифутовое пространство вокруг надгробия, на котором высечено имя её дяди.
В этом округе по-прежнему разрешено, при определённых обстоятельствах и за соответствующую плату, хоронить умерших на частной земле. Могилу она выкопала дядиным экскаватором-погрузчиком – тем самым, которым он за два года до приезда Виды сюда вырыл яму под новый септик и управлять которым научил её, когда ей исполнилось шестнадцать, чтобы, когда придёт срок, она могла приготовить ему место упокоения. Похоронное бюро доставило гроб на участок и опустило его в могилу.
Кроме имени, на сером граните высечена лишь одна строка, которую он выбрал сам: Я СКАЗАЛ СВОЕЙ ДУШЕ: БУДЬ НЕПОДВИЖНА И ДАЙ ТЬМЕ НИСПАСТЬ НА ТЕБЯ.
Из кармана куртки она достаёт маленький мешочек на шнурке из нежнейшего хлопка; в нём лежит то, что она сегодня намыла на россыпном прииске.
– Сегодня была хорошая добыча, дядя. Когда закончила, я разровняла раскоп, засыпала его и загладила так, чтобы он не выглядел раной на теле земли. Как ты меня учил. Приходила олениха с оленёнком. Малыш был – сплошные ноги и любопытство, но мать держала его на расстоянии. А ещё я удивилась, увидев оленя – рога у него только отрастали, бархатистые. Надеюсь, это был отец оленёнка. Приятно думать, что он сошёлся с оленихой надолго, а не на один сезон. Как бы то ни было, камни я обработаю по твоим меркам. За последние десять лет я не потеряла ни одного клиента. Некоторые клянутся, что ты, должно быть, всё ещё жив и по-прежнему за работой. Что ж, в каком-то смысле так и есть.
В этот майский понедельник, когда солнце скрывается из виду, западные горы венчает сердоликово-красный свет. Темнеющее восточное небо – сапфирово-синее, усыпанное алмазами.
8
Опасность видеть и быть
В библиотеке по-прежнему стоит второе кресло, с подставкой для ног, и та самая кровать, на которой Вида спала тринадцать лет. Она читает в кресле и иногда днём дремлет на узкой кровати, окружённая частоколом книг.
Ночью она спит в спальне, которую прежде занимал её дядя. Она переделала её под свой вкус, который в целом совпадает с его вкусом, только выражен сильнее. На одной из стен висит натянутое на раму яркое одеяло Pendleton. Ковёр навахо согревает её босые ступни, когда пол из вощёного бетона холоден. Расписной трастеро хранит все нужные ей джинсы и рубашки, а также два её платья.
Прежде чем уйти в ванную и принять душ, она подходит к окну спальни и отдёргивает полотнища белой полупрозрачной занавески, слегка расшитой белыми нитками в виде бабочек и отделанной по краю жёлтой лентой. Она снимает москитную сетку, прислоняет её к стене и распахивает створки окна до упора. Немного вечернего воздуха освежит комнату, но окно она открывает потому, что чутьём ждёт: Лупо придёт.
Горячий душ успокаивает мышцы, которые она натрудила на россыпном прииске. Смывая с волос шампунь, она вновь и вновь мысленно поворачивает один из сегодняшних камней – хризоберилл цвета сливочной ириски, вдвое больше её большого пальца. Даже в необработанном виде она различает в нём, как ей кажется, редкостный чатоянс – так называемый «эффект кошачьего глаза». Если она обработает камень как надо, сохранив при этом как можно больше каратного веса, он будет стоить очень дорого. Но важнее другое: он будет прекрасен.
Она вспоминает разговор с дядей за два года до его смерти, когда ей было шестнадцать. Говорил он обычно просто и прямо, но иногда всё же искал слова, которыми можно было бы определить – пусть и не объяснить – нечто невыразимое.
* * *
В одно из воскресений того позднего июля, вымыв, вытерев и убрав после ужина посуду, они сидят в креслах-качалках на веранде и пьют кофе с Baileys. Солнце разливает над лугом золотистую дымку, бабочки, устало трепеща крыльями, кружат над травой в поисках отдыха после дня, а тени всё дальше текут на восток.
– Теперь, когда мне почти восемьдесят четыре, я уже не боюсь говорить вещи, из-за которых могу показаться глупцом.
– Ты меньше всего на свете похож на глупца, дядя.
– Раз уж я человек, значит, я как раз ближе всего к этому. Я и есть это самое. И наконец-то я с этим примирился.
– Ну и какую же глупость ты хочешь мне сказать?
– Всё началось, когда тебе было лет десять или одиннадцать. С тех пор в каждой вылазке ты находишь больше драгоценных камней, и лучших, чем я.
– Уверена, это не так.
– Нет, так.
– Даже если так, не понимаю, почему это должно выставлять тебя глупцом.
– Это только подводка к тому, что покажется тебе нелепым, когда я это скажу. Тебя тянет к красоте так же неотвратимо, как колибри тянет к нектару.
– А кого не тянет к красоте? Всех тянет.
– Нет. Тебя тянет не так, как других. Ты видишь красоту там, где другие её никогда не увидят. И видишь её чем-то иным, не глазами.
– Ну вот, мы уже совсем въехали в зону нелепости. Может, я её носом вижу?
– На россыпном прииске, когда перед глазами один только наносный грунт, ты всегда выбираешь самый щедрый квадратный метр для раскопа.
– Я всё равно говорю: не всегда.
– Всегда, милая. Всегда, всегда. Часто, найдя замечательные камни в шести-восьми дюймах от поверхности, ты дальше не копаешь, хотя любой другой копал бы.
– По-моему, слово для этого – «лень».
– Нет. Ты переходишь на другой квадратный метр и продолжаешь работать. За последний год я несколько раз, не говоря тебе ни слова, приходил на следующий день и копал глубже там, где остановилась ты. И ни разу не нашёл ни одного камня. Каким-то образом ты знала, что там больше ничего нет.
– Ох, дядя Огден, ну правда, я же не какая-нибудь ясновидящая гадалка по самоцветам.
– Я и не говорил, что ты ясновидящая. Ничего столь бульварно-фантастического. Ты что-то другое, чему просто нет названия. Во всяком случае, я такого слова не знаю. И дело не только в самоцветах. Есть и другое. Например, полевые цветы.
– Какие ещё полевые цветы?
– Любые. Когда луг весь в цвету, ты носишься по нему с ножницами, срезая то одно, то другое, будто совсем без разбора, – а в букете каждый цветок оказывается на своём месте, безупречный.
– Нет уж, это работа Природы, а не моя.
– Я и сам выходил нарвать себе букет, очень стараясь, но когда сравнивал его с твоим, выходило жалкое зрелище. Краски беднее. Где-то лепестки в пятнах, где-то их недостаёт.
– Ну так ты ведь у меня почётный папа. Вот тебе и хочется верить, что я особенная.
– А ты на себя в зеркало смотрела, милая? Ты особенная, думаешь ты так или нет.
– Нет! Я не особенная. Я просто я. Понял? Так что давай больше об этом не говорить, – произносит она твёрдо, пусть и не резко.
После паузы он спрашивает:
– Ты в порядке?
Она не сразу может ответить. Отпивает кофе и чувствует, как трудно его проглотить.
– Я не хотела на тебя срываться, – говорит она, и голос у неё ломается, а ей это совсем не нравится.
– Да пустяки. До крови ты не дошла. Если именно этого добивалась, попозже достанем мои напильники и наточим тебе зубы, – говорит он.
Трудно сердиться на этого доброго человека. Да она и не сердится. Её встряхнула давняя, так и не изжитая скорбь, а ещё – внезапное осознание опасения, которое выросло из этой скорби.
Немного погодя, когда она убеждается, что снова владеет собой, она продолжает:
– Все говорили, что моя мама была особенная – умная, смешливая, очень красивая, – но я её никогда не знала. Мой папа был героем, но пробыл со мной так недолго. И то, что у меня от него осталось, – всё меркнет... меркнет. В этом мире не стоит быть особенной, дядя. Наоборот, это опасно. Я хочу только нашей тихой жизни. Нашей работы, луга, леса – и тебя.
– Тогда я проживу ещё восемьдесят четыре года.
– Хорошо, – говорит она.
Днями позже, когда дядя возвращается к этому разговору, Вида понимает: цель его была не только в том, чтобы с любовью поддержать её похвалой, но и в том, чтобы предостеречь – девушке с особыми качествами следует жить полной жизнью, но осторожно, в этом мире зависти, звериной похоти и жестокого обмана. То смутное опасение, которое жило в ней с тех пор, как она осиротела, не было иррациональным; Огден разделял его, и в этом был здравый смысл.
С десяти лет она ведёт дневник. Среди многого прочего она записывает в него и эти разговоры с дядей – настолько точно, насколько способна.
* * *
К тому времени, как Вида заканчивает душ, сушит волосы и одевается, Лупо так и не приходит. Она закрывает распашное окно и снова занавешивает стёкла вышитой занавеской.
В библиотеке она выбирает пластинку из своей коллекции и кладёт её на проигрыватель. Из колонок во всех комнатах льётся Четвёртый концерт для фортепиано с оркестром Бетховена, соль мажор, op. 58; за роялем – Глен Гульд, с ним Балтиморский симфонический оркестр.
Над проигрывателем висит карандашный портрет её дяди в молодости, выполненный с поразительной тщательностью. В правом нижнем углу, вместо подписи художника, – маленькое стилизованное изображение оленя, точнее, оленёнка. Хотя Вида прожила рядом с этим портретом все эти годы, порой, глядя на него, она вспоминает то, что нашла на его обороте после смерти Огдена, и память об этом трогает её до глубины души.
Прежде чем начать готовить ужин, она открывает окно на кухне. Занавески здесь нет, а плиссированная штора поднята.
Если Лупо не придёт и сегодня вечером, Вида тревожиться не станет. Он живёт сразу в двух мирах с совершенной естественностью, и временами она почти убеждена, что он бессмертен.
9
Лёжа в темноте
Убрав со стола, Вида садится в библиотеке читать «Моби-Дика». В уюте корабля, убив левиафана, Стабб при свете лампы на китовом жире ест ломоть китового мяса. Тем временем снаружи обезумевшие акулы набрасываются на тушу и, в свою очередь, подвергаются нападению гарпунёров. Кита поднимают, чтобы снять с него ворвань, а его гниющая голова, составляющая треть всей длины туши, свисает за борт, пока её ценный внутренний жир не вычерпают вёдрами. Всё это изображено так живо, что ужас автора – рождённый человеческой надменностью, алчностью и жестокостью – можно вынести лишь тридцать страниц подряд. Роман Виде не нравится, но в нём звучит предостережение, сродни тому, которое когда-то дал ей дядя. Чтобы возместить мрак этой прозы, она ставит Кларнетовый концерт Моцарта, K. 622, – ради золотого света, который льётся из его экстатического звучания.
Перед тем как лечь спать, она закрывает на кухне окно и опускает плиссированную штору. Пока она спит, Лупо никогда не приходит.
Возможно, её интуитивное ожидание гостя было вызвано не им, а наблюдателем в лесу.
Лёжа в темноте, устроив голову на подушке, она завершает день одними и теми же словами, которыми завершала каждый день вот уже много лет.
– Жизнь моя проходит, как тень. Ещё немного – и всё свершится.
Она засыпает, когда последнее слово ещё слетает с её губ.
10
Дары природы
Во вторник утром Вида встаёт в бодром расположении духа, с предвкушением и готовностью к делу. День сегодня как нельзя лучше подходит для предварительной оценки самоцветов и для поисков даров поля и леса. Летом это будут ежевика, дикая земляника и многие разновидности грибов. Сейчас, весной, ей остаётся только грибная охота.
После завтрака она проводит час в мастерской, рассматривая в лупу самоцветы, найденные накануне. Из восемнадцати сапфиров пятнадцать – зелёных или жёлтых оттенков, настолько мелкие, что почти не поддаются огранке или вовсе её не допускают. Лучше всего использовать их для украшения декоративных вещей или для недорогих многорядных ожерелий, называемых ривьерами; у неё есть клиент, который покупает такие камни фунтами. Оставшиеся три – синие и многообещающие, но перед огранкой требуют изучения.
Когда она складывает все сапфиры в галтовочно-полировальную машину, приятную тишину комнаты сменяют столь же успокаивающие гул, плеск и приглушённое постукивание маленького аппарата.
Помимо крупного камня цвета сливочной ириски, есть ещё три хризоберилла поменьше – их можно было бы назвать канареечно-жёлтыми. В необработанном виде ничто в них не обещает ни ориентированных включений, которые дали бы эффект кошачьего глаза, ни наклонных волокон, создающих астеризм и превращающих камень в особенно ценный звёздчатый кабошон. Она откладывает их для дальнейшего изучения.
Когда она отправляется на грибную охоту, то берёт с собой баллончик со спреем от медведей в поясной кобуре, хотя медведя не ждёт.
Оружия она не носит никогда, потому что в этом мире нет ничего, во что она могла бы вообразить себя стреляющей. У её дяди были винтовка, дробовик и пистолет. Он настоял, чтобы она научилась обращаться со всем этим оружием, и из уважения к нему она прошла обучение. После его смерти они лежат в защёлкнутых чехлах на высокой полке над запасами еды в подвале. Она достаёт их оттуда лишь изредка – и всегда потому, что они пробуждают добрые воспоминания об Огдене.
Она даже не пытается обозреть восточный лес, где до сих пор скрывался наблюдатель. Пока он сам не покажется, её интерес к нему по большей части исчерпан.
Она пересекает луг, подходит к северной кромке леса и входит под деревья. Низкое бруу-у-у сизых голубей сменяется гудящим свистом крыльев, когда стайки, вспугнутые её приближением, взмывают в воздух и без малейшего усилия проскальзывают сквозь лабиринт сучьев и ветвей, сквозь наслоения тени и вторжения солнечного света.
Травянистая поляна, которую она ищет, находится в полумиле от дома и меньше её собственного луга, но сокровище, за которым она пришла, ближе к дому не найти. Morchella conica обычны весной и относятся к числу самых вкусных грибов. В сезон она приходит сюда каждые несколько дней, чтобы собирать лучшие экземпляры, созревающие с поразительной быстротой. Лучше всего они, когда ещё не выросли окончательно.
У этих грибов высокие светло-коричневые шляпки с пересекающимися продольными и поперечными рёбрами. Она срезает их у основания ножки и складывает в коричневые бумажные пакеты, которые покупает для этой цели коробками; летом и в начале осени придёт пора собирать и другие съедобные грибы.
В 1953 году, через год после того, как Огден вернулся с Корейской войны, друг-индеец, шайенн, среди прочего научил его разбираться в грибах и собирать их с благодарностью к Природе. Сам этот друг – по собственному убеждению, а не по какому-либо племенному обычаю, – не хотел нарушать землю, отнимая у неё драгоценности, но именно он привёл Огдена к россыпному прииску и тем самым подарил ему будущее.
Пока Вида работает, высоко над ней по кругу скользит ястреб. Внезапно он камнем падает на поляну, ярдах в десяти от неё. Добыча – возможно, полевая мышь – живёт ещё ровно столько, чтобы жалобно пискнуть, когда хищник отрывает её от земли; умирает она уже в воздухе. Как и Вида, ястреб вышел на охоту, и хотя мышь ей жаль, она не предъявляет птице никаких обвинений.
Вернувшись домой с тремя полными пакетами, она очищает сморчки и часть откладывает к ужину. Остальные погружает в особый уксус с тонким травяным букетом; потом закупоривает их в трёх стеклянных банках, которые будут храниться в подвале.
После лёгкого обеда – салата и куриной грудки – когда она убирает вымытую посуду и приборы, до неё доносится звук подъезжающей машины. Гости бывают здесь редко; в последнее время она не приглашает никого.
Что бы сейчас ни произошло, внезапного насилия не будет. Если бы таково было намерение наблюдателя, он не стал бы три дня подряд следить за ней, прежде чем перейти к делу.
11
Он не ведает, кто она
Когда Вида выходит на переднюю веранду, старый Pontiac Trans Am – конца 1980-х – останавливается, взметнув за собой густой шлейф пыли, который тут же начинает оседать. Тяжёлая пульсация работающего вхолостую двигателя смолкает, и наступившая вслед за этим тишина, хотя и всего лишь та же самая тишина, что была прежде, кажется уже почти похоронной. Водитель выходит из машины и закрывает дверцу. Выбравшись наружу, он держит в руке ковбойскую шляпу, но, прежде чем подойти, делает паузу, чтобы водрузить её на голову точно так, как ему нужно.
Вида видела бессчётное множество таких шляп, но не может сказать, Stetson это, Resistol или изделие какой-нибудь менее известной фирмы, потому что подобные вещи её не интересуют. Судя по той точности, с какой её гость надевает шляпу и поправляет её, а также по тому, как он держится – с едва заметной развязной самоуверенностью, – Вида решает, что перед ней человек тщеславный и расчётливый, возможно нарцисс.
Будь она игроком, поставила бы сто долларов против десяти центов, что это и есть тот самый наблюдатель в лесу, который наконец-то вышел из тени, чтобы привести в действие план, на разработку которого потратил столько времени.
Лет тридцати с чем-то, высокий, сухощавый, но мускулистый, он в коричневых кожаных сапогах, хорошо сидящих хаки и светло-коричневой рубашке. Нашивка ведомства на правом рукаве и значок с именной планкой там, где в ином случае был бы нагрудный карман, Виду не удивляют. Её вообще мало что удивляет.
Он останавливается у подножия ступенек веранды.
– Мэм, я помощник шерифа округа, Нэш Дикон. Мне нужно с вами поговорить.
Он не красив и не уродлив – просто настолько неприметен, что опознала бы его при любых обстоятельствах разве что мать, да ещё, может быть, жена, если она у него есть. Ничего запоминающегося в нём нет, кроме тёмно-карих глаз, в которых Вида видит хищную алчность, сродни той, что, быть может, увидела полевая мышь, если успела встретиться взглядом с хищником, который схватил её на лугу, когда Вида собирала грибы.
– Для патрульной машины у вас очень необычный автомобиль, – говорит она.
– Моя личная машина. Я помощник шерифа, но приехал не как помощник шерифа.
– Форма говорит об обратном.
– Я только что со смены. Переодеться не успел.
– Кроме формы, у вас найдётся какое-нибудь удостоверение?
Он поднимается на одну ступеньку, раскрывает бумажник с удостоверением и протягивает его ей. Насколько она может судить, документ настоящий, с фотографией. Настоящий и лёгкий запах марихуаны.
– О чём речь? – спрашивает она.
– Лучше бы нам присесть ненадолго и поговорить.
– Насколько я помню, разговаривая с представителем закона, я имею право на присутствие адвоката.
– Как я уже сказал, мэм, я здесь не в этом качестве. И предпочёл бы, чтобы так и было.
– Предпочли бы. И всё же представились вы именно так.
Он легко обижается на её настороженный ответ на его неформальную, но вполне ощутимую демонстрацию власти, однако профессиональной выдержки у него хватает, чтобы проглотить раздражение.
– Простите, если я не с того начал.
Ей нужно выслушать его и понять его игру не меньше, чем ему – высказать всё, зачем он приехал, поэтому она отступает от ступенек.
Хотя её любимого дяди уже десять лет нет в живых, на веранде по-прежнему стоят два кресла-качалки, а между ними – маленький столик.
Дикон – всего лишь второй человек за целое десятилетие, который садится в кресло Огдена. Это скорее вторжение, чем осквернение, но Вида замечает, что стискивает зубы.
Почти минуту они сидят молча, глядя на луг, где над самыми травинками беспрестанно вьются мошки. От дяди Вида научилась пользоваться молчанием как инструментом: оно побуждает других обдумать только что сказанное или даёт им шанс взять назад ошибку, которую не следовало облекать в слова. Помощник шерифа, напротив, использует молчание так, будто это тиски, которыми можно вогнать собеседника в состояние дискомфорта.
Когда с Видой это не срабатывает, первым заговаривает Дикон.
– Сколько акров в этом вашем ранчо?
– Никогда не думала об этом месте как о «ранчо». Это было убежище моего дяди, а теперь – моё.
– Восемьдесят акров.
– Если вы знали, зачем спрашивали?
– Почти со всех сторон участок окружён федеральной землёй. Место одинокое, как ни посмотри.
– Не одинокое, – поправляет она. – Мирное.
– Люди удивляются, зачем такой молодой женщине, как вы, прятаться здесь от всех.
– Разве я прячусь? От вас, как видите, не спряталась. И что это за люди такие, которым приходят в голову подобные мысли?
– Жители городка.
– До городка двадцать миль. Я бываю там раз в месяц. И что же, они прямо одержимы мною? До чего ж они, должно быть, изголодались по сплетням.
Откинувшись в кресле, Вида начинает медленно покачиваться, но Дикон сидит прямо и неподвижно.
– Они понимают, почему мужчина вроде него, вроде Огдена, жил так, как жил. Но вы...
– Мужчина вроде него? – перебивает она. – И что именно, по их мнению, они в нём понимали?
Теперь она смотрит прямо на Дикона, и он это чувствует. Он переводит взгляд с луга на неё.
– Корея. Война. Он вернулся другим – весь на нервах, нелюдимый.
– Мой дядя был добрым, общительным и куда более компанейским, чем большинство людей. Он не страдал посттравматическим стрессовым расстройством.
– Если вы так говорите. Рад это слышать.
– Мой дядя ещё и дураков не терпел. По его мнению, их в мире слишком много – и все они будто одержимы желанием сделать других такими же несчастными, как сами. Слишком много – и с каждым годом всё больше.
Помощник шерифа пытается примирительно смягчить тон.
– Не забывайте, кем я работаю. Я это знаю слишком хорошо.
– Если вы так говорите, – отвечает она. – Рада это слышать. Своей службой мой дядя заслужил право на мир и счастье. И нашёл их здесь. Вот и всё.
Теперь молчание Дикона, похоже, служит уже иной цели, словно он мысленно ищет новый подход, который смягчил бы нанесённую ей обиду и уменьшил неприязнь, которую он сам же на себя навлёк.
На это он не способен и потому прибегает к властному тону и скрытой угрозе.
– Мы оба знаем, зачем я сюда приехал.
Она улыбается, потому что меньше всего на свете он ожидает от неё улыбки.
– Если вы не по официальному делу, можно мне называть вас Нэш? Хорошо. Нэш, вы, похоже, принимаете меня то ли за телепатку, то ли за преступного гения с выдающимся даром обмана. Я рада, что вы знаете, зачем приехали, но я и правда ничего не понимаю.
Ещё мгновение назад он безуспешно искал способ её умиротворить. Теперь же на её улыбку и на уступку, которую она сделала, перейдя на его имя, он реагирует извращённо. Его бог – власть, и у него не хватает ни великодушия, ни внутренней свободы, чтобы построить отношения приятнее тех, что он сам же задал, приехав на грохочущем, форсированном Pontiac Trans Am и заявив, что ему нужно с ней поговорить. Прежде холодновато-официальный, теперь он говорит ледяным тоном, снова повторяя:
– Мы оба знаем, зачем я сюда приехал.
Будто тупое повторение превращает его слова в догмат Церкви Нэша, который нельзя подвергать сомнению.
Вида ждёт, не говоря ни слова.
Она ждала годами, пока в её жизнь не вошёл Хосе Ночелобо и не стал её любовью, её возлюбленным; ждала, не зная ни его имени, ни того, как он будет выглядеть, но терпеливо жила дальше, уверенная, что невинным и раскаявшимся достаётся счастье – обещание, вплетённое в основу и уток этого сотканного мира. Почти год назад, когда Хосе у неё отняли после всего лишь десяти месяцев, проведённых вместе, её горе было безмерным, но не сломило её. Надежда – броня против отчаяния, а терпение, как учил её дядя, – та полировка, которая не даёт этой броне тускнеть. Нам не дано знать окончательное «почему» чего бы то ни было, но, если приучить себя читать сложный узор ткани, которую ткёт время, увидишь в ней рисунок, способный и утешить, и вдохновить.
И потому после смерти Хосе Ночелобо Вида терпеливо ждёт всего доброго, что обещано ей впереди, – так же, как теперь ждёт в кресле-качалке, пока помощник шерифа Дикон скажет что-нибудь ещё.
Устремив на неё взгляд, который должен был бы ударить, но ударяет не сильнее тени, он произносит:
– Белден Бид.
Озадаченно она говорит:
– Belt and bead? Ремень и бусина?
Его руки соскользнули с подлокотников на бёдра и теперь сжаты там в кулаки так, что костяшки побелели.
– Мне понадобилось время, чтобы понять, что, должно быть, произошло, и ещё больше времени, чтобы найти этому доказательства, но я знаю то, что знаю, и вы знаете то, что знаю я, и у вас нет ни единого шанса уйти от последствий.
Он смотрит туда, на луг, на то место, которое по значимости уступает только тому, где похоронен дядя Огден.
– Работёнка была бы не из лёгких, не будь у вас того экскаватора-погрузчика.
– Ремень и бусина, – повторяет она скорее для себя, чем для него, будто пытаясь осмыслить эти три слова.
Дикон встаёт, разжимает кулаки и вытирает ладонь о рубашку – но тут же понимает, что пятно пота выдаст его тревогу. Он не так уж уверен в себе, как хочет казаться.
– Белден Бид был моим кузеном, – говорит он ровным голосом, будто нарочно выдавливая из него всякое чувство, возможно в возмещение потной ладони и чтобы убедить её, что он пришёл по делу и добьётся своего. – Мы с Белденом родились в один месяц, в один год. Росли вместе, были друг другу лучшими друзьями. Я стал служителем закона, а он стал тем, кем стал, но мы не отдалились друг от друга. По-своему мы остались близки. Я прикрывал Белдена, а он, когда мог, облегчал мне жизнь.
Дикон пересекает веранду, спускается по ступенькам во двор, поворачивается и смотрит на неё снизу вверх, туда, где она стоит у перил.
– Я хочу того, чего хочу, и хочу, чтобы между нами всё прошло гладко, как стекло. Сегодня я приехал, чтобы вы знали, чем всё обернётся. Обдумайте своё положение, пока не поймёте до конца, что для вас есть только один путь. Я дам вам время. Сегодня я был резковат. Когда мы договоримся об условиях нашей сделки, я таким не буду. Вы увидите, что я вполне уживчив. Со мной вы будете довольны – а если нет, то только потому, что сами не захотите.
Он подходит к Trans Am, открывает дверцу, снимает ковбойскую шляпу и, крутанув, швыряет её на пассажирское сиденье.
Прежде чем Дикон садится в машину, Вида спрашивает:
– Чего вы от меня хотите?
– Посмотрите на себя в зеркало. У вас есть то, что мне нужно, а вам нужно то, что могу дать я – теперь, когда вы уже почти год одна.
– Скажите прямо: чего вы хотите?
– Покорности, – отвечает он.
Она смотрит, как он уезжает, пока Trans Am не скрывается из виду, пока не оседает поднятая им пыль и воздух снова не становится прозрачным.
