Текст книги "Лес заблудших душ (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Часть вторая

Охота

39

Приготовления

Тот, кто придёт следующим, чтобы убить Виду, не появится в это ясное воскресенье. У неё достаточно времени, чтобы приготовиться.

Нэш Дикон отведал аконитового супа ранним вечером в пятницу и до рассвета субботы был предан земле вместе со своим Trans Am. Как шериф, он обязан быть доступен для своей службы в случае чрезвычайных обстоятельств, но на этот раз, без сомнения, пренебрёг этим долгом. Он не хотел, чтобы кто-либо знал, где именно собирается провести выходные и с какой гнусной целью. При всей своей надменности и самоуверенности он всё же допускал, что Вида, уже имевшая дело с Белденом Бидом до него, может оказаться не просто упрямой, но и строптивой, неспособной к той покорности, которой он от неё требовал. Его превосходство в силе, возможно, и гарантировало бы, что он сумеет одолеть и изнасиловать её, но он не мог знать, сломит ли её дух такая грубая расправа. Хотя он и отобрал у неё оружие, она всё же могла ранить его или, если уж на то пошло, публично обвинить в изнасиловании. А если бы он не сумел её сломить, то без колебаний убил бы и воспользовался своей властью шерифа, чтобы сорвать расследование или свалить преступление на невиновного. Он взял с собой одноразовый телефон вместо того, по которому с ним могла бы связаться диспетчерская, так что решать, выходить ли на связь со своими подчинёнными, оставалось только ему самому. Даже если Дикон рассчитывал принудить её к покорности уже в пятницу вечером, он наверняка отвёл себе на это все выходные – чтобы пользоваться ею, унижать и ещё глубже рвать в клочья её душу. Вряд ли кто-то начнёт тревожиться о нём раньше понедельника, когда он не явится на работу.

Но и тогда никто не будет знать, с чего начинать поиски. Однако через день-два Деймон Орбах – единственный сын крупнейшего землевладельца округа, подросток-наркоман и лучший друг Моргана Слайка – может уловить связь между исчезновением нового шерифа и Белдена Бида. Он может вспомнить призрачную Конни Купер, о которой рассказывал Биду, и поделиться своим подозрением с тем, кто сейчас снабжает его дабсами и прочими наркотиками. А если не Деймон, то Морган Слайк, который уже не учится и работает на Галена Вектора, тоже вспомнит о Конни. Или кто-то ещё, о ком Вида не подозревает, может знать нечто изобличающее. Она полагает, что у неё есть несколько дней на подготовку к тому, что грядёт, но лучше сделать всё сегодня, до наступления ночи.

Она совершает тяжёлый переход в лес, неся оружие и патроны, купленные восемь месяцев назад в соседнем штате и спрятанные за запасами досок и фанеры. Берёт она с собой и то, без чего не хотела бы остаться, если не вернётся, – рисунок дяди, висевший в библиотеке. Она вынимает его из рамы, сворачивает и вкладывает в картонный тубус, предварительно содрав с него остатки рождественской упаковочной бумаги. Три мили пути приводят её к повреждённому двухмоторному самолёту. Судя по тому, что она читала о катастрофе, когда та произошла, Вида не ждёт, что самолёт, как в её сне, будет лежать на земле в конце полосы обломков. Он застрял между двумя гигантскими соснами, в двенадцати футах над землёй. Скорость его уже уменьшилась, когда он размозжил верхушки других хвойных деревьев. И когда машина пошла под углом на эти могучие, переплетённые стволы, ей уже не хватило инерции, чтобы либо пробить их насквозь, либо самой полностью рассыпаться от удара. Мелкие ветви были срезаны, но крупные сучья удержались на стволах и поймали самолёт. Хвостовое оперение искорёжено. Оба крыла согнуты и разбиты, но всё ещё держатся на фюзеляже. Носовое колесо осталось на месте, вместе с обтекателем, хотя колёса на крыльях исчезли. И хотя сама трагическая суть этой сцены вызывает сострадание, сопоставление живой, процветающей природы и потерпевшей крах технологии настолько поразительно, что всё это кажется арт-инсталляцией.

Никто, видя её при других обстоятельствах, не подумал бы, что у неё хватит сил тащить на спине сорок фунтов, подниматься по крутым склонам, преодолевать такие расстояния и при этом выполнять у самолёта тяжёлую работу, отдыхая лишь по две-три минуты за раз.

Для большинства людей она выглядит не более чем красивым украшением при мужчине. Её часто считают столь же пустой, как голливудские красавицы, приписывающие себе интеллектуальную содержательность лишь потому, что берутся отстаивать идеи, о которых знают только то, что им подсказали консультанты по имиджу. Вида и не пытается расположить к себе тех, кто выносит такие суждения. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить хоть часть её на самооправдания перед людьми, составляющими мнение о других по первому впечатлению и собственным предубеждениям.

Часто в своей уединённой и тихой жизни она задумывалась о том, как ей повезло: по меньшей мере два человека по-настоящему глубоко знали и ценили её. Дядя увидел подлинную, самую глубокую Виду при первой же встрече и всегда любил её такой, какая она есть, – во всей сложности её ума и сердца. Хосе тоже знал её душу; Вида верит, что он захотел бы жениться на ней, даже будь она самой заурядной и лицом, и фигурой. Сам он, при всей своей харизме, не был классическим красавцем. Напротив, его круглое, приятное лицо напоминало лица многих комических напарников из бесчисленных фильмов. Но всякий, у кого хватало мудрости видеть дальше внешности, понимал, что ум, доброта и сострадание делают его человеком особенным. Даже если Вида больше никогда не встретит никого, равного этим двум мужчинам, она всё равно познала больше любви, чем многие узнают за всю жизнь в этом мире, где любви так мало. И что бы ни ждало её впереди, она будет вечно благодарна за ту любовь, которую получила и отдала.

К пяти часам она возвращается домой, завершив в горах все необходимые приготовления. Прежде она никогда не руководствовалась снами, но то, что другим показалось бы странным или неразумным, для неё имеет смысл. Мир странен сверх всякого разумения, а жизнь – это путь через чудеса к тайне.

После смерти Белдена Бида минувшие восемь месяцев были для неё мучительны, потому что она не смела активно расследовать гибель Хосе. Ей приходилось довольствоваться осторожными расспросами, обходными поисками и догадками, выстроенными на самых скудных фактах, чтобы не вызвать подозрений у тех, кто обладает властью выписывать ордера и выкапывать то, что она похоронила.

Всё это время она знала: наступит миг, когда события, которые она не в силах даже вообразить, внезапно ускорят её на пути, ведущем к справедливости для Хосе Ночелобо и, возможно, к торжеству того дела, за которое он пал от руки убийцы. Покойный Нэш Дикон и стал орудием этого ускорения. Теперь Вида встречает будущее с новым волнением. Но она подозревает, что раскрыть правду и спасти Кеттлтон от замыслов Бошварка и его сообщников ей удастся лишь ценой собственной жизни. Она уже видела знаки и предзнаменования – не только призрачный проход Азраил в тот час, когда рыла яму для Дикона и его машины.

На ужин она готовит себе простую еду: свежие фрукты, сыры, джемы и хлеб собственной выпечки.

Она наполняет дом музыкой. Второй фортепианный концерт Бетховена, си-бемоль мажор, в исполнении Гленна Гульда и Нью-Йоркского филармонического оркестра.

Вскоре перед её внутренним взором встаёт яркий образ: она сама, мёртвая, распростёртая на лесной поляне, где на ветру покачиваются синие полевые цветы.

Порой великая музыка возбуждает в её душе не только острое восхищение красотой этого мира, но и духовную тоску по таинственной, ещё более великой красоте какого-то мира за пределами жизни. А порой напряжение рождает зловещие образы, лишённые и значения, и смысла. Но эта картина смерти среди синих цветов, похоже, возникла ни из красоты музыки, ни из гнёта стресса. Это похоже на видение неотвратимой судьбы.

Так это или нет, а густой инжирный джем на французском хлебе великолепно сочетается с грюйером, хрустящие ломтики яблока сладки и прекрасно подходят к гауде, да и вообще всё на столе ей по вкусу. Она будет сопротивляться смерти изо всех сил, но что будет, то будет. И то, что будет, не должно затмевать то, что есть, – ни красоту музыки, ни вкус еды, – потому что у неё есть только этот миг; и у всякого человека есть только миг, а мгновения, идущие одно за другим, драгоценны.

40

Правая рука зла

Реджис Дюрок-Джерси всегда оскорблён и зол, когда ему приходится встречаться с Галеном Вектором – сомнительным дельцом, которого Хорас и Кэтрин Биды поставили на место Белдена Бида после внезапного исчезновения своего сына восемь месяцев назад. К тому, как Вектор ведёт незаконную торговлю наркотиками, торговлю людьми, ростовщичество, масштабные махинации с государственным фондом по инвалидности и заказные убийства, нельзя придраться с точки зрения эффективности. Этот человек знает, что делает. Однако его манера не снимать тёмные очки никогда, даже ночью, его усики ниточкой и широкая щель между верхними резцами, исправить которую он не удосужился никаким вмешательством пародонтолога, делают его слишком нелепым даже для роли сельского криминального босса. Он питает слабость к клетчатым брюкам и ярким рубашкам-поло, а в тех редких случаях, когда надевает костюм, это дешёвая готовая вещь из магазина, дополненная не приличным галстуком, а боло с бирюзовой застёжкой. Его диплом – по отмыванию денег или чему-то в этом роде – получен в каком-то государственном университете, где благородных традиций меньше, чем у любой франшизы McDonald’s. Гален Вектор явно не того круга, что Реджис, и всякий раз после встречи с ним Реджис чувствует себя униженным. Реджис Дюрок-Джерси III – младший вице-президент New World Technology по связям с общественностью и правая рука Терренса Бошварка, куратор проекта в Кеттлтоне; к этой важной должности его готовили Монтессори, Пенси Преп, Гарвард и семья, чьи ожидания были так высоки, что всю жизнь у Реджиса от них шла носом кровь.

На этот раз он и Вектор, предварительно отключив GPS в своих внедорожниках, прибывают к заброшенной лесопилке через час после наступления темноты: Реджис – по дороге из утрамбованного гравия, когда-то служившей предприятию, криминальный босс – по лесной служебной дороге. Как всегда, они ставят машины у противоположных концов давно умирающей лесопилки.

Реджис выходит из своего служебного Lexus, запирает его и замирает, прислушиваясь к глуши. До ближайшего жилья отсюда не меньше мили, до города – шесть.

Оскорблённый и злой, он к тому же глубоко встревожен. Луна ещё не взошла, и звёздного света недостаточно, чтобы очертить ни строения, ни окруживший их лес, слившиеся в ком близящейся угрозы. Первобытная тьма тревожит его меньше, чем тишина, такая совершенная, словно в вакууме между звёздами. Эта тишина наводит на мысль, будто лес – мёртвое царство, хотя, конечно, он кишит жизнью и ночью, а может быть, особенно ночью. Поэтому эта жуткая тишина кажется заговорщической, словно легионы острозубых хищников знают, что он прибыл, хотят обмануть его, заставив думать, будто их не существует, и набросятся в ту самую секунду, когда он потеряет бдительность.

Родившийся в городе и сформированный городом, Реджис в округе Кеттлтон не просто не в своей среде; это место его глубоко оскорбляет. Вместо ухоженных парков и ботанических садов здесь луга, которые никогда не косили, и запущенные леса. Животные бесконечного множества видов гадят где им вздумается, и никто не ходит по лесам и полям с пластиковыми пакетами, чтобы собрать это и как положено утилизировать. Вместо Starbucks тут заведения вроде дыры под названием Java Joe’s, где ещё и продают пончики и маффины, совершенно не считаясь с теми, у кого проблемы с глютеном. Единственный ресторан в городе, где подают утку, – Hazel’s Homestyle, и там меню гордо предлагает «Quacker a la Orange»; вместо скатертей на столах бумажные подкладки с гротескным рисунком Хейзел в фартуке и поварском колпаке.

Хуже всего здесь люди. Раз они умеют выращивать себе еду, охотиться ради мяса и чинить всё, что ломается, они воображают, будто понимают, в чём суть жизни. Однако они понятия не имеют, как следует вести себя в частном самолёте и как заполучить хороший столик в лучшем ресторане Нью-Йорка. Это упрямые люди, не понимающие, что для них хорошо, и большинство из них не желает учиться. Их следовало бы подвергнуть жёсткому перевоспитанию, чтобы лучше перепрограммировать их сознание, но поскольку большинство из них – фанатики оружия, на данный момент это не жизнеспособный способ решения той проблемы, которую они собой представляют.

Даже когда Реджис Дюрок-Джерси не торчит в такой выводящей из себя дыре, как округ Кеттлтон, он живёт в постоянной тревоге. Поскольку он безупречно собран и неизменно следит за внешним видом, никто не подозревает, какой смутой полна его внутренняя жизнь. Он живёт с постоянным страхом, что окажется неудачником, что, возможно, уже стал неудачником. Ему тридцать лет, а он ещё не основал компанию с годовым оборотом хотя бы в полмиллиарда долларов и не стал генеральным директором многомиллиардной корпорации. Он получает девятьсот тысяч долларов в год, плюс длинный список льгот, у него четыре миллиона инвестиций и шесть миллионов в опционах на акции, но ему тридцать лет. Всего через пять лет по жестоким меркам Кремниевой долины – или по критериям того беспощадного двигателя перемен, который придёт ей на смену, – его могут счесть человеком, чьё время прошло. Если к тому моменту он не накопит хотя бы триста миллионов, его сочтут отставшим от эпохи, старым, престарелым, позором для любого, кто покажется рядом с ним. Ему нужно было начать набирать скорость ещё вчера! Америка перестраивается из демократии в олигархию. Реджису совершенно необходимо оказаться среди тех олигархов, которые отдают приказы, потому что всю жизнь он только и делал, что получал приказы, и его от этого уже тошнит.

Он включает фонарь и прокладывает себе путь сквозь ночь, а затем сквозь перекошенную временем, задрапированную тенями архитектуру лесопилки, которую мало-помалу разбирают на части сила тяжести и непогода. Хотя ночь безветренна, какой-то сквозняк вьётся между массивными столбами, поддерживающими балки крыши, и где-то тихо дребезжит отставший листовой металл. Захламлённый бетонный пол покрыт лужами зловонной воды и, без сомнения, изрядным количеством крысиной мочи. По дороге на одну из прежних встреч здесь Реджис однажды видел крысу величиной с собаку. Хотя Вектор, который её не видел, уверял, что это, должно быть, был опоссум, Реджис по-прежнему убеждён, что это была пятидесятифунтовая крыса, а сама гниющая лесопилка – мутантная утроба, вынашивающая многочисленных чудовищ к какому-то надвигающемуся Армагеддону.

Снаружи, у северного конца главного здания, он находит Галена Вектора, ждущего его на дощатом мосту через реку, летящую от своего истока высоко в горах. Когда лесопилка ещё работала, воду отводили к сортировочным желобам, по которым брёвна разного размера попадали к наиболее подходящим для них пилам. Без лунного света, серебрящего водовороты и рябь, несущаяся вода извивается, как маслянисто-чёрная змея бесконечной длины, то ли выползающая из ямы в самом сердце мира, то ли возвращающаяся в неё.

Вектор прикрывает двумя пальцами линзу фонаря, приглушая свет, и Реджис, подходя к месту встречи, делает то же самое, но света всё же хватает, чтобы разглядеть: на криминальном боссе клетчатые брюки и, кажется, ковбойские сапоги из змеиной кожи. Как обычно, глаза Вектора скрыты тёмными очками. Реджис понимает, что не знает, какого цвета эти глаза и есть ли у них вообще какой-нибудь цвет.

Середина моста на этой заброшенной глухой территории – место, которое Вектор и Реджис обоюдно предпочитают для встреч, чтобы не возникло никаких улик, связанных с тем узлом, где сходятся интересы преступной империи Бидов, продажных политиков и Терренса Бошварка. Если бы за Вектором или Реджисом когда-нибудь увязался агент с аппаратурой и мощным направленным микрофоном – или если бы один из них захотел предать другого, тайно записав разговор, – рёв воды, ускоряющейся под пролётом и переходящей в пороги, сорвал бы этот замысел. Они стоят лицом друг к другу – на взгляд Реджиса, куда слишком близко – и говорят как можно тише, но так, чтобы всё же слышать друг друга.

– С Нэшем Диконом что-то случилось, – сообщает Реджис. – Возможно, он даже мёртв. Если так, мы знаем где. Нам нужно, чтобы твои люди всё проверили – и срочно.

41

Коробка

После ужина Вида снимает коробку с полки в шкафу спальни. За одиннадцать месяцев она так бережно обращалась со свёртком, что жёлтая бумага и синяя лента выглядят безупречно.

Свободный конец ленты, завязанной бантом, продет в отверстие, пробитое дыроколом в углу белого конверта размером четыре на четыре дюйма, и закреплён узлом. На конверте аккуратным почерком Хосе написано её имя. Конверт запечатан. Она его не открывала, потому что внутри может быть записка, раскрывающая, что это за подарок. Прочесть открытку она собирается только тогда, когда настанет время открыть коробку.

Этот подарок ко дню рождения, который Хосе собирался вручить ей сам, передал ей его брат, Рейес, прилетевший из Майами на похороны, чтобы разобрать дом Хосе и уладить дела с наследством.

Теперь, как и прежде, Вида сидит на краю кровати с коробкой на коленях. И снова внутренний голос, не принадлежащий ни ей, ни Хосе, предупреждает: Всякий конец есть начало, но это начало, к которому ты ещё не готова.

Если в ближайшие дни ей суждено быть убитой – на лесной поляне, украшенной синими полевыми цветами, или где-нибудь ещё, – она не хочет умереть, так и не узнав, что за подарок хотел ей сделать её возлюбленный, её жених. И всё же она понимает, что жизнь – многослойный гобелен, под поверхностью которого скрыты сокровенные смыслы. И обыденные, и мистические нити одинаково прочны и одинаково необходимы для цельности ткани. Если она откроет свёрток, её не поразит проклятие за нарушение какого-нибудь оккультного запрета; скрытые измерения жизни не таковы, какими их изображает бульварная литература, – это не царства иррационального и не миры неослабной угрозы. Но если она пренебрежёт своей интуицией и откроет коробку, то, возможно, то, что лежит внутри, запустит цепь причин и следствий, из-за которой она окажется в ещё большей опасности, чем была бы иначе. Её интуиция, её способность видеть то, чего не видят другие, и знать то, чего другие не знают, хорошо ей служила, и она не настолько глупа, чтобы изменить ей.

Она возвращает коробку на верхнюю полку и задвигает в угол, прикрывая запасной подушкой и сложенным пледом, чтобы незваный гость в её отсутствие не увидел яркую подарочную обёртку и не соблазнился вскрыть свёрток.

День выдался долгим и хлопотным, и она устала. Она ложится рано, потому что должна встать с первыми лучами света. Встать и быть готовой к тем, кто пьёт вино насилия.

Сон о дяде и разбившемся самолёте был не просто предсказанием; это было предупреждение о неотвратимой угрозе. Кто-то придёт за ней либо завтра, либо послезавтра. Единственным её союзником станет дикая природа, сама природа и все её создания, которые, как ей было сказано, она избрана защищать. Избрана судьбой. А значит – тем, кто создал природу, всё сущее во Вселенной и за её пределами. Возможно, провидица за расписным столом в том старом доме была безумна. В конце концов, разве не кажется невероятным утверждать, будто столь торжественная ответственность может быть возложена на девушку, которая работает на россыпном прииске и так много времени тратит на освоение скромных умений – плотницкого дела, управления экскаватором, поиска дикой ежевики и различения съедобных и ядовитых грибов? С другой стороны, правда и то, что ни одно дикое существо ни разу не причинило ей вреда, что лисы часто сопровождают её в лесах и на лугах, что олени нередко часами навещают её, пока она просеивает перекопанную землю в поисках драгоценных камней. И что волки – её друзья.

Когда Вида кладёт голову на подушку и подтягивает одеяло, она оставляет все сомнения и тревоги позади, вспомнив то, что сказала ей провидица. Хотя мир и есть место чудес, Вида, всё, что в нём можно увидеть, – лишь самая малая часть, а всё, чего увидеть нельзя, и есть великолепное почему и как этого мира. Счастье и покой требуют терпеливого ожидания того зрения, которому сейчас ещё не дано открыться.

И потому она засыпает.