Текст книги "Лес заблудших душ (ЛП)"
Автор книги: Дин Рей Кунц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)
От переводчика
Перед вами перевод романа «Лес заблудших душ» (The Forest of Lost Souls), опубликованного впервые в 2024 году. На март 2026 года официальных изданий на русском не было. Перевод создан в ознакомительных целях, чтобы русскоязычные читатели не теряли связь с автором в период длительного отсутствия изданий новых романов Дина Кунца на русском. При этом я надеюсь, что настанет время, когда данный роман будет издан официально и подобные любительские переводы (надеюсь, не по качеству, а по статусу) будут не нужны. Это временная культурная подпорка. При переводе использовалась генеративная модель, которая сокращает время перевода буквально на порядок, а Дин Кунц пишет много и нам приходится спешить, чтобы за ним угнаться. Это больше вынужденная мера. Но будет честным и правильным об этом прямо написать. При этом я слежу за качеством перевода, исправляю неудачные формулировки, некоторые улучшаю и постоянно уточняю промты, т.к. имеется значительный опыт «ручных» переводов и редактуры текстов в прошлом, и мне хочется держать качество переводов произведений любимого писателя на достойном уровне.
Ваши Goudron и ChatGPT 5.4 (Extended thinking)
Дин Кунц
Лес заблудших душ
Эта книга – для Джессики Триббл Уэллс, Грейси Дойл и всей замечательной команды Thomas & Mercer, благодаря которым этот этап моего пути стал, безусловно, самым приятным и вдохновляющим с тех пор, как много лет назад я впервые сел за клавиатуру.
Всё, что начинается здесь [в США] как массовое движение, в конце концов превращается в кормушку, культ или корпорацию.
– Эрик Хоффер, 1967
Часть первая
Прошлое в настоящем
1
Предвестница
Белую пуму, самку-альбиноса, в этом округе видят редко, хотя, похоже, бродит она только здесь. Те немногие, кому довелось мельком её увидеть, помнят место, день, час и обстоятельства так же ярко и неизгладимо, как любое другое событие своей жизни. Подобно другим пумам более обычного окраса, днём она по большей части спит, а в темноте рыщет по миру. Возникает ли она бледной, текучей тенью в сумрачном лесу, шагает ли через луг в сгущающихся сумерках, крадётся ли по гребню холма почти при одном лишь звёздном свете или ночью пересекает шоссе, с глазами, похожими на жёлтые фонари, – она прекрасна и ужасна, величественный трёхсотфунтовый хищник, внушающий в одно и то же мгновение и благоговение, и страх, и нечто вроде священной любви.
Её видели на залитом луной кладбище, где она скользила меж надгробий, как призрак. Её видели лениво лежащей на ступенях церкви в первых лучах ещё скрытого солнца, прежде чем оно поднялось над горами. Её видели в сумерках пьющей воду из глубокого озерца, образовавшегося там, где когда-то был каменный карьер. Эти встречи и некоторые другие заставили кое-кого приписать ей зловещую пророческую силу. Говорят, она предвещает смерть, потому что на следующий день на том кладбище от сердечного приступа умер смотритель, потому что вскоре после её рассветного визита священник той церкви погиб при пожаре в приходском доме и потому что двое детей утонули в карьерном озерце менее чем через сутки после того, как оттуда пила пума. Те, кто верит этому суеверию, зовут её Азраилом – в честь ангела смерти. Конечно, люди умирают регулярно, появляется Азраил или нет. Возможно, единственную смерть, которую она и в самом деле предвещает, – собственную, когда её двадцать лет останутся позади и она уйдёт в какое-нибудь место в глубине леса, чтобы лечь там на ложе своего вечного сна.
2
Наблюдатель в лесу
Три дня подряд наблюдатель занимает разные позиции среди деревьев. Поскольку он перемещается только в лиловых тенях, которые движущееся солнце вытягивает всё дальше, он, по-видимому, считает, что его нельзя заметить. Когда он спугивает стаю птиц, устроившихся на ночёвку у него над головой, он, должно быть, полагает, что их внезапный шумный взлёт ничего не значит для женщины, за которой он следит. Судя по тому, как часто его бинокль ловит солнечный свет и выдаёт его местоположение, Вида решает, что в слежке этот наблюдатель неопытен. Когда он покуривает марихуану, ему, похоже, кажется, что она не может учуять запах, хотя сидит у себя на веранде, на расстоянии каких-нибудь сорока ярдов. Однако её чувства не притуплены тем буйным смешением запахов, какое обычно царит в местах, которые принято считать более цивилизованными, чем этот деревенский край.
Хотя родилась она в городе, ушла оттуда уже двадцать три года назад. Метрополия стала воспоминанием настолько выцветшим, что теперь кажется не более чем сном.
Она давно уже принадлежит этой земле. Её сформировали истины дикой природы, чудо и мифы, которые рождает мир природы, суровый опыт, любовь и утраты, а также пророчество странствующего провидца в белом одеянии и жёлтых кроссовках.
Наблюдатель среди деревьев её не тревожит. Лес принадлежит ей не только днём, но и ночью, когда луна служит ей светильником – взошла она или ещё нет. Она знает большинство троп, а когда не знает дороги, дети леса выведут её туда, куда нужно, и выведут в безопасности. Рано или поздно наблюдатель придёт к ней с уверенностью, которая, как ему предстоит понять, окажется ложной.
3
Она
Во снах Виды лес тянется без конца. И если в действительности у него есть пределы, всё равно он так огромен, что в его колонных чертогах и на открытых лугах, которые он окружает, можно прожить полную и счастливую жизнь. Среди обитателей леса есть пумы и медведи, которых стоит опасаться, хотя они менее опасны, чем некоторые люди. А что до волков – их она не боится вовсе.
Её дом из пяти комнат сложен из местного камня и брёвен, под шиферной крышей. Его построили семьдесят лет назад под присмотром её дяди Огдена. Дом стоит в предгорьях, у самой кромки леса. С веранды открывается вид на луг ярдов пятидесяти в поперечнике. С трёх сторон громоздятся великие горы; с четвёртой нисходящие фаланги деревьев лишь немного редеют над долиной, где сейчас неподвижный туман лежит, как застывшая река.
Во всём доме полы – из красновато-коричневого вощёного бетона. Стены, обшитые золотистой сосной, покрыты шеллаком и мягко поблёскивают. Спальня невелика, но ей этого достаточно. Просторна кухня-столовая, так же как ванная и библиотека с сотнями книг. Её мастерская, где она обрабатывает драгоценные камни в форме кабошона и полирует их до совершенства, чуть больше комнаты, в которой она спит.
Участок расположен в такой глуши, что сюда не дотягиваются никакие коммунальные службы. Для приготовления пищи используется пропан; он же питает генератор. Из глубокого колодца идёт искристо-чистая вода – словно у самых истоков Эдема.
Дядя Огден не хотел телефона. После его смерти, десять лет назад, когда ему было восемьдесят пять, Вида установила на крыше спутниковую тарелку и благодаря ей получила сотовую связь. С тех пор она делает не больше десяти звонков в год – в основном чтобы записаться к врачу или стоматологу в ближайшем городке, а до него больше девятнадцати миль.
Хотя училась она дома, никаким компьютером, кроме того, что заключён в её телефоне, она никогда не пользовалась. То, что она знает о социальных сетях, приводит её в ужас. Ничего стримить ей не нужно. Проигрыватель, подключённый к хорошим колонкам, призывает музыку с виниловых пластинок из коллекции её дяди. Во всём остальном её потребность в развлечениях удовлетворяют книги и природа.
Если ей вдруг захочется узнать, в каком состоянии находится мир за пределами этих лесов, у неё есть радио. Включает она его редко. Поскольку свою жизнь она прожила в приятном уединении, её никогда не захлёстывал тот поток дезинформации и нагнетания страха, который, по-видимому, и составляет новости в том виде, в каком их лепят власти; поэтому она распознаёт агитпроп сразу.
В это майское утро, в понедельник, готовя завтрак, она слушает запись Артура Рубинштейна с Квартетом Гварнери – Квинтет Брамса для фортепиано и струнных фа минор, op. 34. Как и всегда, эта музыка трогает её, хотя уже не до слёз, как в юности. Сейчас ей двадцать восемь.
Каким-то образом музыка сообщает скромной кухне ощущение величия. Утренний свет, мерцающий на полированных сосновых шкафах; чёрно-белые керамические плитки в два дюйма, выложенные на столешницах в шахматном порядке; плита O’Keefe and Merritt 1949 года с шестью конфорками и тремя духовками; холодильник Philco примерно тех же лет: всё здесь говорит о надёжности, о времени, когда гордые производители ещё не могли бы и вообразить политику запланированного устаревания, а покупатель нередко был достаточно сведущ, чтобы починить почти любую бытовую технику. Эта кухня – пространство вне времени в мире, где время разъедает всё остальное.
Многому научившись у дяди, Вида после его смерти сама заменила в холодильнике компрессор, вентилятор конденсатора и вентилятор испарителя и с тех пор поддерживает в порядке все системы на этом участке.
Позавтракав и вымыв посуду, она продевает на ремень мягкую кожаную кобуру и вставляет в неё баллончик со спреем от медведей. Огнестрельное оружие у неё есть, но в свои вылазки на россыпной прииск она его никогда не берёт.
Взяв с собой только термосумку, в которой лежат мягкие охлаждающие пакеты, две бутылки воды и протеиновый батончик, она выходит через парадную дверь и запирает оба засова. Задняя дверь тоже надёжно заперта.
Металлические распашные окна состоят из пар двенадцатидюймовых стёкол, разделённых прочной центральной стойкой. Даже если стекло выбить, ни один из проёмов не достаточно широк, чтобы в него пролез кто-то старше пяти лет.
В подвале она хранит консервы и сублимированные продукты в вакуумных бочках. У этого нижнего царства нет ни окна, ни наружной двери; попасть туда можно только изнутри дома.
Позади дома, севернее, стоит ещё одно, меньшее каменное строение. Там находятся экскаватор-погрузчик, самоходная газонокосилка, верстак, обширный набор инструментов, генератор и стеллажи с запасными баллонами пропана.
Там же есть стойло для её пикапа Ford F-1 1950 года цвета полуночной синевы. Тридцать два года назад её дядя поставил на него реечное рулевое управление и заменил двигатель. Машина эта – работяга и красавица.
Россыпной прииск находится в двух милях отсюда, но дороги к нему нет. Туда и обратно она ходит пешком два-три раза в месяц.
Это впервые с тех пор, как человек в лесу начал за ней следить, она вышла из дома. Каковы бы ни были его намерения, вряд ли он пойдёт за ней: так риск обнаружить себя станет слишком велик.
Она входит в лес по оленьей тропе у западного края луга и оборачивается – мимо дома, через поле, к лесу на востоке. Солнце у него за спиной, и бинокль не выдаёт его местонахождения, но она почти чувствует, что он там, – примерно так, наверное, экзорцист ощущает присутствие демона, засевшего до самых костей в теле одержимого.
По большей части это хвойная глушь – сосны и пихты, – но есть здесь и участки лиственного леса, уже начинающего одеваться листвой с приходом весны. В подлеске преобладают западные мечевидные папоротники, ожика снежная, костенец волосовидный и ленточная трава.
Лабиринт оленьих троп вьётся по поднимающимся предгорьям и оврагам, внушая неопытным любителям походов ложное чувство направления и предлагая бесчисленные пути в никуда и множество способов умереть. Из немногих ценителей природы, что отваживаются заходить в эту первозданную ширь, ещё меньше тех, кто делает это столь неразумно, что идёт без подготовки и припасов.
Вида знает эту местность так же хорошо, как комнаты собственного дома. Проторенные тропы лежат в пятнистой тени, пронизанной солнцем, но необычные скальные выступы, дерево, изуродованное ударом молнии, и другие приметы позволяют ей двигаться почти бегом – слишком быстро, чтобы неизвестный мужчина мог последовать за ней, даже если бы и решился.
4
Земля даёт
Здесь, где деревья расступаются, весь день спорят солнце и тень, а ложная купена поднимается до колен. Ранние кисти белых цветов, похожие на гроздья только что лопнувшей кукурузы, пробиваются сквозь плотные слои светло-зелёных листьев. Вида преодолевает эту преграду в том месте, где проходила всегда, ступая только на те растения, которые уже примяла прежде.
Дальше начинается береговой уступ высотой в шесть футов – прежняя кромка реки, в те времена, когда, десятилетия назад, русло на этом участке было шире, чем теперь. Она спускается по заросшему склону к голому аллювиальному участку шириной от восемнадцати до двадцати двух футов и длиной в триста ярдов. По дальнему краю этого пологого пространства наносов аир, пахнущий мандарином, выставляет на ветер высокие мечевидные листья, а дальше земля уступом уходит к новому речному берегу, за которым холодные быстрые воды говорят на двойном языке – бодрым плеском и зловещим шелестом.
Как и её дядя до неё, Вида разрабатывает этот аллювиальный участок как россыпной прииск. Дождь и ветер беспрестанно сглаживают следы этого труда, поэтому приходится отмечать место, на котором она остановилась во время предыдущей вылазки. Для этого служит двухфутовый колышек от циркового шатра, который в конце дня она неизменно вбивает в мягкую землю у склона нового берега.
К этому же колышку привязан брезентовый мешок, в котором лежат высокие забродные сапоги, свёрнутый кусок плотной пластиковой плёнки, киркомотыга, лопата, запасной колышек, киянка, промывочный лоток и пара рабочих перчаток. Мешок зарыт на несколько дюймов в землю, чтобы не привлекать внимания случайного прохожего. Она его выкапывает.
Вот уже десять лет, со смерти дяди, Вида трудится на этом глухом участке одна, не встретив здесь ни единой души. Шансы, что кто-нибудь найдёт и украдёт её скромные орудия, невелики. А учитывая, сколько тяжёлой работы требуется, чтобы разрабатывать здешние отложения, ещё менее вероятно, что кто-то, застав её за этим занятием, захочет заявить права на часть россыпного прииска. Однако, поскольку дядя Огден принимал меры предосторожности, Вида поступает так же.
Она находит участок нынешнего берега, свободный от аира. Одна сторона плотной пластиковой плёнки обработана силиконовым спреем, чтобы сделать её особенно скользкой. Она расстилает её по склону до самой земли у кромки воды, смазанной стороной вверх. В углах верхнего края этого жёлоба продеты латунные люверсы; пользуясь киянкой, она вставляет в них два колышка и глубоко вгоняет их в землю, закрепляя плёнку.
Очень давно река здесь была не только шире, но и текла медленнее, потому что уклон уменьшался настолько, что стремительная вода почти останавливалась, образуя небольшое озеро – по-видимому, около пятидесяти ярдов шириной и трёхсот ярдов длиной. Дальше земля снова уходила вниз, и поток, набрав скорость, мчался прочь. На протяжении столетий, пока сохранялось такое положение, успокоившаяся вода осаждала наносы, принесённые с гор, прежде чем устремиться дальше, и так создала этот участок, которым её дядя десятилетиями зарабатывал себе на жизнь.
Возможно, сто или двести лет назад что-то изменило русло реки – может быть, сейсмическое событие, – и восточная сторона озера обрушилась. Вода устремилась по этому внезапному новому уклону, осушив приподнятую часть озера, которую теперь и разрабатывает Вида.
Многие драгоценные камни тверды, плотны, неподвластны износу, которому Природа подвергает всё остальное. Высвобождаясь при выветривании, они могут переноситься водой на огромные расстояния и скапливаться в руслах рек, дельтах или на дне океанов – в том, что называют «россыпными приисками».
Аллювиальная почва мягка. В основном хватает лопаты, но время от времени нужна и киркомотыга. Она перебрасывает лопатой землю на пластиковый жёлоб, обработанный силиконом, пока внизу, на плоской площадке у самой реки, не вырастает куча в несколько кубических футов. Даже в такой прохладный день работа прошибает потом, и ей нужна бутилированная вода, которую она принесла с собой.
Сокровище, которое она ищет, чаще всего встречается в верхних восьми дюймах почвы, хотя на всякий случай промывать приходится весь выкопанный грунт. Ни она, ни её дядя не копали глубже трёх футов, а обычно – лишь на два. Очень может быть, что ценные камни лежат и ниже, но, чтобы добраться до них, нужна шумная техника и длинный промывочный шлюз, способный перерабатывать огромное количество грунта, а всё это привлекло бы к её промыслу нежелательное внимание.
Это федеральная земля. Хотя Вида не наносит никакого экологического вреда и хотя правительство само никогда не станет разрабатывать этот россыпной прииск, бюрократия при случае обрушится на неё так, словно она величайший губитель Земли за всю историю планеты, хотя бы потому, что им больше нечем занять своё время. Чтобы избежать их ярости, ей приходится оставаться простым собирателем камней, без больших притязаний.
Теперь она снимает перчатки, натягивает забродные сапоги, берёт промывочный лоток с дном из мелкой металлической сетки и спускается к реке. Она опускается на колени на мелководье рядом с кучей земли, съехавшей вниз по жёлобу. Наполняет лоток грунтом. Опускает его в холодное течение, слегка встряхивая и давая речной воде перехлёстывать через край. Вода размывает почву и уносит её сквозь сетку; в лотке остаются только два никчёмных камешка да скрученный окаменевший корешок.
Она повторяет это, пока куча земли не исчезает, а потом поднимается на берег, чтобы снова сбросить в жёлоб несколько кубических футов грунта. Через четыре часа она делает паузу, чтобы съесть энергетический батончик. Покончив с этим сладким комком орехов, шоколада, ягод и протеинового порошка и запив его бутилированной водой, она ещё три часа продолжает своё дело.
Пока она трудится, её мысли обращены не к мужчине в лесу, который, без сомнения, всё ещё будет наблюдать за её домом, когда она вернётся, и не к подсчётам стоимости найденных ею драгоценных камней, а к «Моби-Дику», которого она совсем недавно впервые начала читать. Она только что перевалила за середину книги, и спокойный, добродушный Стабб уже загарпунил, преследовал и убил кита, не выказывая в своих поступках больше сомнений, чем выказал бы, набивая трубку и прихлёбывая кружку эля. Небрежная жестокость людей вроде Стабба, убеждённых, что заняты делом добродетельным и полезным для всех, неизбежно заставляет её думать о тех десяти месяцах, когда они с Хосе Ночелобо были любовниками, прежде чем его заботливая натура не погубила его от рук кого-то вроде Стабба.
После дяди и отца Хосе был лучшим мужчиной из всех, кого она знала. Наверное, есть и другие не хуже, только у неё нет этому доказательств.
5
Прощай и здравствуй
Когда Виде ещё нет и пяти лет, дядя Огден приезжает за ней в Лос-Анджелес. Её отец, Луис, двадцатисемилетний полицейский, погиб при исполнении служебных обязанностей. Мать она не знала никогда – та умерла, рожая её. Их семья редела из поколения в поколение, и взять девочку к себе, кроме единственного оставшегося дяди, больше некому; а он на самом деле не просто дядя, а двоюродный дедушка – брат её бабушки по материнской линии.
Огдену семьдесят один, он высок и крепок. Если бы не снежно-белые волосы и лицо в морщинах, он выглядел бы так, словно мог сниматься в той старой картине «Убить пересмешника». Его внушительная жизненная сила, прямой взгляд, терпеливые манеры и привычка говорить прямо и кратко, используя молчание так, будто и оно само – слово, пугают бюрократов из службы опеки, которые предпочли бы отказать ему в праве на ребёнка хотя бы для того, чтобы лишний раз подтвердить собственную власть. Однако в завещании отец Виды оставляет Огдену всё и настойчиво выражает волю, чтобы дочь передали именно ему. Никто не может утверждать, будто Огден стремится взять девочку из-за денег, которые приходят вместе с ней. После выплаты ипотеки и прочих долгов её наследство составляет всего шестнадцать тысяч долларов. Проводится слушание, во время которого решимость старика исполнить просьбу Луиса убеждает и судью, и вершителей этой системы в том, что он измотает их своей настойчивостью, если они не откажутся от желания обречь девочку на мучительную череду приёмных домов.
Хотя Огден мог бы добраться с ней до своего горного дома за два дня, он растягивает поездку на четыре, по пути на пикапе Ford F-1 показывая Виде чудеса природы и даря ей простые, но прелестные радости, прежде ей незнакомые. Контактный зоопарк. Церковная ярмарка, где он бросает бейсбольные мячи в кегли и выигрывает плюшевого медведя. Первый в её жизни снег и первая игра в снежки.
Наши воспоминания о раннем детстве далеко не неизгладимы; они тускнеют, пока к поздним подростковым годам, а то и раньше, не становятся похожи на пожелтевшие фотографии из прошлого века. И всё же, хотя о своём героическом отце Вида помнит немного, а о доме, где жила с ним, не помнит вовсе ничего, воспоминания о том путешествии из Лос-Анджелеса остаются у неё яркими и спустя более чем двадцать лет.
К тому времени, когда дядя Огден привозит её домой, она уже знает: теперь она в безопасности и он никогда её не подведёт.
Дом в лесу словно взят из сказки. Проходит немало недель, прежде чем он начинает казаться более настоящим, чем волшебным. Но годы идут, а это место по-прежнему хранит для неё – и всегда будет хранить – тихое очарование.
Готовясь к приезду Виды, дядя поставил в библиотеку второе кресло и вторую лампу. Под окном стоит односпальная кровать с кремовым шенилловым покрывалом, а в ногах у неё сложено прекрасное узорчатое одеяло Pendleton в мягких голубых и серых тонах с густо-красными вкраплениями. Долгие годы по вечерам они сидят в этой комнате, и он читает ей вслух. Когда она подрастает, каждый устраивается со своей книгой, и их объединяет общее, уютное молчание. Тринадцать лет, в первобытные ночи, когда совы вопрошают, а волки славят луну, она спит здесь; то её убаюкивает дробь дождя по крыше, то шелестящий ветер, несущий снег через горы, – она спит; и в тихую погоду, и в бурю она спит, окружённая удивительными людьми, живущими на страницах книг, которыми заставлены все стены этой комнаты. Когда ей снятся души из этих историй, ей кажется, что самые добрые из них стерегут её; а недобрых она не боится, потому что это дом её дяди, куда злые не смеют выйти из своих глав.
Если первый взгляд на новый дом и очаровал Виду – а так оно и было, – если библиотека-спальня привела её в восторг – и в этом не могло быть сомнений, – то мастерская дяди заинтриговала её ничуть не меньше, чем покои старого волшебника и провидца. Таинственные инструменты и приспособления на его верстаке – доп, лупа гранильщика, галтовочно-полировальная машина, разные шлифовальные станки, маленький станок с алмазным диском, – были загадочны, но сильнее всего будоражило воображение содержимое неглубоких ящиков в его шкафчике с работами.
Одни ящики были выстланы чёрным бархатом, другие – белым, и все разделены на отделения. Драгоценные камни – рассортированные по виду, размеру и цвету – лежали на том бархате, который лучше всего подчёркивал их красоту. Примерно две трети были маленькими, но попадались и такие крупные, что из них можно было бы вырезать центральные камни для кулонов, брошей и колец. Сапфиры были нескольких цветов – оттенков зелёного, жёлтого, синего и красного. Были здесь и другие камни: топазы, гранаты, аметисты и хризобериллы.
В природном виде камни тусклы по сравнению с теми, что уже огранены и отполированы, но юную Виду ослепляют и те и другие. Поначалу ей кажется, что дядя, должно быть, богат. Позже она узнаёт, что россыпная добыча таких самоцветов, включая их подготовку к продаже мастерам, делающим украшения и декоративные вещи, может надёжно обеспечивать жизнь среднего класса и позволять вольному старателю вроде Огдена понемногу откладывать сбережения – пока не иссякнет месторождение; однако разбогатеть по-настоящему он сможет лишь в том случае, если найдёт несколько исполинских камней ослепительной чистоты и без досадных включений, а это маловероятно. А пока остаются тяжёлый труд на россыпном прииске и долгие часы в мастерской.
В первую ночь в новом доме, несмотря на весь восторг, который вызвало у неё это место, она плачет по погибшему отцу, пленённому её снами и навсегда лишённому возможности узнать радости её новой жизни. Однажды она просыпается и видит, что лампа для чтения зажжена вполнакала. Дядя сидит в кресле и смотрит на неё. Может быть, он и вправду какой-то волшебник и провидец, потому что знает, какую муку приносит ей сон. Голос у него успокаивающий, на низких нотах гулкий.
– Всё хорошо, дитя. Теперь он в безопасности и знает, что ты тоже.
Когда она снова соскальзывает в сон, отец приходит проститься. Он уходит в гранёный свет драгоценного камня, который сияет ярче оттого, что он теперь внутри него. По крайней мере в ту ночь она больше не плачет во сне.
