Текст книги "Лес заблудших душ (ЛП)"
Автор книги: Дин Рей Кунц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)
60
Трое за завтраком
Проверив содержимое холодильника и кладовой Виды, Венди в два счёта готовит завтрак из множества вкусностей – такого хватило бы на шестерых, если бы вдруг нагрянули неожиданные гости. Помимо того что Венди – увлечённая уборщица, швея, косметолог, предпринимательница и решительная спасительница душ мужчин, тонущих в своём беззаконии, она ещё и превосходная повариха. По кухне она движется с балетной грацией, и любое кулинарное дело в её руках кажется лёгким и естественным. Воздух пьянит ароматами: бекон, яйца, жарящиеся в масле. Лук. Плавящийся сыр. Булочки с корицей. Больше трав и специй, чем Реджис способен назвать.
Когда они садятся за стол, выясняется, что при всей своей стройности Венди обладает аппетитом лесоруба, завершившего день валки.
Хотя Реджис ест больше обычного, он не может сравниться с тем пылом, с каким Венди отдаёт должное завтраку, потому что сам говорит больше неё – по правде говоря, слишком много. Словно сидит на исповеди, а на Венди накинута фиолетовая епитрахиль, он в подробностях выкладывает все преступления, которые совершал на службе у Терренса Бошварка.
Она отвечает не столько словами, сколько кивками, лёгкими покачиваниями головы, расширяющимися глазами, а ещё жестами с вилкой и ножом, но Реджис чувствует: она понимает и раскаяние, и даже душевную муку, которые так неожиданно захлестнули его. Она не властна отпустить ему грехи, но явно сочувствует ему и одобряет то, как он снимает с души этот груз.
Закончив сообщать ей достаточно откровений, чтобы его упекли в тюрьму на десятилетия, он переходит к перечислению своих многочисленных нравственных провалов, которые, хоть и не были преступлениями, всё равно лежат у него на сердце тяжёлым камнем. Глядя на неё, он не может удержать язык за зубами. Несколько раз он пытается не поднимать головы, но не может не смотреть на неё, потому что от одного взгляда на неё в его сердце становится мирно.
Покончив с едой и выпивая уже по очередной чашке кофе, он говорит:
– Что я здесь делаю? Что со мной не так? Мне бы надо подниматься в горы, сделать что-нибудь, чтобы остановить их, не дать им добраться до неё. Только я не знаю что. Я не человек действия. А должен бы им быть. Каждый мужчина должен. Я хочу стать таким. Человеком действия. Я стану таким, но прямо сейчас я в полной растерянности.
– Успокойся, милый, – говорит Венди. – Она умеет о себе позаботиться.
– Она там одна, а их четверо. Пятеро, если считать Сэма Крокетта с его собаками, хотя он хороший человек.
– Она сделает то, что должна. Мои вероломные братья, Гален Вектор, омерзительный Фрэнк Тротт – все они так влюблены в зло, – и скоро поймут, что гнались не за беззащитной женщиной. Они гнались за судьбой, которую сами себе заслужили, и получат её. Я старалась как могла, а теперь они получат то, чего заслуживают, то, чего, кажется, так давно желали.
Реджис не убеждён.
– Как ты можешь быть так уверена, что ей не причинят вреда?
– Посмотри вокруг, милый. Посмотри на её библиотеку, на мастерскую, на то, в каком состоянии кладовая. Порядок в доме выдаёт упорядоченный ум. А у её врагов в головах беспорядок. Тут и состязания никакого нет.
– А по-моему, есть.
– Никакого состязания нет, – настаивает Венди. – Она приняла слова гадалки всерьёз, и это послужит ей во благо.
– Гадалки? Ты же сказала, это было восемнадцать лет назад.
– Жизнь проходит, как тень. Восемнадцать лет – всё равно что час назад.
Если бы такое сказал кто-нибудь другой, Реджис решил бы, что тот не в себе. Но из уст Венди это звучит и правдиво, и мудро, хоть и загадочно.
Он спрашивает:
– Откуда ты знаешь, что Вида ходила к гадалке?
– Провидица устроилась по ту сторону окружной дороги, прямо напротив этого места.
– Это ещё не доказывает, что Вида к ней ходила.
– Я это костями чувствую. Разве не ты говорил, что Белден Бид и Нэш Дикон пришли сюда, чтобы воспользоваться ею и сломать её?
– Так думают все.
– И где они теперь – Бид и Дикон?
Реджис смотрит на окно, выходящее на широкий луг захоронений.
– Она была готова к ним, – говорит Венди, – из-за провидицы.
– Гадалки-мошенницы.
– Позапрошлой ночью провидица сказала мне кое-что, и это уже сбылось.
– Видимо, позапрошлая ночь – это и есть восемнадцать лет назад, раз уж это одно и то же.
– Это было во сне. Иногда, нечасто, она приходит ко мне во сне. Две ночи назад она показала мне твоё лицо. Я увидела тебя впервые. А прошлой ночью, когда ты пришёл за походным снаряжением моих братьев, я поняла: это ты – тот, кто никогда не солжёт мне, и вместе мы совершим великие дела.
Должно быть, они оставили входную дверь открытой. Прежде чем Реджис успевает спросить, какие именно великие дела Венди воображает для них двоих, в кухню входит огромная пума, белая как снег.
61
Ставшая
В перекошенной, растрескавшейся оболочке самолёта, с чудовищной силой застрявшего в соснах, кровь пилота и пассажира так стара, что больше не привлекает диких зверей, которых когда-то манил её запах. Возможно, енот, уже сидевший здесь, когда она пришла, забрался в это воздушное убежище потому, что в ближайшие дни готовится принести детёнышей; высота этого пристанища и то, что оно создано человеком, заставят многих хищников держаться подальше.
Зверёк пришёл сюда не в поисках пищи. Его собратья едят лягушек, моллюсков, раков, червей, мышей, насекомых, фрукты, орехи и овощи. Здесь он может найти разве что насекомых, да и тех немного.
Острые когти енота и присущая ему храбрость делают его грозным противником в драке, настолько грозным, что еноты обычно держатся на расстоянии даже друг от друга, если только это не мать с детёнышами из одной семьи. Но тот, кто делит с Видой этот разбитый самолёт, не проявляет ни малейшей агрессии: сидит, сложив передние лапы на груди, и с любопытством наблюдает за ней, поблёскивая глазами из-под своей разбойничьей маски.
Енот не шипит на неё, не рычит и не стрекочет, как это умеют его сородичи. Он по большей части сидит в довольном молчании и лишь изредка мурлычет, наблюдая, как она осторожно подравнивает себе волосы острым боевым ножом. Этот маленький полосатохвостый спутник напоминает Виде фотографию задумчивого монаха, которую она однажды видела в журнале.
Она уверена: если бы посадила зверька к себе на колени и погладила ему живот, словно это домашний кот, уже много лет живущий рядом с ней, он бы не воспротивился. Но удерживает её от такой проверки не страх, а уважение к достоинству енота.
Ещё недавно она чувствовала, что становится иной. Теперь, благодаря еноту, верит: она уже стала. Она – именно то, что предвидела провидица.
Твоё будущее будет полно распрей и борьбы, утрат и горя, сомнений и страха, боли.
Твоё будущее будет полно мира и утешения, любви и радости, надежды и стойкости, отрады и восторга.
Ты станешь поборницей природного мира и всей его красоты, потому что не пожелаешь ни властвовать над ним, ни путать его с тем, что поистине священно.
Более двадцати восьми лет жизни привели её к этому мгновению, к этому месту, вывели из прошлого и наконец привели в предсказанное будущее. Впереди у неё могут быть ещё долгие годы, а может – всего несколько минут. Она может стать защитницей природы, либо устояв как её хранительница, либо погибнув так, как был убит Хосе Ночелобо, и став мученицей, которая вдохновит других. Свою судьбу она не выбирает. Выбрать она может лишь одно: сопротивляться или вечно бежать, – и бежать она не будет.
62
Теория числа убитых
В крайне приятной горячке предвкушения Рэкман ведёт отряд через высокий лес, поглядывая на экран следящего устройства, пристёгнутого к правому запястью, чтобы обе руки оставались на AR-15. Скоро настанет этот миг, могущество и слава, ради которых только и стоит жить.
Вектор и Тротт, будь их воля, изнасиловали бы женщину, но Рэкмана сексуальное насилие не интересует, и он знает, что брат его столь же не склонен брать женщину силой. Нет, Рэкмана и Монгера воодушевляет перспектива прикончить её. Это желание не есть извращение полового влечения. Подобное утверждение было бы голословным. А братья не терпят голословных утверждений. Они возбудились бы ничуть не меньше, даже если бы их целью был мужчина или младенец, пол которого им неизвестен. Хочешь секса – плати за него, так же как платишь за еду, выпивку и сервисы для просмотра сериалов. Слишком много ешь – ты обжора; слишком много пьёшь – пьяница; если тебе непременно нужен секс каждый день, а то и чаще, ты сатир, извращенец. Так считают братья, и гордости у них слишком много, чтобы носить на себе хоть один из этих ярлыков. Взять женщину силой – значит рисковать тюрьмой; объявить, что любишь её, и жениться – это, по мнению братьев, ещё хуже тюрьмы. И изнасилование, и исповедание истинной любви преувеличивают важность секса и умаляют то, что приносит несравненно большее удовлетворение, – убийство. Сексом может заняться кто угодно; удовольствие это дешёвое. А вот убить другого человека способен далеко не каждый. Лишать жизни вроде как дозволено только Богу или государствам, и у тех и у других число убитых такое, что остаётся лишь завидовать, – первый намёк на то, какое это, должно быть, веселье. Оргазм – пустяк на минуту или меньше, с риском разве что подхватить излечимую болезнь, но когда ты разносишь кому-то голову мощной пулей или ножом выпускаешь наружу кишки, ты понимаешь, что сделал нечто значительное. Ты отделяешь себя от серой массы человечества. Нередко братья уже на следующий день не могут вспомнить лицо женщины, которой заплатили за секс, зато лица тех, кого они убили, надолго остаются в памяти и живут в их глубоко сладостных снах. Во сне убитые умирают снова и снова; Рэкман и Монгер могут переживать ужас и агонию своих жертв не как пустячное дело на минуту или меньше, а многократно в течение всей ночи, час за часом. Самая верная мера счастливой жизни – большое число убитых.
Что касается Виды, единственное сожаление Рэкмана состоит в том, что, возможно, ему придётся убить её, так и не увидев её лица в миг смерти. Бошварк, теперь уже более прямой их хозяин, чем в те времена, когда пользовался ими через мафию Бидов, проникся суеверным ужасом перед этой женщиной. Подробностей братья не знают, но миллиардер якобы заявил: Эта чёртова Горгона, если её вообще можно убить, – я хочу видеть её голову на моей эгиде. Что бы это ни значило. Говорят, Бошварк предпочёл бы, чтобы её застрелили сразу, как только увидят, с того расстояния, какое представит судьба, и времени в обрез.
Четыре мигающие метки техноклещей на экране приводят Рэкмана и отряд убийц к искорёженному самолёту, зависшему в двадцати футах над землёй в объятиях двух искалеченных при падении деревьев. Ни Рэкман, ни его брат не читают газет и не смотрят теленовости, которые в лучшем случае дают читателям и зрителям вялое удовольствие от рассказов о смерти и разрушении, тогда как сама повседневная жизнь предлагает куда более крепкий настой того же самого. И всё же Рэкман ещё тогда слышал о крушении самолёта, так что подвешенные обломки удивляют его лишь на миг.
Сигналы подтверждаются содранной корой на одной сосне и недавно обломанными мелкими ветками, отмечающими путь, которым Вида взобралась в это невероятное укрытие. И едва слово укрытие проносится у него в голове, он понимает, что самолёт служит не столько местом, где можно спрятаться. Это, скорее, стрелковая позиция, засада. Поскольку он идёт первым, именно он и есть главная цель. Женщину он не видит. Она хорошо скрыта, но она там, наверху, и палец её лежит на спуске.
Боком подбираясь к укрытию за ближайшим деревом, Рэкман открывает огонь по насесту своей добычи, выпуская весь магазин очередями по три выстрела. Обшивка самолёта тонка; высокоскоростные пули пробивают её, и измученный металл отзывается жёстким лающим лязгом. Беречь патроны незачем. На четверых у этого отряда хватит боеприпасов, чтобы убить женщину как минимум триста раз.
63
Азраил или Радамант
Триста фунтов мышц. Пасть, полная стилетов. Когти, способные достать до кости. Она белая, с бледно-жёлтыми глазами, но она не призрак. Насторожив уши и раздув ноздри, она ловит звуки и запахи, которые привидению ни к чему, чтобы наводить ужас. Она стоит в дверях и наблюдает за кухней и двумя её обитателями не с хищным, как могло бы показаться, намерением, а с торжественной любознательностью.
Первобытный инстинкт велит Реджису вскочить и выставить перед собой стул. Цивилизованная интуиция возражает: такой жест будет воспринят как вызов большой кошке и скорее спровоцирует нападение, чем предотвратит его. Он выпрямляется на стуле, вцепившись руками в подлокотники и готовый в любой миг вскочить на ноги.
Он отрывает взгляд от пумы только затем, чтобы окинуть глазами стол в поисках оружия – но там нет ничего полезнее вилки, – и взглянуть на Венди. Её реакция на кошку удивляет не меньше, чем само появление зверя: Венди выглядит расслабленной и улыбается незваной гостье так, словно купила её в зоомагазине ещё детёнышем и теперь гордится тем, в какое великолепное взрослое животное та выросла.
Хотя до сих пор он её не видел, Реджис слышал о белой пуме, появление которой, по словам некоторых местных, предвещает чью-то скорую смерть.
– Азраил, – говорит он.
Кошка садится у самого порога; из-за этой перемены позы она кажется ещё больше, чем когда стояла, потому что гордо поднимает голову выше и открывает мощную грудь.
– Азраил, ангел смерти, – говорит Реджис не потому, что верит в такую чепуху, а потому, что это существо – своим размером, цветом и властным взглядом – настолько впечатляет, что он понимает, отчего другие могли поверить в подобную легенду, особенно деревенщины, живущие в этом богом забытом округе.
– Интересно, кто вообще выдумал эту глупость, – говорит Венди.
– Ну слава богу, ты в это не веришь. Я так и знал, что не веришь, – говорит он, словно её пренебрежение к суеверию заставит незваную гостью растаять, как угроза во сне.
Пума остаётся такой же осязаемой, как холодильник.
На сервировочном блюде осталось немного бекона. Может, львице понравится бекон. А может, бекон только раззадорит её аппетит.
– Я видела её много раз, – говорит Венди, – и её появление никогда не было связано ни с чьей смертью, по крайней мере ни с одной, о которой я бы знала.
– И сколько это – «много раз»?
– Ну, раза три-четыре в год. Впервые я увидела её двадцать четыре года назад, когда мне было шесть.
Что-то в этих словах не так, но напряжение момента замедлило ход его мыслей до скорости, уступающей только биению сердца. Реджис переводит взгляд с Венди на кошку, потом снова на Венди и лишь затем понимает, что именно прозвучало странно, и может облечь недоумение в слова.
– Двадцать четыре года назад? Разве пумы столько живут?
– Нет. В дикой природе – лет двенадцать-пятнадцать.
– Тогда это, должно быть, потомок той белой кошки, которую ты видела двадцать четыре года назад. Азраил Вторая.
– Это та же самая, – говорит Венди с тихой уверенностью аниме-девушки, покорявшей горы и выходившей победительницей из схваток с драконами. – Но это не Азраил. Никогда им не была. И это не просто пума. Сейчас она здесь как Радамант.
Львица вскидывает подбородок и принимает ещё более величественный вид, чем при той позе, которую приняла, только усевшись по эту сторону дверного проёма, – словно подтверждая имя, которым наделила её Венди.
– Рада… кто? – спрашивает Реджис.
– Радамант, – говорит Венди и произносит имя по буквам. – Не слишком известный персонаж греческой мифологии.
Поведение пумы настолько странно, что Реджис начинает чувствовать рядом с ней если не безопасность, то по крайней мере отсутствие немедленной угрозы. Это светлая сторона происходящего. Тёмная же в том, что он начинает задаваться вопросом: действительно ли Венди – та мудрая, честная и всегда надёжная аниме-героиня, какой он хочет её видеть, или же её уже так далеко унесло вниз по реке эксцентричности, что им никогда не оказаться в одной лодке.
– Не слишком известный персонаж, – повторяет он.
– Он был божественным судьёй, который жил – и живёт – в подземном мире.
– Судьёй.
– Говорили, что Радамант судит души, когда их посылают к нему.
– И теперь он белая пума-самка?
– Нет, глупенький. Не насмехайся над силами, которых не понимаешь. Во всяком случае, то, что ты видишь перед собой, – не настоящая пума. Это аватар Радаманта.
– И откуда ты это знаешь?
– Гадалка просветила меня восемнадцать лет назад, когда я рассказала ей о львице, которую люди называли Азраилом.
– То есть, когда Радамант уходит в отпуск из подземного мира, он принимает облик белой пумы.
– Теперь ты говоришь ещё большие глупости, – отвечает она и, помедлив, съедает кусочек булочки с корицей, оставшийся у неё на тарелке. – Он здесь не в отпуске.
– А зачем он здесь?
– Провидица об этом ничего не говорила, но, по-моему, он собирает доказательства для предстоящих судов.
– Каких ещё судов?
– Судов над теми душами, которые посылают к нему в подземный мир.
Пума издаёт торжественный звук, который можно было бы принять за согласие со словами Венди – если бы Реджис был ближе к гражданству в Стране психов, чем ему самому кажется.
– С какой стати этот греческий бог…
– Второстепенный мифологический персонаж.
– С какой стати он вообще торчит в округе Кеттлтон?
– Ты исповедался в прежних своих делах, сладкий, и я полагаю, что ты от них отказался, но ты ведь и сам наверняка заметил, что Кеттлтон пропитан пороком. У нечестивых тут дел по горло.
– У них везде дел по горло, – говорит Реджис.
– Конечно. – Большим пальцем она указывает на пуму. – Это не единственный его аватар. Они повсюду.
– Ну, я что-то не слышал, чтобы кто-то видел белую пуму в Нью-Йорке. Или, если уж на то пошло, в Вашингтоне, округ Колумбия, где их, по идее, должны быть целые легионы.
Венди вздыхает, качает головой и смотрит на большую кошку, и кошка тоже вздыхает и качает головой – это мгновение подражания тревожит Реджиса.
– Разве ты не думаешь, – спрашивает Венди, – что каждый аватар будет соответствовать тому месту, где собирает доказательства? В Нью-Йорке он мог бы являться в виде наркомана, бредущего по улицам в дурмане, – или голубя, порхающего туда-сюда. В Вашингтоне – может быть, лоббиста. Или крысы того или иного сорта.
– Ты и правда в это веришь?
– Мир – загадочное место, Реджис, а пути божественного ещё загадочнее.
– Он же второстепенная фигура. Ну насколько он может быть загадочен?
– Я говорю не о загадочных путях Радаманта, сладкий. Я говорю о загадочных путях Бога с большой буквы.
Он смотрит на пуму. Он боится её уже далеко не так, как в миг её появления. Кошка склоняет голову набок и смотрит на Реджиса так, что весь страх возвращается к нему в полной силе.
– Три-четыре раза в год? Значит, ты видела её, наверное, раз сто? Кто-нибудь ещё видел её так часто?
– Насколько мне известно, никто.
– Значит, её особенно тянет к тебе. Почему её тянет к тебе?
– Не думаю, что её тянет именно ко мне.
– Её определённо тянет к тебе.
Венди пожимает плечами.
Хвост пумы, лежащий поперёк кухонного порога, ходит взад-вперёд, постукивая по косяку, – словно она золотистый ретривер.
Огромная львица, такая белая, что кажется сияющей, миниатюрная женщина, которой нельзя солгать, мертвецы, глубоко зарытые под передним двором и уехавшие в своих машинах в ад, провидица будущего, древние мифы, обретающие новые странные смыслы, безумцы, рождённые нынешней культурой… Реджис чувствует, что вселенная, какой он её знал, недавно пересеклась со вселенной, построенной не на науке, а на магии, где возможно всё, – и это ему не нравится, совсем не нравится, кроме одного, одного-единственного, что нравится ему очень сильно.
Когда аватар Радаманта поднимается на лапы и выходит из кухни, Реджис говорит:
– Не только львицу.
– Не только львицу – что? – спрашивает Венди.
– Не только львицу тянет к тебе.
– Ну, – говорит она с улыбкой, – а ты, оказывается, умеешь быть обходительным.
64
Без луны и волков
Когда Рэкман начинает палить по фюзеляжу самолёта, обычно флегматичный Монгер возбуждается от звука стрельбы почти так же, как в более тесных столкновениях, где в ход идут ножи, дубинки и удушение голыми руками. Он спешит вперёд из хвоста процессии, где ему следовало бы оставаться, чтобы удерживать Вектора и Тротта от какой-нибудь глупости, но, когда возможное насилие становится насилием явным, он и сам вполне способен на собственную дурость.
Из них двоих, Монгера и Рэкмана, у последнего всё же больше склонности к чему-то вроде мудрости и к подобию самоконтроля, и оба это признают. У них даже есть шутка: в их паре Рэкман – брат, а Монгер – лишь сводный брат. Оба заводятся от насилия, но Рэкман – знаток, а Монгер – пылкий любитель. Они также понимают, что иной раз безрассудная кровожадность Монгера обеспечивает убийство там, где более обдуманная жестокость Рэкмана могла бы дать жертве шанс уйти. Каждый уважает другого за его особую силу.
И обоих одинаково ставит в тупик то, что их занудная сводная сестра Венди одержима идеей их искупления и при этом нисколько не желает сама немного насладиться насилием. Как христианка она полезна: даёт им бесплатный кров, готовит, стирает. В целом это удобное устройство жизни, но её вера в их способность стать праведными раздражает. Если однажды им удастся придумать смертельный несчастный случай, который никто не сможет доказательно назвать убийством, и тем самым унаследовать дом и имущество Венди без подозрений, они изумят её всей глубиной своего презрения. Впрочем, с их репутацией уйти от вины за смерть сестры было бы труднее, чем за другие убийства, потому что те, кто нанимает их киллерами, – люди влиятельные и жизненно заинтересованные в том, чтобы Рэкман и Монгер избегали и ареста, и обвинения.
Так что сейчас Монгер может только вообразить, будто в самолёте, съёжившись от страха, сидит не эта Вида, а его сестра. Присоединившись к Рэкману и открыв огонь, он вполне живо представляет, как пули рвут тело Венди и разносят ей череп.
К тому времени, как Монгер опустошает магазин своего AR-15, Рэкман уже перезарядился и готов снова поливать цель огнём. В краткий миг тишины между залпами, когда эхо выстрелов быстро растворяется среди заглушающих всё деревьев, происходит нечто неожиданное и странное. Монгер как раз смотрит на брата, когда ему кажется, будто из толстой шеи Рэкмана вырывается длинный металлический болт – словно тот и есть чудовище Франкенштейна в маскировке, которая вдруг начала расползаться по швам.
Рэкман пошатывается, боком врезается в дерево и поворачивает голову к Монгеру. Глаза у него разъехались, из носа свисает сопля. Он разевает рот, будто хочет спросить, что произошло, выплёвывает кровь и валится на землю. Мёртвый.
* * *
В самолёте лежат четыре пряди волос, которые Вида срезала своим дьявольски острым боевым ножом. К волосам прикреплены четыре техноклеща, передающие координаты места, где состоялась эта стрижка.
Сама она стоит в тени, чуть выше по склону и далеко к западу от собравшейся шайки, укрытая с трёх сторон каменным выступом. Енот, которого она спугнула из самолёта перед уходом, отправился своей дорогой.
Хотя до цели от неё, пожалуй, ярдов сто двадцать – сто тридцать, у арбалета мощный прицел, предельная дальность почти четыреста ярдов, и по точности он не уступает винтовке.
Сердце моё готово.
Сразу после первого выстрела по одному из стрелков она с помощью встроенной рукояти натяжения возвращает тетиву на место. Она так хорошо в этом натренирована, что делает это почти так же быстро, как если бы взводила оружие вручную, уперев ногу в стремя.
В колчане на поясе у неё лежат высококачественные карбоновые болты, и один из них она укладывает в направляющую.
При усилии натяжения в сто пятьдесят фунтов арбалет посылает болт – арбалетную стрелу – с сокрушительной скоростью.
Хотя отдача у него есть, выстрел не сопровождается звуком, а потому остальные в отряде лишены возможности хоть сколько-нибудь точно определить её местонахождение.
***
С того места, где стоит Гален Вектор, на одно мгновение кажется, будто Рэкман бросил винтовку и рухнул на колени в молитве. Но потом эта туша валится лицом вниз, и невозможно поверить, чтобы такой заносчивый человек, способный творить крайнее насилие без малейшего укола совести, пал ниц перед кем бы то ни было. Рэкман мёртв, словно его свалила с ног порча, нашёптанная жрецом вуду за тысячу миль отсюда.
Монгер отворачивается от трупа, нахмурившись в растерянности, с разинутым в неверии ртом, словно он забыл, где находится и как сюда попал. Изо лба, чуть выше переносицы, у него вырастает рог, а середина лица будто складывается внутрь, словно за ней пустота.
* * *
За жизнь свою кого мне бояться?
Если я и пойду долиною смертной тени, не убоюсь зла.
После смерти Хосе Ночелобо и содержательного визита Анны Лагаре, дочери похоронщика, Вида купила арбалет и большой запас болтов в соседнем штате, где для такой покупки не требовались ни разрешение, ни удостоверение личности. Когда это жуткое дело будет закончено, когда эти ненавистные мужчины перестанут быть угрозой, она избавится от оружия так, чтобы никто не смог связать его с ней.
Взведя арбалет, она быстро укладывает в направляющую ещё один болт, следя, чтобы оперение легло в паз правильно, и ставит его на место.
Один из преследователей разворачивается по дуге, беспорядочно поливая всё вокруг из AR-15, настолько перепуганный, что открывает ответный огонь, не имея даже цели, в которую можно было бы прицелиться.
Жизнь моя проходит, как тень. И всё же ещё немного – и всё свершится.
Она подводит стрелка в перекрестье прицела и мягко нажимает на спуск. С тихим пок! болт срывается с места.
* * *
Хотя Фрэнк Тротт нарочно разжёг в себе злость на бывшую жену, чтобы отвлечься, он всё равно думает о своей мёртвой матери, которая смотрела на него снизу вверх из бочки перед тем, как он приварил крышку и много лет назад спихнул её в трясину. Пока Монгер стреляет по самолёту, а Рэкман перезаряжается, Фрэнк понимает: это мысль о Нэше Диконе и Белдене Биде, похороненных в своих машинах – в своих бочках, – заставляет его снова и снова видеть мать. Сильные мужчины, жёсткие мужчины, и всё же убитые, упакованные в свои бочки и закатанные в могилы женщиной. Значит, дело вовсе не в сожалении и не в раскаянии. Ему противно признать, что это страх, ведь он не из пугливых, но именно страх перед космическим возмездием сжимает его изнутри. И тут Рэкмана настигает болт.
* * *
Рэкман валится тяжело, Монгер – ещё тяжелее, и Гален Вектор удивлён, что Фрэнка Тротта вообще могло что-то так сильно выбить из колеи, чтобы тот сорвался и начал палить по призракам, фантомам, по пустоте, – однако именно это и происходит. Когда в винтовке кончаются патроны, Тротт, выщёлкивая пустой магазин и вгоняя новый, начинает орать вызовы Виде, выкрикивая ярость во всё горло. В старых фильмах о Второй мировой, действие которых происходит на островах Тихого океана, герой всегда приходит в ярость оттого, что его взвод прижат к земле, и в приступе храбрости, на которую мало кто способен, с воплем бросается в гору на пулемётное гнездо, не думая об опасности, и уничтожает двух вражеских солдат за тройной стеной мешков с песком. Здесь всё почти так же, только Фрэнк крутится на месте, а не бежит вверх, и движет им не доблесть, рождённая мужеством, а чистый животный ужас. И, в отличие от киногероя, Фрэнк исчезает в кровавом фейерверке: арбалетный болт, по всему видно, входит ему в раскрытый рот и выходит сзади через шею.
Сэм Крокетт благоразумно распластался по земле и подтянул к себе собак. Но Вектор считает ещё более благоразумным признать, что женщина, которую они пришли убить, вовсе не кисейная барышня, и бежит.
* * *
Шерлок, Уимзи и Марпл не сторонятся ни действия, ни неприятностей. Собаки лежат в папоротнике, прижавшись к Сэму, как он и велел, но всё ещё готовы к охоте. Чуя суматоху среди членов отряда, хотя и не понимая её причины, слыша стрельбу, но ещё допуская возможность, что это не угроза, а какое-то торжество, они водят хвостами по жёстким вайям папоротника, тяжело дышат и дрожат от сдерживаемого возбуждения.
Для Сэма Крокетта это Афганистан в миниатюре. Он умеет с этим справляться. Прижавшись к земле, он чувствует и слышит, как его сердце отмеряет опасность: пульс повышен, но не срывается в бег, меньше восьмидесяти ударов в минуту. Посттравматическим стрессовым расстройством он никогда не страдал – главным образом благодаря собакам, чувству семьи и любви, которую они ему дают. Он умеет с этим справляться.
Когда срезают Рэкмана, Сэм удивляется. Когда устраняют Монгера, удивление сменяется пониманием. Давным-давно, в одном из самых глухих районов Гиндукуша, высоко на тех коварных склонах, один пуштунский житель предпочёл обычному АК-47 арбалет. Он был из поселения без водопровода и с общим нужником в виде ямы, однако какая-то сочувствующая иностранная организация помощи снабдила его лучшим из доступных блочным арбалетом, мощным прицелом швейцарского производства и, казалось, бесконечным запасом болтов с четырёхгранными наконечниками. Его бесшумные убийства производили ледяное психологическое впечатление на людей, с которыми служил Сэм, – но в конце концов с ним покончили.
Как только выбывает Фрэнк Тротт, Гален Вектор решает спасаться бегством. Очевидно, он ничего не знает о той тактике отступления, которая даёт наибольшие шансы выжить. Он отворачивается от места бойни с явным намерением как можно быстрее вернуться по тропе, которой они сюда пришли. Широкая мужская спина – соблазнительная мишень. И хотя даже опытному стрелку из лука или арбалета может понадобиться секунд десять, чтобы взвести оружие, уложить болт и прицелиться, никто не бегает так быстро, чтобы уйти от снаряда с дальностью в пятую часть мили и силой, способной пробить латы. По тому, как Вектор падает между одним шагом и следующим, без крика, и остаётся лежать столь же неподвижно, как слоистая скала под их ногами, Сэм заключает, что болт прошёл ему прямо через сердце.
О женщине, которую собирались убить, он знает мало – лишь то, что семья Бидов и Терренс Бошварк хотят её смерти; что кем бы она ни была, она не из их числа; и что, кто бы она ни была, женщина эта необыкновенная. Если она настолько хорошо знает своих врагов, что всегда готова расправиться с ними столь решительно, даже когда они так же безнравственны и жестоки, как компания, сейчас разбросанная по этой поляне смерти, – значит, она должна знать или хотя бы уметь допустить, что Сэм не представляет для неё угрозы.
