Текст книги "Лес заблудших душ (ЛП)"
Автор книги: Дин Рей Кунц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)
Следующее, что он осознаёт: он уже в двух милях от дома Венди, в миле от следующего места встречи, и не имеет ни малейшего понятия, как сюда доехал. Такое чувство, будто с него сползает какое-то заклятие.
До визита к Венди он заезжал к трейлеру Фрэнка Тротта, где снаряжение Фрэнка приготовил его сын, Фарнам, накачанный чем-то даже в этот час. В знак недовольства тем, что ему пришлось пошевелиться, Фарнам то и дело высовывал татуированный язык. На вид ему было лет двадцать, он был худ, как жердь, зубы жёлтые, глаза налитые кровью; он поднял одну бровь, оторвавшись от дивана, заваленного выпусками журнала Heavy Metal, и был в футболке с надписью «ЖЕРЕБЕЦ» жирными буквами.
После трейлера Тротта Реджис заехал к дому Галена Вектора, где походную одежду криминального босса приготовила для выдачи Кэнди Сасс, прежде известная как Берта Гассман. В восемнадцать лет она уехала из Кеттлтона, чтобы стать порнозвездой, а после напряжённой семилетней карьеры, закончившейся тяжёлой аллергией на пенициллин, вернулась домой уже как главная пассия горного мафиози. Кэнди всё ещё была очень даже ничего, несмотря на то что обслужила легионы, и прекрасно это знала. Из оружейной коллекции Вектора она выдала четыре AR-15 и шестнадцать удлинённых магазинов – достаточно огневой мощи, чтобы справиться с Видой, если вдруг окажется, что беглянка уходит в горы, чтобы укрыться там вместе с сорока членами обезумевшего ополчения.
– Рюкзак для Галена не нужен. Он своё не таскает. Остальные понесут за него припасы.
Пока Реджис складывал снаряжение и оружие в Lexus, Кэнди поигрывала одной из винтовок так, словно снималась в жаркой сцене из одной из своих эпопей. Реджис всё повторял:
– Эй, она заряжена? Вы уверены? Вы уверены, что она не заряжена?
Теперь он уже на три мили дальше по дороге, глаза жжёт от недосыпа, желудок кислит от слишком большого количества кофеиновых таблеток. Кэнди Сасс и тревогу, которую она внушила ему из-за отсутствия у него антисептического геля для рук, он уже почти забыл. А вот забыть хоть малейшую подробность о Венди, богине аниме, он не в силах.
Хотя до рассвета остаётся всего сорок минут, он мчится к участку, где, по словам Вектора, Белден Бид и Нэш Дикон погребены в своих машинах – их могилы столь же ничем не отмечены, как и гробницы фараонов в пирамидах, глубоко занесённых подвижными песками Египта.
Слепленный системой Монтессори, подготовленный Пенси и доведённый до блеска в Гарварде, Реджис не должен был бы обладать ни малейшей способностью к суеверию. Он должен быть столь же свободен от страха перед высшими силами и призрачными присутствиями, сколь мало волнуют его чёрные кошки и разбитые зеркала. Но он не может отделаться от чувства, что космическая справедливость уже надвигается на него, на них всех, кто проталкивает проект, чтобы перекачать его средства себе в карманы; что растление его сердца известно; что времени на покаяние остаётся всё меньше.
Его ещё сильнее тревожит, когда в памяти всплывает тревожное шайеннское слово – Махео. Он натыкался на него несколько раз, пока много читал об округе Кеттлтон и его истории, прежде чем приехать в эту задницу мира. Шайенны, народ глубоко духовный, верят в верховное существо, Махео, «Мудрого в вышине».
Они также верят и в другого бога, того, что живёт в земле. Реджис не может вспомнить имя бога, который обитает у людей под ногами. Эта провальная память внезапно кажется ему значительной. Подземный бог наверняка природы более тёмной, чем Махео, и куда охотнее взыщет за преступления против Земли. И если ты даже имени своего врага не знаешь, как надеяться понять, когда он явится за тобой?
Сбавляя скорость перед поворотом на подъездную дорогу к дому Виды, Реджис вслух говорит:
– Это глупо, просто бред. Что со мной такое?
И сам же отвечает на свой вопрос:
– Ты устал. Вот и всё. Ты вымотан.
Объяснение не вполне его удовлетворяет, и он говорит:
– Чёрта с два. Тут всё гораздо хуже. Всё разваливается. Поднимаются силы, которых вообще не должно существовать.
Сворачивая на грунтовую дорогу, он резко одёргивает себя:
– Перестань разговаривать сам с собой, чёрт побери. Ты меня пугаешь.
И потому больше не произносит ни слова, пока впереди не возникает каменный дом, омытый звёздным светом: луна уже опустилась за высоченные пики западных гор.
51
Что было и что может быть
В этом глубочайшем сне прошлое и будущее едины с настоящим, и доступно всё время целиком. Вида сидит в кресле-качалке. Ей десять лет. Ночь темна и глубока, хотя луна вчетверо больше, чем была когда-либо прежде, и тускла, как потускневшее серебро. Хосе Ночелобо стоит во дворе с другим мужчиной; они повернулись к ней спиной и смотрят на небесное явление. Как ни странен этот миг, Вида всё же чувствует себя в безопасности, в покое. Но тут в другом кресле-качалке появляется провидица в белом балахоне и жёлтых кроссовках, и настроение резко меняется, когда она говорит:
– Отдай мне то, что ценишь больше всего, и я, возможно, скажу тебе твоё будущее.
– Прежде это было то, что я ценила меньше всего, – говорит Вида.
Провидица пожимает плечами.
– Всё стало дороже, чем прежде.
Вдали поднимается низкий гул, словно приближается какая-то машина с мощным, но приглушённым мотором.
Вида в одно мгновение взрослеет на восемнадцать лет.
– Я не могу отдать то, что ценю больше всего. Это не моё, чтобы этим распоряжаться, и я бы никогда это не продала.
– Именно такого ответа я и ждала, – говорит провидица. – Перед тобой стоят твоё прошлое и твоё будущее, под луной. Не будь настолько глупа, чтобы цепляться за то, что было, вместо того чтобы принять то, что может быть.
Шум мотора, всё ещё приглушённый, уже ближе – низкий и зловещий звук, который, кажется, скорее чувствуешь, чем слышишь.
– Что это? – Вида поднимается с кресла. – Что приближается?
– Смерть, – говорит провидица. – Когда услышишь её не во сне, двигайся быстро. Сделай то, что и должна сделать женщина, бегущая с волками.
Провидица испаряется, и один из столбов крыльца исчезает, и секция перил с балясинами пропадает, пока Вида идёт к ступеням, которые растворяются позади неё, когда она спускается во двор. Огромная луна отступает, и по мере того как она уменьшается, Хосе поворачивается к ней, но исчезает прежде, чем их взгляды успевают встретиться. Под убывающей луной всё вокруг стремительно темнеет, и, когда она обходит незнакомца, чтобы увидеть, кто он такой, он прикрывает лицо рукой. Из щели между пальцами на неё смотрит глаз, окаймлённый изморозью лунного света. Луна, луг и человек обращаются в дым, и дым в одно мгновение иссыхает без следа, и во сне не остаётся ничего, кроме Виды. Она плывёт в пустоте, словно астронавт без страховки, затерявшийся в космосе, а потом зажмуривается перед ужасом небытия и продолжает спать там, где дальнейшие сны ещё не родились.
52
Любитель собак
Во сне лицо Сэма Крокетта объято огнём, но пламя его не тревожит, потому что он убеждён: рядом с гадалкой он в безопасности, что бы ни случилось. К тому же его собаки с ним, в освещённой свечами кухне этой женщины, и именно они помогли ему сохранить рассудок и способность радоваться жизни в те годы, что прошли с тех пор, как огонь забрал его лицо. Провидица говорит:
– Есть собаки, а скоро будет кое-что даже лучше собак.
Звонит телефон, и он просыпается – уже без всякого огня.
Сэм не против, что его разбудили за несколько часов до того, как он обычно встаёт навстречу новому дню, потому что звонок означает просьбу привезти трёх его лучших собак для участия в поиске. Своими собаками он по-настоящему гордится.
Когда он вешает трубку и включает свет, три немецкие овчарки, делящие с ним кровать king-size, – Шерлок, Уимзи и Марпл – ворчат, сопят и зевают. Ещё четыре овчарки лежат на своих собачьих подстилках по углам комнаты.
Ни одна из семи не поднимается со своей лежанки, когда Сэм идёт в гардеробную одеваться. Они лишь поднимают головы и внимательно за ним следят.
Эти собаки никогда не лают, если хозяин не отдаст команду, а команда эта – Голос.
Когда он возвращается в спальню, уже одетый для погони, семь хвостов начинают стучать по семи мягким поверхностям, потому что его экипировка – обещание того, что некоторые из них совсем скоро отправятся на захватывающую охоту.
– Пошли, – говорит Сэм.
Словно их подбросил с лежанок какой-то механизм, щёлкая и скребя когтями по деревянному полу, овчарки высыпаются следом за ним из спальни более или менее упорядоченной стаей.
Много лет назад кухню расширили, чтобы устроить там место для поения и кормления собак. Перед тем как лечь спать, Сэм выставил четыре чистые миски, полные свежей воды.
Кто-то из овчарок пьёт перед едой, кто-то после, а кто-то – только после еды и после того, как сходит по нужде. У каждой свои привычки и предпочтения. Собаку можно выдрессировать так, чтобы она была воспитанной и исполнительной, но нельзя заставить её подавить собственную неповторимую личность, как это удаётся со многими людьми, которые готовы переделать себя в автоматов и заковать собственную душу в цепи во имя той или иной идеологии.
Сэму Крокетту нравятся немногие люди, нескольких он презирает, а о большинстве не знает, что и думать, – но собак он любит всех без исключения.
Пока он ставит вариться одну чашку кофе и начинает раскладывать по мискам утренний корм для своей стаи, овчарки кружат по кухне, смакуя вчерашние запахи, роются в ящике с игрушками или дефилируют с теннисными мячиками в зубах, давая понять, что были бы не прочь и поиграть.
Когда они поели, Сэм открывает заднюю дверь, и все семеро выходят в последние часы ночи, чтобы справить нужду на огороженном акре, который служит задним двором. После охоты, когда рассветёт, он соберёт в пакет результаты их утреннего туалета. Он держит участок для них в чистоте, часто их купает, трижды в неделю чистит им зубы и строго придерживается графика подрезания когтей – и всё это совсем не кажется ему работой.
Они его дети. Из-за своего лица он едва ли когда-нибудь женится. Его семья – на четырёх лапах.
Когда собаки возвращаются в дом, он надевает на Шерлока, Питера Уимзи и мисс Марпл шлейки, а не ошейники. Те четверо, что не поедут на это дело, – Ниро, Кинси, Трэвис и Док – смотрят на Сэма с немым укором, но знают, что всегда будет и следующая охота и что их черёд ещё придёт.
Пока его не будет, они будут пользоваться откидным лазом в задней двери. Хотя дом он запирает, в этом вообще-то нет необходимости. Сигнализацию ставить не нужно. Кеттлтон уже не тот тихий городок с низкой преступностью, каким был прежде, – возможно, теперь и нигде такого нет, – но никакая система безопасности не отпугнёт взломщиков так эффективно, как стая немецких овчарок, обученных не терпеть чужаков.
Он звонит соседке, Джесси Беркел, одной из тех немногих людей, которые ему нравятся, и оставляет голосовое сообщение. Если Сэм не вернётся с охоты вовремя, Джесси зайдёт, чтобы покормить, напоить и убрать за теми из стаи, кто остался дома.
В гараже три собаки по команде впрыгивают через открытую заднюю дверь в багажный отсек его внедорожника, укладываются и сворачиваются клубком для поездки – именно так, как их и учили. Он говорит им, какие они молодцы, а по их виду ясно: Ага, мы знаем.
У дома, где собирается поисковая группа, Сэм прежде никогда не бывал, но знает, как туда добраться. Ему не сказали, кого именно предстоит искать, хотя он предполагает, что речь идёт о конкурентах, работающих без разрешения семьи Бидов.
За последние четыре года, с тех пор как он вернулся с войны и занялся своими овчарками, он участвовал в поисках по просьбе шерифа Монтроуза, а также по запросам правоохранительных органов из соседних округов и даже федеральных ведомств. Он находил потерявшихся детей, стариков с деменцией, ушедших неизвестно куда, и сбежавших заключённых – за что получал вознаграждения помимо почасовой оплаты. Благодаря трудолюбию и предусмотрительности его матери, Полин, умершей, пока Сэм лежал в военном госпитале за границей, он не испытывает острой нужды в деньгах, которые зарабатывает с собаками. И всё же без этой работы у него не было бы ни цели, ни надежды.
Сначала для Белдена Бида, а в последнее время и для Галена Вектора, Сэм использовал своих длиннохвостых сыщиков, чтобы вынюхивать конкурентов – мет-лаборатории и плантации марихуаны, спрятанные в первобытной глуши. Как только он с собаками, вместе с людьми Вектора, обнаруживает такое место, департамент шерифа устраивает налёт и проводит аресты.
Шериф Монтроуз знает об этой работе Сэма. Он её одобряет, потому что считает: в округе будет спокойнее, если преступления, связанные с наркотиками и торговлей людьми, которые всё равно не искоренить, хотя бы будут организованы одной криминальной семьёй. Монтроуз боится вторжения кровожадных центральноамериканских банд, которые перебрасывают через открытую границу тысячи рядовых боевиков; у них давняя история кровавых войн за территорию и кампаний мести без малейшего учёта сопутствующего ущерба, причиняемого невинным людям. Скорее всего, шериф и сам получает свою долю от операций семьи Бидов.
Сэм презирает Вектора так же, как прежде презирал Бида, но работает с этими плохими парнями, потому что их мишени – парни ещё хуже. Собакам нравится это дело, и оно помогает им оставаться в наилучшей форме. Пусть деньги и идут от людей с грязными руками, но ни он, ни его стая не совершают ничего незаконного, чтобы их заработать. К тому же ему дали понять – не напрямую, а деликатно, – что отказ помогать Вектору, скорее всего, закончится отравлением одной или всех его собак.
Собаки – его семья. Его жизнь. Собакам безразлично, что его лицо – сплошная, не поддающаяся исправлению масса ожоговых рубцов, что у него нет ни волос, ни бровей, что нос изуродован, а уши похожи на клочья смятого хряща, прижатые к голове давно затвердевшими рубцами. Собаки любят его, и он любит собак. Когда Гален Вектор велит явиться, Сэм, с обидой, но без сожаления, делает то, что от него требуют. Чтобы уберечь собак, он проглотит свою гордость и преклонит колено – хотя, оказавшись в руках врагов за тысячи миль от Кеттлтона, делать этого не стал.
Сейчас такое время в истории, когда лучше перетерпеть нынешнее дерьмовое лихолетье и верить, что оно не будет длиться вечно. Правящий класс Америки прогнил от дурных и глупых людей, которые презирают низшие слои, богатеют, имея дело с врагами страны и одновременно обедняя собственных сограждан, а молодых мужчин посылают на войну ради смутно определённой цели, да ещё и по таким правилам ведения боя, при которых победить невозможно, – оставляя тех, кто сражается, униженными. Пока люди получше и помудрее не сдёрнут страну с дороги к гибели, Сэм Крокетт встречает будущее с надеждой и благодарностью, напоминая себе каждое утро и каждый вечер, что жизнь коротка и проходит, как тень.
Восемнадцать лет назад гадалка сказала ему, что ему предстоит пережить время великого страдания и скорби. Как же она была права. Но она сказала и другое: за этой долиной бедствий он обретёт счастье большее, чем знал прежде. Может быть, так и будет. На данный момент, если жизнь уже не станет лучше, чем есть, – и этого вполне хватит.
Бледно-серый свет отмелью ложится на хребет-дракон восточных гор, когда он сворачивает с окружной дороги направо и начинает подниматься вверх. Деревья по обе стороны грунтовой подъездной дороги отступают влево и вправо, охватывая большой луг, в глубине которого стоит одноэтажный дом со светящимися окнами.
Почему-то, хотя на нём нет ни шпиля, ни витражей, этот дом напоминает ему церковь. Это впечатление Сэм воспринимает всерьёз. Он считает возможным, что обряды невинности, смиренные повседневные привычки и доброе разделение простой жизни, которые и придают ей смысл, если совершать их часто и долго, способны сообщить дому освящённое качество. Он знал такие дома; знал он и их противоположность – места, которые человеческая порочность так запятнала, что аура зла омрачает там каждую комнату, даже когда горит весь свет.
На крыльце и ступенях, экипированные для гор, ждут четыре тёмные фигуры. Дверь дома распахнута за их спинами так, будто они только что завершили некое омерзительное осквернение самых священных его пространств. Картина, которую они собой являют, пробирает Сэма до холода. Он чувствует: этот поиск не похож на все остальные, к которым когда-либо вызывал его Гален Вектор.
Во дворе стоят два внедорожника. Он подгоняет свой Lincoln Navigator и останавливается рядом.
К тому времени, как он подходит к задней части машины, неся основной поводок, все четверо уже спускаются с крыльца и подходят к нему. Вектора Сэм знает достаточно хорошо, чтобы презирать, Тротта – достаточно хорошо, чтобы испытывать к нему отвращение, а каменнолицых братьев – только настолько, чтобы недоумевать, какое существо могло породить и вырастить их.
Вектор редко участвует в таких поисках лично, но к этому экипирован полностью. В нём чувствуется напряжённость взведённого оружия, будто некая обида привела его в ярость и он жаждет возмездия. Когда Сэм открывает заднюю дверь и зовёт Шерлока, Уимзи и Марпл, Вектор говорит:
– Это твои лучшие собаки? Я велел привезти лучших.
– Ты их знаешь, знаешь, на что они способны, – отвечает Сэм. – Лучше нет. А что за охота?
Собаки выпрыгивают из внедорожника и встают по стойке смирно. Тяжело дыша от возбуждения, они смотрят на собравшихся мужчин, на луг, на дом.
Основной поводок заканчивается кольцом из нержавеющей стали, к которому через собственные кольца прикреплены три дополнительных поводка. Пока Сэм присаживается, чтобы пристегнуть первый из трёх к шлейке Шерлока, Вектор говорит:
– Женщина, которая живёт здесь одна, пропала.
– Речь о пропавшем человеке? Это дело для шерифа.
– Только не в этот раз.
– Почему?
– Лучше тебе не знать.
Закончив третье из трёх креплений, Сэм выпрямляется во весь рост.
– Лучше для кого?
– Для тебя.
– Что-то я так не думаю.
– Я плачу тебе не за то, чтобы ты думал.
Хотя солнце ещё не показалось, прилив утреннего света уже переливается через восточные горы, превращая редкие облака из белых в кораллово-розовые.
Сэм смотрит на каждого из четырёх мужчин: в их тёмные лица входит цвет, а в глаза – заёмный свет. Он не из их клуба. Для них он инструмент, и не более того. Он всегда это знал. Раньше он считал, что он слишком ценный инструмент – он и его собаки, – чтобы возникла хоть какая-то опасность, что от него по той или иной причине избавятся.
У каждого через плечо перекинут AR-15, но это не новость. Всякий раз, когда они отправляются искать слухи о мет-лаборатории или плантации травки, хотя намерены всего лишь обнаружить её для шерифа, всегда есть шанс, что конкуренты, которых они собираются выселить, их заметят и ответят. А чем глубже они уходят в эти горы, тем больше вероятность наткнуться на пум, не говоря уже о медведях такой величины и свирепости, что баллончик с отпугивающим спреем, внушающий чувство безопасности в общественном кемпинге, там, в глуши, кажется до смешного недостаточным.
Фрэнк Тротт берёт на себя труд объяснить, в чём ставки.
– Кто эта сука и чего она там натворила, тебя не касается. Но она, может, знает кое-что такое, что очень даже касается мистера Терренса Бошварка. Даже такой чёртов отшельник, как ты, обязан знать это имя.
Собаки тихонько поскуливают, не в силах дождаться начала.
– Она, может, что-то знает. А если и знает – что тогда? – спрашивает Сэм.
– Нет такого человека, которого нельзя было бы купить, – говорит Тротт. – Какой бы праведной Вида себя ни считала, у неё есть цена, за которую она согласится, особенно если цена за то, чтобы не согласиться, до усрачки её напугает.
– А если эта Вида скажет, что ничего не знает? Вы ей поверите? Как вы сможете понять, что она говорит правду?
Сняв солнцезащитные очки и открыв глаза цвета бренди, Гален Вектор говорит:
– Сэм, мне нравится думать о тебе как о друге семьи. В трудные времена друг семьи хочет помочь чем может. Он не хочет устраивать чёртовы дебаты. Эти собаки понимают, как тут всё устроено. Эти прекрасные собаки готовы бежать. Ты должен быть готов не меньше, чем они. Иначе быть не может. Война, которая тебя пережевала и выплюнула, и война здесь и сейчас – это одна и та же война, просто эта ведётся не с таким шумом. Мы найдём её – и тебе сверху к почасовой оплате будет жирная премия. Скажем, пятьдесят тысяч.
Сэму уже дали понять: если его нельзя купить, значит, им можно пожертвовать. Поскольку ему ещё не надоела жизнь и у него есть долг перед собаками, он уступает.
– Ну вот, это уже совсем другое дело.
Хотя выбора у него нет, он чувствует, будто внутри него погас ещё один маленький огонёк. Не первый, который в нём потух, но, может быть, оставшихся там огоньков уже не так много.
Тротт достаёт женские трусики.
– Нашёл эту прелесть в её корзине для белья. Думаю, твои шавки по этому возьмут след. Чёрт возьми, я уже много лет ничего приятнее не нюхал.
Монгер и Рэкман издают булькающий смешок, словно услышали этот звук в зоопарке и теперь подражают ему, как будто так и должен смеяться человек.
Собак ничуть не оскорбляет то, что им предлагают понюхать женские трусики вместо блузки или шарфа, а вот Сэм оскорблён за них – но вслух своего раздражения не высказывает. В этих четырёх мужчинах достоинства меньше, чем в его собаках. Сэм знает, что это так, хотя Вектор и его спутники этого не понимают, и одного этого знания ему хватает, чтобы молча принять оскорбление. Собаки тоже это знают.
Навострив уши и напрягшись всем телом, Шерлок, Уимзи и Марпл выжидающе смотрят на Сэма. Они уловили запах. Они понимают задачу. Когда они сорвутся с места, одна из них иногда может отвлечься на длину своего поводка на ложный или более интересный запах – но никогда не все три сразу; две другие вернут сбившуюся собаку на верный след, а их лихорадочный азарт будет подстёгивать друг друга к поистине героическому поиску.
Порой во время охоты Сэму приходится изо всех сил поспевать за собаками и сдерживать их, к великому их неудовольствию. Он не может тащить на себе рюкзак и при этом сохранять достаточный контроль над овчарками. Люди Вектора несут воду для собак, их хозяина, самих себя и для Вектора. При Сэме же только пакеты Ziploc с кусками вяленого мяса, распиханные по многочисленным карманам, – чтобы поощрять собак и вознаграждать их.
Когда солнечный диск приподнимается над восточными гребнями, по небу начинает растекаться цвет. Тьма отступает с луга обратно в лес.
С петлёй поводка на запястье и дважды намотав основной поводок на ладонь, Сэм дарит собакам слово, которого они ждали:
– Искать.
И они срываются с места. Запах этой женщины повсюду, и поначалу овчарки согласованно мечутся туда-сюда по двору, забегая даже в более высокую траву луга. Их обоняние в тысячи раз тоньше, чем у Сэма, и его оттенки человеческому пониманию недоступны. Из всех следов запаха, оставшихся после последнего дождя, они вскоре искусно вычленяют самый свежий – и Сэм уже бежит вместе с ними к деревьям за домом, к предгорьям и к горам за ними.
Собаки не лают и не воют, чтобы не предупредить добычу о том, что за ней идёт настойчивая погоня. С самообладанием, дающимся столь живым и выразительным созданиям нелегко, они ограничиваются тихим поскуливанием и возбуждёнными всхлипами, тяжёлым дыханием и фырканьем, ведя Сэма и остальных к просвету в лесном подлеске и выводя на извилистую тропу, которую, возможно, ещё столетия назад протоптали олени и с тех пор не давали ей зарасти.
В прохладном, чистом воздухе просыпаются и щебечут певчие птицы. Среди деревьев разворачиваются ленты низкого тумана, осыпая папоротники бусинами влаги и серебря мох, а подлесок шуршит незримой жизнью. Повсюду стоят толстые столбы тьмы, кажущиеся почти вещественными, хотя по мере того как солнце поднимается всё выше, большинство теней исчезнет.
Сэму всегда было хорошо в безлюдном лесу, где никто не видит его впервые, не таращится на его изуродованное лицо и не лезет с дурацкими вопросами. Но сейчас лес кажется роковым, словно одна из теней вот-вот примет форму закутанной призрачной фигуры, выступит вперёд и взыщет долг, который намеревалась получить с него ещё в Афганистане.
