Текст книги "Лес заблудших душ (ЛП)"
Автор книги: Дин Рей Кунц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)
74
К Гранд-Плато
Три собаки идут без поводков и откликаются на голосовые команды, когда Сэм считает нужным отозвать их от чего-нибудь отвлекающего, что случается нечасто. Они словно обладают телепатией, будто улавливают желаемую цель от людей, идущих по их следу.
Сразу за собаками Две Луны несёт складную лопату. Сэм, оставив рюкзак дома, потому что к ночи они вернутся в лощину, тащит киркомотыгу. Они идут не на россыпной прииск; однако то, что им, возможно, предстоит выкопать, может оказаться ценнее всех драгоценных камней, которые Вида находила с тех пор, как дядя научил её искать сапфиры, хризобериллы и прочие маленькие сокровища.
Женщины идут позади мужчин и говорят о Вечной Лани и Огдене, которых уже нет, но которые всё равно присутствуют здесь не меньше любого участника этого шествия. О первой любви своей бабушки Дух Солнца узнала лишь тогда, когда Вечной Лани оставалось жить два дня; она пережила мужа, Джима Уайт-Клауда, которого любила, но которому так и не открыла, что, повинуясь родителям, разорвала связь с васикусом, которого любила ещё сильнее.
– Она говорила, что ни о чём не жалеет, – говорит Дух Солнца, – хотя мне кажется, я всё же видела в её глазах медовую печаль, сладкую и скорбную задумчивость о том, что могло бы быть. Мой дед Джим был хорошим человеком, но замыкался в себе, как ночной жасмин при дневном свете. Мне кажется, твой дядя Огден раскрывал сердце легче, чем мой дед.
– Настежь, – подтверждает Вида. – Всегда.
– По причинам понятным, но всё же неверным, – говорит Дух Солнца, – мои прадед и прабабка упрямо восстали против самой истинной из всех истинных любовей. – Улыбка её изгибается очаровательной дугой иронии. – И всё же, если бы они не запретили ей выйти за твоего дядю, меня бы не существовало.
Волки идут следом за женщинами, с серьёзными мордами и с ярким звериным блеском в глазах, обозревая лес так, словно стерегут угрозу, которую уже чуют, но ещё не видят.
75
Режим шёпота
Высоко над землёй, в винтокрылой машине, почти такой же тихой, как воздушный шар, Бошварк и Ятаган плывут сквозь ранний послеполуденный час, словно находятся во сне о том, что возродились орлами.
Терренс Бошварк любит не только деньги. Не меньше он увлечён и теми излишествами, которые можно на них купить. Самый маленький из его многочисленных домов включает двадцать четыре тысячи квадратных футов жилой площади, а самый большой втрое просторнее. В его коллекции автомобилей, насчитывающей двести девятнадцать машин, есть семь классических Rolls-Royce, в том числе три, некогда принадлежавшие британским королям и королевам. Он владеет абстрактными экспрессионистскими полотнами на четыре миллиарда долларов – настолько бессмысленными и уродливыми, что, окажись они в одной галерее, знатоки такого искусства с восторгом покончили бы с собой. Он коллекционирует экзотические наручные часы стоимостью от пятидесяти тысяч до полумиллиона долларов, будто с каждой покупкой приобретает не просто прибор для отсчёта времени, а само время – новые годы жизни, а может, и вечную жизнь.
При каждом жилом владении Бошварка имеется выпущенный ограниченной серией четырёхместный вертолёт с новейшей технологией Blue Edge и ультрасовременным глушением двигателя – либо прямо на территории, либо в соседнем ангаре. Оснащённый безшарнирным двигателем, главный ротор Blue Edge имеет пять лопастей двойной стреловидности, и на каждой из них по три закрылка Blue Pulse на задней кромке, которые автоматически срабатывают до сорока раз в секунду. Это почти полностью устраняет взаимодействие лопасти с вихрем от предыдущей лопасти – именно это и создаёт звук своп-своп-своп, когда лопасть врезается в следовой вихрь, оставленный лопастью перед ней.
Имея четырнадцать резиденций, Бошварк, следовательно, владеет и четырнадцатью дорогостоящими винтокрылыми машинами, способными лететь в так называемом «режиме шёпота». И хотя это скрытное продвижение по небу, особенно по ночам, внушает ему чувство превосходства над человечеством и льстит его внутреннему ребёнку – или той прогнившей версии ребёнка, которая ещё каким-то образом в нём уцелела, – этот флот не такая уж прихоть, какой может показаться. Помимо транспортной функции, эти вертолёты служат ещё и воздушным оружием охраны.
Тайно доработанный командой специалистов по переоборудованию, каждый такой аппарат представляет собой боевой вертолёт с пулемётом пятидесятого калибра и барабанной лентой на шестьсот патронов. Воздушное оружие такой мощи ни к чему, когда возникает нужда разобраться с любопытным нарушителем границы, с ворами или с группой похитителей: опытная служба безопасности Бошварка может уладить подобные неприятности обычными средствами. Однако благодаря своим связям с теневым государством и с теми, кто стоит во главе Федеральной резервной системы, он знает, какой хаос начнётся, если произойдёт – или будет устроен – катастрофический финансовый кризис. Общество рухнет, насилие вспыхнет с дикой силой. Даже такие высоко стоящие люди, как Бошварк, окажутся под угрозой – пусть всего на несколько недель, пока правящий класс не осуществит переход от нынешней полуфашистской системы к чистому, славному и выгодному фашизму. Его вооружённые малошумные винтокрылые машины, наряду со множеством других предосторожностей, позволяют ему спать по ночам – если только люди и события не довели его до такой ярости, которая порождает бессонницу эффективнее, чем пять кофейников кофе.
Сейчас, несмотря на всё, что пошло не так, его недовольство – лишь брюзгливая досада, тлеющее раздражение, и всё потому, что он сам взял дело в свои руки и очень скоро устранит сучку Виду и всех, кого она вовлекла в свой крестовый поход против проекта на Гранд-Плато. Он действует лично, а такое он уже время от времени делал прежде – и всегда с большим успехом. Иногда полезно выбраться из кабинета, из зала заседаний и выйти в поле именно тогда, когда это важнее всего.
Сидя в кресле пилота, Ятаган ведёт машину в двадцати футах над кронами; затем она снижается вслед за уклоном местности и зависает над лощиной, где на ограждённой деревянным забором части луга пасутся две лошади.
Ятаган сажает вертолёт носом к дому и глушит двигатель. Лопасти ротора в последний раз беззвучно рассекают воздух и замирают.
– Ну и дыра, – говорит Бошварк.
Оба мужчины носят пистолеты в плечевых кобурах, скрытых под спортивными пиджаками. Те, кто забрался так далеко от цивилизации, должны, вероятно, настолько не доверять людям, что встретят любого пришельца враждебно, однако едва ли откроют огонь без повода. Мак Ятаган – человек серьёзный, с мягкой внешностью; его легко принять за растерянного регента хора, который опаздывает на репетицию и ищет свою церковь. Но мало кто достаточно проницателен, чтобы распознать в нём человека, способного поджечь сиротский приют, лишь бы расчистить участок и облегчить его продажу своему хозяину под строительство тридцатиэтажного дома класса люкс. Что до самого Бошварка, то с двадцати с небольшим лет он лепил свою внешность и расслабленную манеру двигаться по образу и подобию самого любимого в истории ведущего детской телепередачи – мистера Роджерса; и потому его жестокость – и в личных делах, и в бизнесе – всякий раз становится неожиданностью для тех, кого он ещё не успел пропустить через мясорубку.
К тому времени, как Бошварк и Ятаган поднимаются на лоджию, никто не выходит из дома посмотреть, почему во дворе сел вертолёт. Ятаган стучит в дверь, ждёт, потом стучит снова, но ответа нет. Бошварк пробует дверь – не заперто, – и они оба входят внутрь, окликая хозяев и спрашивая, есть ли кто дома.
Дом больше средней квартиры среднего класса на Манхэттене, но ненамного. Им требуется меньше минуты, чтобы убедиться: здесь никого нет.
Ятаган замечает на полу у дивана в гостиной два рюкзака. К клапану верхнего кармана одного пришита нашивка с именем и номером телефона. Имя – Сэм Крокетт. На втором рюкзаке имени нет, но, осмотрев содержимое, Бошварк находит пару кожаных перчаток, достаточно маленьких, чтобы подойти женщине.
– Куда бы они ни ушли, – говорит Ятаган, – за своим снаряжением они вернутся.
Оглядывая мебель из прутьев, ковёр навахо и тканые настенные украшения, Бошварк кривится.
– Ты и сам знаешь, куда они, должно быть, пошли. Ошибкой будет сидеть здесь и ждать их. Если мы перехватим их на плато, у нас ещё будет шанс застать их врасплох.
76
Все умирают
Шеренги хвойных деревьев веками спускаются по склонам в непрестанном зелёном марше к Гранд-Плато, где – по какой-то причине – они, за редким исключением, так и не сумели завоевать три тысячи акров ровной земли. За плато, там, где почва снова идёт вниз, деревья поднимаются фалангами; их корни так прочно переплетены с грунтом и камнем, что выдерживают даже зимние ветра, которые воют в проходе сильнее, чем в любое другое время года.
Высоко вверху на весенних восходящих потоках скользят охотящиеся ястребы. Здесь, внизу, мягкая земля позволяет мелким тварям легко рыть норы, а высокая трава – ещё бурая после зимы, но уже быстро зеленеющая – даёт им укрытие. Пока что плато полно хлопотливой жизни, это процветающая экосистема, не нуждающаяся ни в каком оправдании, но достойная того, чтобы её прославляли в ярких мифах, как были прославлены возвышенные луга южной Англии и их обитатели в «Обитателях холмов» и как совсем иной пейзаж был мифологизирован в «Ветре в ивах».
Если вспомнить, как упорно Хосе Ночелобо старался сохранить это место, странно, что Вида никогда прежде здесь не бывала. Она видела видео, фотографии, карты, но ничто не передало ей до конца ни драматизма, ни красоты этой громадной плоской земли, над которой с трёх сторон поднимаются лесистые вершины. Она не готова к тому впечатлению, которое производит на неё это место. Сердце бьётся чаще. Ей делается легче – не в смысле головокружения, а будто она стала невесомее и вот-вот поднимется в этот кристальный воздух. Она опускает арбалет на землю и обнимает себя за плечи.
В сопровождении Сэма Две Луны уходит к югу, время от времени останавливаясь и разглядывая землю там, где трава ещё не взялась, в поисках плоских камней, которые для большинства людей ничего бы не значили, но которые он умеет читать.
Хотя это плато удалено не в одном только смысле, три собаки, судя по всему, уже бывали здесь прежде, когда их хозяин искал утешения лишь в их обществе. Вероятно, Сэм бросал им на плато мяч или фрисби, потому что теперь они гоняются друг за другом и резвятся так, словно празднуют память о прежних визитах.
Волки же, напротив, держатся позади, жмутся друг к другу и настороженно озираются, встревоженные чем-то в самой природе этого плато или, может быть, предчувствуя внезапную угрозу.
Пока что ветра нет. Высокая равнина лежит в напряжённой тишине.
* * *
Лопасти Blue Edge с закрылками Blue Pulse тихо режут воздух, неся Бошварка к месту, куда очень скоро с неба начнут падать десятки миллиардов долларов – прямо в его бездонные карманы. А ещё лучше то, что этот проект станет лишь одним из нескольких подобных и сделает его самым богатым человеком в истории.
Пожалуй, неизбежно, что именно сейчас, именно здесь он думает о Хосе Ночелобо. Мак Ятаган записал речи этого идиота, и Бошварк слушал их с маниакальной настойчивостью, пока они не выжглись у него в памяти. Хотя от Ночелобо теперь остался лишь холодный прах в бронзовой урне, Терренс Бошварк ненавидит его с особенной страстью. Его давняя неприязнь созревает в гнев, пока в голове у него звучат слова мертвеца.
Для этой технологии необходимы огромные объёмы кобальта. Маленьких детей в Конго и других бедных странах заставляют добывать его в узких штольнях, которые обваливаются прямо на них. Детей – с четырёх лет. Тысячи порабощённых детей как раз подходят по размеру для этих примитивных шахт, этих преисподних. Они гибнут сотнями, а те, кто выживает, всё равно будут жить недолго из-за загрязнений, которыми надышались.
У Бошварка есть неопровержимые ответы на возражения Ночелобо. Он мог бы выйти на сцену и поспорить с этим дураком. Но он не позёр, как Ночелобо. Он не любит рампу и вообще человек смиренный. Он мог бы сказать, что эти дети происходят из такой культуры, где их поработят в любом случае – отправят их в шахты или нет. Поскольку их труд имеет ценность, их хотя бы лучше кормят, пока они способны работать. Если полученные травмы не настолько тяжки, чтобы не позволить им вернуться к работе, им оказывают медицинскую помощь – в стране, где у простых масс такой помощи иначе вообще нет. Подневольный труд улучшает их жизнь. Да, кто-то умирает, но давайте смотреть правде в глаза. Все умирают. Никто не живёт вечно. Важно не то, сколько ты прожил, а то, какого качества была твоя жизнь. Подавись этой правдой, Хосе.
Был ли во всей истории человек более невыносимый, чем Хосе Ночелобо, более уверенный в собственной добродетели, более нелепый в своих целях?
Гнев – недостаточная реакция на столь тупого и заносчивого человека. Одно лишь воспоминание о нём приводит Бошварка в ярость.
Ему ненавистен этот сердобольный тон, от которого поклонники Ночелобо млели. Любимец публики, футбольный тренер, играл на доверчивости своей аудитории. Строительство ветряных электростанций в океане убивает китов в рекордных количествах – китов и дельфинов. Уже сейчас гигантские лопасти современных ветротурбин ежегодно убивают миллионы птиц. К тому времени, как эта технология будет развёрнута полностью, целые виды птиц будут изрублены до полного исчезновения. Это вам не живописные старые голландские ветряки, друзья мои.
То есть вы хотите, чтобы мы делали их живописными? – с удовольствием спросил бы Бошварк этого идиота. Ты вообще понимаешь, во что это выльется по стоимости проекта и насколько снизит отдачу каждой турбины? Если залить морское дно таким количеством бетона, какое требуется для установки ветряков высотой в тысячу футов, это вряд ли убьёт сколько-нибудь значительное число китов. Они приспособятся. Киты любят бетон. В SeaWorld они живут среди него вполне счастливо. Всё приспосабливается, если вынуждено. Если что и убивает китов, так это длина волны сонара, которым перед стройкой картируют разломы на морском дне, сбивая природную систему навигации китов. Но картировать мы будем не вечно. Через несколько лет, максимум через десяток, с этим будет покончено, и популяция китов восстановится. Невозможно полностью преобразить мировую энергетику, не заставив нескольких тупых китов запаниковать и выброситься на берег, чтобы у любителей обниматься с деревьями появился ещё один повод терзаться чувством вины.
* * *
Сэм Крокетт взмахивает киркомотыгой раз, другой, третий, а потом отступает, позволяя Двум Лунам поработать складной лопатой.
Стоя на почтительном расстоянии от мужчин и их торжественного занятия, Вида вдруг понимает, что они с Духом Солнца держатся за руки – как могли бы две сестры, давно привыкшие придавать друг другу мужества и утешать одна другую.
Внучка Вечной Лани говорит:
– Печально это говорить, но мой народ – и не только шейенны, а вообще все древние народы – давно забыл об этом месте или перестал о нём заботиться. Они строят казино. Сидят в TikTok, строчат твиты и теряются в чащобах YouTube. Они узнают лишь то, что им позволяет узнать Google, и год за годом прошлое становится для них меньшим, чем оно было на самом деле. А прошлое было подлинным – по-моему, даже более подлинным, чем настоящее. Теперь столь многим дают такое обраозвание, что итогом становится невежество; их развлекают пустые забавы, высасывающие из них самую их сущность, пока не начинает казаться, будто они стали призраками задолго до собственной смерти. Мне всего тридцать четыре, но там, в мире, который мы с Двумя Лунами оставили, я чувствую себя ворчливой старухой, прожившей век и видящей, как новые поколения живут ни для чего, только ради забвения. Только глубоко в лесу я чувствую себя молодой и исполненной надежды.
* * *
Вертолёт идёт в режиме шёпота, плывя сквозь день, но сам Бошварк полон шумной ярости, которая нарастает и готова перейти в ещё более оглушительную внутреннюю фурию. Вектор, Тротт, Рэкман и Монгер не были бы мертвы, если бы Ночелобо никогда не существовал. Белден Бид и Нэш Дикон тоже не были бы мертвы. Проект уже шёл бы полным ходом, если бы Ночелобо не затеял против него судебную тяжбу.
Он жалеет, что Ночелобо мёртв, но лишь потому, что хотел бы убить сукина сына ещё раз – на этот раз не нервным токсином, выпущенным из пневматической винтовки, а собственными руками.
Он не может изгнать голос Ночелобо из головы. Чтобы обеспечить энергией одну только эту страну в эпоху всеобщей электрификации и сделать это с помощью столь примитивной технологии, нам придётся покрыть ветряными электростанциями по меньшей мере триста двадцать тысяч квадратных миль – это в четыре раза больше Южной Дакоты или почти равно совокупной площади всех штатов вдоль Атлантического побережья. Повсюду, от берега до берега, всё будет изуродовано.
Бошварк ответил бы так: нет, нет, нет. Не везде. Может, в половине страны, но не везде. Кроме того, красота в глазах смотрящего. Ну и что ты на это скажешь, а? Что насчёт всех нас, тех, кто считает прекрасными ветротурбины высотой в тысячу футов?
Клокоча в памяти Бошварка, голос Хосе Ночелобо объявляет: Низкая пульсация массивных лопастей длиной в сто сорок футов будет тревожить каждое живое существо в природе, и последствия этого нам неведомы. Уже сейчас люди, живущие в нескольких милях от ветряных электростанций, страдают от мигреней, бессонницы, более высокого давления и других проблем со здоровьем.
Слабаки! Люди жаловались и на шум первых поездов, и первых самолётов, и рок-н-ролла. Привыкнут. Или переедут. Или мы поселим их туда, где шум не будет им мешать.
Мёртвый для мира, но живой в мозгу Бошварка, Ночелобо говорит: Поскольку смоляные лопасти регулярно выходят из строя, а они настолько твёрдые, что их нельзя перемолоть и переработать, нам понадобятся тысячи новых свалок, чтобы закапывать их вместе с миллионами литиевых и натрий-ионных батарей, которые тоже не подлежат переработке.
Пропагандист! Это возражение обманчиво игнорирует тот факт, что строительство и эксплуатация огромных новых свалок, производство бесконечного числа батарей и варварская добыча редкоземельных минералов в странах третьего мира для всех этих батарей создадут великое множество рабочих мест. Очень, очень, очень много рабочих мест. И прибылей. Среди вложений Бошварка есть свалки, производители батарей и горнодобывающие компании. Он прекрасно знает, сколько рабочих мест будет создано. У него есть прогнозы, показывающие колоссальную прибыль. А все эти новые работники – это новые налоги, а значит, и новые субсидии для свалок, батарей и карьеров. Это же почти круговорот жизни. Красота, да и только. Если бы Ночелобо был жив, если бы снова орал что-то со сцены, Бошварк, пожалуй, сам поднялся бы к нему и как следует поставил на место.
– До плато меньше пяти минут, – объявляет Ятаган.
* * *
После коротких и неглубоких раскопок Две Луны и Сэм отходят ярдов на сто к югу от первого места и снова принимаются за работу.
Женщины следуют за ними, но уже не держась за руки. Вида подняла с земли арбалет. Лупо и его стая подбираются ближе, но по-прежнему насторожены: они нюхают воздух и оглядывают плато с тем, что очень похоже на подозрение.
И снова Дух Солнца останавливается поодаль от мужчин, и Вида берёт с неё пример. Здесь следует чтить традицию – старые обычаи, имевшие смысл для тех, кто ими жил, священные обряды. Нам, идущим вслед за предками, важно воздавать им должное, потому что и наши жизни проходят, как тени; ещё немного – и всё свершится, быть может раньше, чем мы думаем.
– Задолго до Колумба, – говорит Дух Солнца, – и ещё века после его появления на этих берегах многие коренные племена – теперь вы зовёте их «народами» – жили на этой земле, приходили, уходили, возвращались; сперва властвовал один народ, потом другой, потом третий. Они не были ни благороднее, ни миролюбивее тех, кто пришёл позже, в иные века и с иных континентов; а если они и были куда ближе к природе, чем мы, то лишь потому, что у них не было выбора – у них не было удобств современной жизни.
Вида вспоминает народы, о которых говорил дядя.
– Шейенны, юты, арапахо, апачи, шошоны.
– Они и многие другие, – отвечает Дух Солнца. – Их слишком романтизировали. Да, временами они жили в терпимости друг к другу, но куда чаще угнетали друг друга, воевали друг с другом, порабощали и убивали друг друга – ибо они были людьми. Когда мы отрицаем их природу, мы тем самым отрицаем и их человечность, уменьшаем сложность их жизни. Как и люди во все времена, они не могли избавиться от чувства жуткого, от ощущения, что у жизни есть невидимое измерение и что за ней что-то следует. Все они считали это место священным, и это был единственный клочок земли, из-за которого они никогда не воевали, потому что у каждого народа на этом плато был свой участок, служивший местом погребения. Многие давно об этом забыли – а теперь, судя по тому, что ты нам рассказала, истину ещё и скрывают те, кто возжелал это место. В те давние времена его не называли Гранд-Плато. Это была Земля Ожидающих Духов. Духов, ждущих, когда их призовут из этого мира в другой.
Трава дрожит, словно предчувствуя ветер, который ещё не пришёл, чтобы смести этот день.
– А ваш муж… он ищет доказательства захоронений, которые остановят проект Бошварка?
– Не кости, если ты об этом думаешь. Незачем копать так глубоко, чтобы тревожить мёртвых. Захоронение будет устроено слоями: внизу – кости. Над ними – определённые предметы, в зависимости от того, к какому народу принадлежал умерший. Во многих случаях там будут вещи, которые положили на сырую землю свежей могилы, – резные каменные предметы или изделия из обожжённой глины, со временем вросшие в почву и потому легко обнаружимые. Этого будет вполне достаточно, чтобы привлечь внимание суда.
Если вспомнить, каким мучительным путём Вида прошла от горя и отчаяния к этому торжеству, от смерти Хосе – к почти уже неизбежному исполнению того дела, которому он себя посвятил, ей странно осознавать, что она и вправду здесь. Хотя волки по-прежнему настороже, собаки всё ещё резвятся, и сейчас ей хочется брать пример с собак. Сердце её готово – на этот раз к исцелению и к счастью.
* * *
А ещё лучше было бы, если бы Бошварк мог вернуться в прошлое, задушить младенца Ночелобо прямо в колыбели и получить от этого огромное удовольствие.
Даже мёртвый, его заклятый враг не оставляет его в покое. Это похоже на наваждение: череп Бошварка – дом, а Хосе Ночелобо – неотвязный дух. Бесконечная добыча, бессмысленное разрушение огромных экосистем на суше и на море, чудовищные объёмы отходов – это, безусловно, самая грязная технология из всех, какие мы могли бы выбрать. Ядерное деление, синтез, гидроэнергетика – всё это чистые решения. Даже природный газ чище и наносит куда меньше вреда, чем то, что потребуется для укрощения ветра в достаточном объёме.
– Пока что деньги – в ветре, – рычит Бошварк.
Озадаченный, Ятаган говорит:
– Простите?
– Когда ветер перестанет работать, мы уже окажемся там, куда перетекут деньги дальше.
– Как скажете.
Вот и снова Ночелобо – крадётся призраком по коридорам сознания Бошварка. Энергетическую инфраструктуру, на создание которой ушло сто пятьдесят лет, нельзя заменить чем-то другим всего за десять. На это уйдёт пятьдесят лет, а то и больше. Если потратить триллионы на никчёмную скороспелую заплатку, экономика рухнет.
– Зато, – говорит Бошварк, – очень многие люди со связями сказочно разбогатеют. Нет ничего дурного в том, чтобы быть богатым.
– Ничего ровным счётом, – соглашается Ятаган, не отрывая взгляда от траектории полёта.
– А если ты умён, то и на финансовом крахе можно сколотить состояние.
– Не думаю, что я настолько умён, – говорит Ятаган.
Бошварку кажется, будто в воздух вертолёта проникает холод, пока призрачный Ночелобо продолжает свою тираду. Когда мы напечатаем триллионы новых денег ради укрощения ветра, а вслед за этим рухнет доллар, миллионы людей обнищают.
– Только не в том случае, если я сделаю с каждым миллиардом, который получу на ветре, то, что намерен сделать, – говорит Бошварк.
Поскольку он не слышит второй стороны этого разговора, Ятаган спрашивает:
– В каком смысле? Что именно вы собираетесь сделать?
– Что именно? Что именно? Купить одиннадцать тонн золота, разумеется. Для начала.
– Это очень много золота.
– По нынешней цене.
– В каком смысле?
– В том, что, когда цена поползёт вверх, на миллиард уже купишь меньше тонн. Но я всё равно буду покупать. И не сомневайся в этом. Буду покупать и дальше, если до того дойдёт. Если страна пойдёт ко дну, я вместе с ней не утону.
– Эй, с вами всё в порядке? – спрашивает Ятаган. – Чего вы так злитесь? Я что-то сделал?
– Не ты. С какого дьявола мне было бы злиться на тебя? Это всё этот вонючий кусок дерьма Ночелобо.
– Он мёртв, – говорит Ятаган.
– Я знаю, что он мёртв. Но для меня он никогда не будет мёртв настолько, насколько мне бы хотелось.
Дыхание Бошварка звучит громче и настойчивее, чем шум пяти лопастей Blue Edge, вращающихся над их головами.
После паузы Ятаган говорит:
– Может, и к лучшему, что у меня нет таких денег. Что бы я вообще делал с одиннадцатью тоннами золота?
– Держал бы их в частном хранилище, естественно.
– У меня нет частного хранилища.
– Заводи. И не одно. Тут, там, повсюду.
За последними верхушками деревьев открывается Гранд-Плато.
* * *
Лупо и его стая проносятся мимо Виды и Духа Солнца. Собаки бросают игру, чтобы поприветствовать диких сородичей, но волки побуждают овчарок бежать на запад, туда, где плато переходит в более низкий склон и деревья дают укрытие.
На юге Две Луны и Сэм поднимают головы от работы и смотрят в сторону женщин. Что-то в их позах настораживает Виду, и она поворачивается к северу.
На первый взгляд винтокрылая машина, приближающаяся к ним, кажется нереальной: она скользит по воздуху почти беззвучно, так что Вида не различает вообще никакого звука.
Потом она улавливает приглушённую пульсацию – или, скорее, чувствует её, чем слышит. И сразу вспоминает сон, в котором они с гадалкой сидят ночью на её крыльце, луна вчетверо больше обычного, а Хосе стоит во дворе рядом с мужчиной, прикрывающим лицо одной рукой. Во сне возникает этот же звук. Что это? Что приближается? – спрашивает она. А провидица отвечает: Смерть. Когда услышишь её не во сне, а наяву, двигайся быстро. Делай то, чего ждут от женщины, бегущей с волками.
* * *
Даже если бы Вида не сунула нос не в своё дело, даже если бы не создала ему неудобств, перебив всех, кого посылали её убить, даже если бы никогда не узнала, что Гранд-Плато – священное индейское кладбище и потому не может быть местом для ветроэлектростанции, Терренс Бошварк всё равно ненавидел бы её. Она была любовницей Хосе Ночелобо, а этого уже достаточно, чтобы ненавидеть эту суку. Один её вид – как она стоит там, в высокой траве, рядом с женщиной-шейеннкой и не думает отступать, – так его бесит, что он покрывается потом и чувствует, как пульс стучит в висках.
Пулемётом пятидесятого калибра может управлять либо пилот, либо тот, кто сидит на переднем пассажирском месте. Бошварк подаётся вперёд и нажимает кнопку справа от авиагоризонта и ниже высотомера. Панель отъезжает, и наружу выдвигается управление орудием. На лобовом стекле кабины с её продвинутой стеклянной панелью появляется прицельный дисплей, но убивать он пока не собирается. Он открывает огонь. Хотя это безоткатное оружие и не передаёт вертолёту вибрации, внутри машины поднимается такой грохот, словно стреляют по ним, а не они сами.
– Какого чёрта! – восклицает Ятаган.
И всё же, несмотря на ярость, Бошварк отвечает своим голосом мистера Роджерса:
– Спокойнее. Здесь некому увидеть, как мы шалим.
– Я знаю, знаю. Я не об этом. Дайте мне хотя бы выровняться по ним. Вы только патроны тратите.
– Ну-ну, Мак, я ничего не трачу зря. Я хочу сперва до усрачки их напугать. Хочу, чтобы они забегали, как крысы, чтобы пожалели о том, что сделали со мной. А потом я разнесу их к чёртовой матери.
– Ну ладно, – говорит Ятаган, – раз таков план. Только помните: шестьсот патронов эта малышка выплёвывает быстрее, чем вы думаете.
* * *
Мгновение должно было бы обернуться кошмаром наяву, но для Виды оно приобретает сновидческое качество – возвышенное, а не зловещее, – словно она вышла из тревожного мира, где родилась, и вступила в волшебное царство. Лесистые горы к востоку от неё поднимаются уступами всё выше и выше, таинственные, как древний зелёный лес, где существа, которых никто никогда не называл по имени, ведут непостижимую жизнь; они нависают над плато, которое кажется медленно движущимся и таким же плоским, как полётная палуба авианосца, переправляющего души из одного существования в другое. Волки и собаки, бегущие по высокой траве будто в согласном празднике, вспархивающие из неё с песней птицы, внучка Вечной Лани, поднимающая правую руку и чертящая в воздухе знак – быть может, для защиты от зла, – тихая винтокрылая машина, которая мчится к ней, но при этом словно плывёт, как мыльный пузырь на ветру, мягком, как дыхание младенца, – всё это и другие чудесные странности дня наполняют его таким величием и такой красотой, что Виду охватывает благоговение.
Сердце моё готово.
Внезапный шум. Пули прострачивают ровную землю, но эта смертельная дробь не разрушает общего настроя. Течение времени замедлилось настолько, что всё происходящее кажется идущим под водой, и даже пулемётный огонь не способен его ускорить. Когда вертолёт пролетает над ней, она выхватывает из пояса болт из колчана и поворачивается к югу как раз вовремя, чтобы увидеть, как Сэм и Две Луны падают ничком в траву – раненные или мёртвые; а если только раненные, то при такой удалённости помощи почти что всё равно мёртвые.
Она напоминает себе: видимое временно, невидимое вечно. Подавляя скорбь, которая могла бы помешать прицелу, обуздывая свой гнев, она взводит тетиву и укладывает болт в ложе – руки её при этом не дрожат.
Жизнь моя проходит, как тень. Ещё немного – и всё свершится.
Над телами павших мужчин вертолёт совершает широкий разворот и идёт на север, к женщинам. Хотя у Духа Солнца нет оружия, она остаётся рядом с Видой, встречает взглядом надвигающуюся машину смерти и не бросается искать укрытие. Сила – в единстве, но также и в страдании, и в борьбе, и в надежде.
* * *
Бошварк кладёт очередь уже ближе к женщинам, чем на первом заходе, и всё же по мере приближения вертолёта они стоят не шелохнувшись, будто не знают страха, будто принимают саму возможность мученичества. Но это всего лишь крысы, и они должны бежать, как крысы, как те паразиты, какие они и есть, заражающие мир своим больным образом мыслей.
