Текст книги "Лес заблудших душ (ЛП)"
Автор книги: Дин Рей Кунц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)
67
Собаки и дроны
Благородные и неспособные к обману, собаки с воодушевлением идут впереди – словно имена Две Луны и Дух Солнца, которых они встречали всего дважды, значат для них не меньше, чем любые слова из их словаря; словно во снах они уже бесчисленное множество раз проходили этим долгим путём и знают дорогу так же верно, как знают вообще всё, что знают. Они – самые надёжные друзья Сэма, всегда готовые приветствовать и защищать, истинная родня той собаке, что первой из всех животных пришла к младенцу в яслях много веков назад, – то, чем был бы каждый человек, если бы все люди были человечны. С самого детства собаки учили его быть хорошим человеком, отдавать, не ожидая получить взамен, жить с радостью в настоящем мгновении, стойко переносить страдания. Теперь Шерлок, Уимзи и Марпл петляют среди сосен и тсуг, стоящих, как древние друиды, посреди гор, безмолвных в первобытном сне. Они идут по хребтам, где солнечный свет превращает соломенный оттенок их шерсти в сияющее золото. Спускаются в лесистые долины, где тянущийся туман скрывает всё, кроме их чёрных спин, и превращает их в бродячие тени в густой мгле. Сэма охватывает странная убеждённость, что в рамках этого путешествия собаки – нечто большее, чем просто собаки. Их ещё называют эльзасскими овчарками, но никакое название породы не способно их определить. Кажется, что они и его собаки, и в то же время не его – кроткие звери, рождённые мифом.
Женщина рядом с ним, Вида, – та сила, что своим прохождением меняет лес. Её присутствие пробуждает в Сэме ощущение, что эти горы, которые, как он думал, он знает до мельчайших подробностей, на самом деле полны тайн, прежде им даже не заподозренных и, быть может, навсегда остающихся за пределами его понимания. Что-то невыразимое в ней убеждает его: она – нечто большее, чем он знает или когда-либо сможет понять; и миля за милей он приходит к осознанию, что и в нём самом есть глубины и измерения, о которых он прежде не подозревал. После Афганистана он считал себя всего лишь существом, рождённым жить, надеяться, бороться – и умереть. Он не видел в своём присутствии в мире никакого особого смысла, но эта женщина каким-то образом пробудила в нём чувство, что у него есть судьба, достойная того, чтобы к ней стремиться и её исполнить.
В конце концов тишину леса нарушает иной звук, не тот, что создают Сэм, Вида и собаки. Из нескольких направлений доносится осиный гул обычных квадрокоптеров: он то нарастает, то стихает, то снова нарастает, иногда проходя прямо над головой. Поиски Виды возобновились. У Бошварка внушительная эскадрилья – больше, чем нужно для наблюдения за Гранд-Плато, где будет развёрнут его проект. По пути Вида предположила, что миллиардер, похоже, не менее параноидален, чем беспощаден; если такой большой участок гор так плотно находится под наблюдением, значит, страсть Бошварка к слежке и впрямь демоническая.
Поскольку всё внимание Сэма сосредоточено на том, чтобы обходить пятна солнечного света, в которых его и Виду может заметить зависший над просветом в лесном пологе дрон, новую угрозу он осознаёт лишь тогда, когда все три его собаки внезапно замирают. Из тени в столб света выходит волк устрашающей величины и силы. Из его серых глаз будто льётся внутреннее сияние.
– Лупо, – говорит Вида. – Хороший Лупо.
Когда волк, откликнувшись на имя, начинает водить хвостом из стороны в сторону, Сэм понимает: это помесь, частью волк, частью немецкая овчарка. Вероятно, поэтому Шерлок, Уимзи и Марпл не жмутся от страха и не приветствуют его, как другую собаку, а смотрят на него с тем, что может быть и недоумением, и изумлением – или и тем и другим сразу.
– Мы с Лупо друзья, – говорит Вида. – Он навещает меня вместе со всей стаей, которую ведёт. Однажды я дала им несколько кварт сладкой дикой ежевики. Они не забыли.
У Сэма больше вопросов, чем позволяют обстоятельства.
– Потом объясню, – говорит она. – До темноты нам нужно пройти ещё очень много.
Пока она говорит, остальная стая – пять чистокровных волков, без полукровок, – появляется за своим вожаком так, словно материализуется из другого измерения.
Когда Вида, Сэм и собаки продолжают подъём по склону, Лупо и стая идут параллельно им на расстоянии примерно двадцати футов, уважая территорию собак, хотя вряд ли испытывают перед ними страх.
– Они здесь не просто с визитом, – говорит Вида, словно они с волками умеют мысленно сливаться в одно. – Мне кажется, они собираются сопровождать нас до самого конца. – помедлив, она добавляет: – Может быть, как-то… я их позвала.
– Позвала? – переспрашивает Сэм. – Как?
– Понятия не имею.
К тому времени, как они доходят до места, где деревья уступают место поднимающемуся открытому участку луга, становится ясно: дрон патрулирует периметр поляны, овальной, длиной с футбольное поле, но не такой широкой. Аппарат кружит менее чем в шести футах над землёй, явно вглядываясь в лес, – возможно, и обычными камерами, и специальным устройством, ищущим тепловые сигнатуры в инфракрасном спектре.
– Придётся вернуться назад и искать другой путь, – советует Сэм.
Вида говорит:
– Если только…
Едва она произносит это, Лупо и пятеро волков поворачиваются к ней, вскинув головы, насторожив уши, сверкая глазами в лесном полумраке. И вдруг, как по команде, все разом отворачиваются от Виды, выскакивают из деревьев и мчатся на луг.
– Где-то в комнате или в заднем отсеке фургона, – говорит она, – кто-то сидит перед экраном и следит за картинкой с камер этого дрона.
– И что?
– Может, он и обучен наблюдению, но сейчас ему скучно. А он человек, а значит, у него есть слабость к зрелищам.
Стая бежит к дрону, проносится под ним и дугой уходит к середине луга.
Дрон сходит со своего сторожевого круга и устремляется к резвящимся волкам. Играя, они несутся вперёд, вьются, подпрыгивают, кувыркаются друг с другом – и всё это время уводят маленький летательный аппарат прочь от Виды, к дальнему концу поляны.
– Идём, как можно быстрее, – говорит она и вырывается из укрытия.
Сэм бросает взгляд на резвящуюся стаю: два волка встают на задние лапы лицом друг к другу, словно в танце, передние лапы расчёсывают воздух между ними, тогда как остальные бегут на четырёх лапах, играючи покусывают друг другу уши, лижутся, трутся мордами, кувыркаются.
Благодаря этой милости отвлечения Вида ведёт собак, собаки ведут Сэма – через луг, прочь из позднеутреннего солнца, в сосновую тень, дальше, в дикую чащу. Стрекот дрона стихает, но с разных сторон света поднимается гул других – одни далеко, другие ближе, словно в этой глуши разбила лагерь армия роботов из будущего и готовится к войне.
68
Мужчины, которые испарились
Реджис Дюрок-Джерси в смятении, бедняжка: он решил ступить на путь добродетели, вырвавшись из своей жалкой прежней жизни. Он боится, потому что, когда близкий соратник Терренса Бошварка начинает мыслить самостоятельно и не соглашается с начальником, такую независимость ума объявляют нелояльностью, а за ней могут последовать уничтожение репутации и финансовое разорение. Реджис боится и за свою жизнь, потому что был связным между Бошварком и преступным кланом Бидов, а те, возможно, сочтут, что он знает слишком много, чтобы ему позволили встать на честный путь. Не ложившись в постель прошлой ночью, этот милый человек – всегда бывший лучшей душой, чем сам о себе думал, – совсем вымотался. Ему нужно расслабиться под горячим душем и проспать остаток долгого дня.
Венди застилает постель в гостевой комнате, кладёт полотенца в примыкающую к ней ванную и ставит декоративную корзинку с разными сортами мыла и маленькими флаконами смягчающих лосьонов. Она задёргивает шторы не только в гостевой, но и в стратегически важных местах по всему дому, чтобы ни любопытные соседи, ни проходящие мимо приспешники Терренса Бошварка не увидели Реджиса.
Ещё не так много лет назад слово приспешники было серьёзным; теперь же, как и множество других слов, стало почти мультяшным. Венди много размышляла о том, что происходит с её миром. Она считает, что превращение приспешников – да и общее обесценивание языка – связано не столько с тем, что это слово ассоциируется с персонажами популярной анимационной франшизы, сколько с тем, что большинство людей на руководящих ролях в любой профессии этого общества – простодушные недоумки, звучащие как мультяшки всякий раз, когда открывают рот, или как существа, шагнувшие из какого-нибудь странного мира антиутопического графического романа. А значит, эти мультяшные люди заняты тем, что вылепляют будущее столь же нереальное, как Готэм Бэтмена или родной городок Микки Мауса, – и потому обречённое на провал.
Защитив окна от любопытных глаз приспешников, Венди устраивается на кухне, чтобы распланировать и приготовить ужин из пяти блюд. Она предвкушает трапезу при свечах за столом, накрытым прекрасным бельём и тонким фарфором, с полным набором столовых приборов – от ножей для масла до кофейных ложечек. Хотя внешне она кажется такой же непринуждённой, как героиня телевизионного ситкома о современных молодых людях, в душе ей больше подошла бы жизнь в «Аббатстве Даунтон» – она традиционалистка и высоко ценит порядок.
Гостей она ждёт не позже трёх часов. В двадцать минут третьего из встроенных по всему дому колонок музыкальной системы раздаётся мягкое динь-дон, сообщающее, что калитка на заднем дворе открылась. Венди не удивлена, что вошли к ней со стороны переулка, а не с улицы: разумеется, им хочется действовать незаметно.
Она открывает дверь и выходит на крыльцо, когда они идут к дому по дорожке, обсаженной с обеих сторон красными бегониями. Тот, что впереди, в сером костюме, белой рубашке и чёрном галстуке; ростом он футов пять и восемь дюймов, лицо у него такое свежее, что он мог бы сойти за юного мормона, пришедшего поделиться благой вестью своей церкви, если бы не улыбка, загибающаяся в ухмылку в правом уголке рта. Каким бы ножом он ни был вооружён, тот наверняка достаточно острый, чтобы выпотрошить крокодила. Второй очень высокий, крепкий, как дверь банковского хранилища, с широким лицом, таким же пустым, как у голема, у которого вместо мозгов череп набит грязью.
Прежде чем тот, что пониже, успевает представиться или изложить цель визита, Венди говорит:
– Вы похожи на тех, кого прислал Гален Вектор, – словно не знает, что Вектор, скорее всего, уже мёртв вместе с остальными из охотничьей группы, отправившейся за Видой.
– Кто меня прислал, не имеет значения, – отвечает тип в костюме. – Значение имеют послание, которое мне велено вам передать, и серьёзность, с какой вы его воспримете.
– Значит, вы адвокат. Входите. И нотариуса своего тоже ведите.
– Он не нотариус, – говорит адвокат.
Венди улыбается.
– Я и не думала, что нотариус.
Она решает не предлагать им ни напитков, ни печенья.
Они садятся за кухонный стол. Венди не ждёт, что ей понадобится огнестрельное оружие, но всё же занимает стул, под сиденьем которого в пружинном зажиме закреплён пистолет.
– Я знаю, что вы любите своих сводных братьев, – говорит адвокат. – Вы хотите для них лучшего – так же, как и люди, на которых они работают.
– Семья Бидов, – говорит она.
Ухмылка, казавшаяся постоянной чертой его лица, исчезает, сменяясь торжественно поджатыми губами.
– Не знаю, о ком вы, – лжёт он.
– Как скажете. Так что же вы пришли мне сообщить?
– Ради собственного блага вашим братьям необходимо испариться.
– Испариться?
– Не просто исчезнуть, а перестать существовать, жить под новыми именами, в месте далеко отсюда, никогда не возвращаться и никогда не связываться ни с вами, ни с кем-либо из тех, кого они знали здесь.
Глаза Венди наполняются слезами, не проливаясь; их выжимает из неё не столько судьба братьев, сколько собственная неудача – неумение вывести их из их выродившейся жизни. Жизнь проходит, как тень, и прожитые годы нужно употребить на что-то полезное.
– Что эти мальчики натворили на этот раз? Что, ради всего святого, они сделали такого, что им понадобилось испариться?
– Если бы я это раскрыл, я бы подверг их опасности. И вам лучше этого не знать.
Есть ли у голема дар речи, так и остаётся неизвестным, потому что он лишь рыгает, словно подтверждая слова адвоката.
– Если вы хотите быть уверены, что ваши братья останутся в безопасности в своей новой жизни, – продолжает адвокат, – вы должны прикрывать их, когда кто-нибудь спросит, куда они делись.
– И что мне говорить?
– Скажите, что они уехали начинать новую жизнь в Южной Америке.
– Где именно в Южной Америке?
– В Перу, Бразилии, Аргентине – где угодно. Это неважно. Они не в Южной Америке. Но вы должны продать эту версию. Сможете её продать?
– Ну, не знаю. Наверное, попробую.
– Этого недостаточно. Нужно больше, чем попробовать. Если своим поведением вы вызовете подозрения относительно того, что случилось с вашими братьями, или, не дай бог, заявите об их исчезновении…
Венди выглядит озадаченной, словно у неё недостаточно быстрый ум, чтобы распознать смертельную истину, скрытую под его словами.
– И что тогда?
Адвокат печально смотрит на неё, а голем нависает над столом, придавая лицу выражение, совсем не похожее на выражение его напарника. Тот снова рыгает, а этот говорит:
– Тогда ради вашей безопасности вам тоже придётся получить новую личность и отправиться в Южную Америку к братьям.
– Но вы же сказали, что они не в Южной Америке.
– Именно.
Ещё мгновение она сохраняет озадаченное выражение лица, пока они сидят молча, а затем делает вид, что до неё медленно доходит.
– А-а.
– Двое сообщников ваших братьев, Гален Вектор и Фрэнк Тротт, тоже уехали в Южную Америку, – говорит адвокат. – Хлопотное это дело – переселять столько народу. Пожалуйста, не обременяйте нас необходимостью устраивать в новую жизнь ещё и вас.
– Не обременю, – говорит она. – Мне и здесь хорошо.
– У вас два салона красоты, прекрасный дом, хорошая жизнь.
– Я не хочу испаряться.
Удовлетворённые, оба мужчины встают из-за стола. Голем открывает заднюю дверь.
Когда адвокат уже собирается уходить, он поворачивается к Венди.
– И ещё одно.
– Я знаю, – говорит она. – Вас здесь никогда не было.
– А как мы могли здесь быть? Нас даже не существует.
Усмехаясь, он мягко закрывает за собой дверь.
Венди открывает ящик шкафа возле варочной панели, достаёт оттуда яркий фартук и промокает им слёзы, прежде чем надеть.
Ей хотелось бы получить ещё один шанс обратить своих братьев, но она больше не может отрицать, что снова потерпела бы неудачу, потому что, откровенно говоря, они были психопатами.
Она гордится своей яростной решимостью, рождённой осмысленной целью и неистощимой энергией, – двумя из множества качеств, которых была начисто лишена её беспутная мать. Венди не смогла спасти мать от долгого скатывания к ранней смерти – и теперь не смогла спасти братьев. После восемнадцати лет ожидания Реджиса, исполнения предсказания провидицы, она не должна потерпеть неудачу с ним. Добиваясь его исправления, она будет решительной, твёрдой, несгибаемой, непреклонной. В нём есть то, что стоит любить, – и не в последнюю очередь его неспособность лгать ей. На этот раз она ставит на кон всё, и, если потерпит неудачу, будет уничтожена. Если она потерпит неудачу с ним, то не знает, что станет делать, не знает, как справится, как найдёт причину жить дальше, – разве что, быть может, откроет третий салон красоты.
69
С наступлением ночи
Незадолго до того, как сумерки уступают место звёздному свету, когда дроны отступают и на горы ложится тишина, Вида и Сэм устраивают привал на пологом склоне в редколесье, где призрачный лунный свет избавляет их от ослепительной тьмы, к которой их глаза никогда не сумели бы приспособиться. Они дают собакам воду и корм, а потом садятся, прислонившись спинами к деревьям, и едят батончики PowerBar.
С наступлением темноты ночные насекомые молчат. Виргинские филины не перекликаются, закрепляя друг за другом охотничьи владения. Не слышно и жуткого, тягучего воя койотов. Если еноты и опоссумы где-то рыщут в поисках пищи, то шума от них меньше, чем от мимов.
Вида знает – и, конечно, Сэм тоже знает, – что одно лишь человеческое присутствие не может внушить лесным тварям такую глубокую тишину, как эта. Как будто за уходом дронов последовало появление какой-то крадущейся по земле технологии, роботизированной, но скрытной, до того чуждой, что дикие животные, уже привыкшие к людям, при виде нового и зловещего пришельца застыли настороже.
Странно – а может, и не странно – но Вида и Сэм заговаривают об одном и том же. Не сговариваясь перейти на шёпот, они ведут свой короткий, усталый разговор вполголоса.
– Тебе иногда не кажется, что наше время на исходе? Не только твоё и моё. Вообще у всех, – говорит она.
– В какой-то момент машины перестанут в нас нуждаться, перестанут нас хотеть и перестанут нас терпеть, – отвечает Сэм.
– Есть одно стихотворение про ИИ, у Ричарда Бротигана...
– Знаю. «Все под присмотром машин любящей благодати».
Её удивляет и радует, что он знаком с этим стихотворением, но ещё важнее для неё то, что он о нём думает.
– Сама посылка – плохая научная фантастика, – говорит он. – Машины могут быть изящны, если под этим понимать грацию – красоту манер или движений. Но любящими они не будут никогда.
Хотя она согласна, Вида говорит:
– Некоторые считают, что могут.
– Даже совершенный общий искусственный интеллект, обладающий всеми знаниями человечества, не будет иметь ни совести, ни души. Человек без совести – социопат. Социопаты не способны любить.
– Лекарство от рака, решения неразрешимых проблем – такой интеллект мог бы всё это найти.
– Возможно. Но социопаты, неспособные любить, вполне способны на крайнюю жестокость. Более того, кажется, их прямо тянет к ней.
После недолгого молчания Вида говорит:
– Может быть, проект Бошварка здесь – не такая уж большая угроза в общем порядке вещей.
– А твой Хосе считал это мелочью?
– Нет. Он говорил, что многие из нынешних самозваных элит думают, будто они боги. Говорил, что мы должны при каждом удобном случае доказывать им, что они не боги.
– Тогда давай закончим то, что он начал. – Голос Сэма затихает, последнее слово он уже произносит невнятно, и голова его клонится вперёд – он засыпает.
Собаки лежат кучей – и ради тепла, и ради чувства безопасности. Они так измотаны, что должны бы спать мёртвым сном, но снова и снова поднимают головы и оглядывают лес, словно нечто в самой природе этой ночи напоминает им, что Смерть присутствует в мире.
Позже, когда Вида просыпается – всё так же сидя спиной к дереву, – три собаки наконец сдаются и тихо похрапывают. Виргинские филины снова обрели голос, и насекомые поют. Тут же и волки, спящие в согласии с овчарками. Лупо поднимает голову и смотрит на неё; его глаза полны луны. Доверяясь инстинкту созданий самой Природы, Вида вновь позволяет сну унести себя.
70
Амброзия
Тёплый свет правит острые грани янтарных резных бокалов, в которых горят многочисленные свечи, а столовые приборы сверкают так, словно каждый нож, вилка и ложка – орудия сверхъестественной силы, одолженные из саквояжа волшебника. По потолку столовой пульсируют озёра света, по стенам перекатываются сияющие волны, будто Реджис и Венди сидят в стеклянном сосуде, погружённом в золотое море.
Не меньше, чем сама обстановка, поражает еда – лучшая из всего, что ему доводилось есть; она радует и глаз, и вкус: от крабовой котлеты в синей кукурузной панировке до супа, салата, основного блюда и крем-брюле с мандарином. В греческой мифологии пища богов – амброзия, но Реджис не верит, что даже боги древности ели так хорошо, как здесь.
В классической музыке он не образован, но пьесы, которые Венди выбрала для ужина, не слишком громки и не слишком тихи, исполнены великой красоты и при этом идеально служат фоном для беседы, хотя её голос кажется ему музыкой приятнее любой другой.
Он ожидал говорить о неотложном: как ускользнуть от ярости Бошварка и семейства Бидов, как не попасть в лапы политиков и властей, как уберечь своё состояние от людей и ведомств, прекрасно умеющих воровать. Но она и слышать об этом не хочет. Говорит, что со всеми этими угрозами сможет разобраться завтра.
– Мои братья так ничему у меня и не научились, зато я слушала всё, что они говорили, и усвоила все их гнусные способы обходить закон. Я знаю, к кому обратиться, чтобы незаметно изменить внешность, отмыть деньги, получить новые документы, ложность которых невозможно будет доказать. Пустить в ход все эти грязные знания, чтобы помочь тебе, – это будет уже чистое дело.
И потому вместо этого она говорит о себе – так, что перед ним раскрывается самая её суть, то, как она стала той, кто она есть. А вскоре и он сам открывает о себе больше, чем когда-либо открывал кому бы то ни было.
Они сидят в креслах в гостиной у камина, пьют кофе с добавкой Baileys Irish Cream, и тут она говорит:
– Есть одна вещь, которую ты должен понять, если у нас и правда что-то получится.
Здесь, в отблесках огня, её глаза синее самого синего неба и глубже. Хотя сказать ей такое про глаза прозвучало бы банально, он всё равно решает это сказать, но вместо этого вдруг слышит, как говорит, что она похожа на величайшую аниме-героиню из всех, кто когда-либо сражал дракона. Он уже говорил ей это раньше, а теперь просто лепечет.
– Вот именно это ты и должен понять, Реджис.
– Что именно? Что за вещь? Скажи.
– Хотя ты и решил стать плохим человеком, у тебя всё равно не вышло бы долго таким оставаться, даже если бы я не появилась. В глубине души ты добрый и милый. Но ты должен понять: я не рисунок.
– Рисунок? Нет-нет-нет. Я вовсе не это сказал. Я сказал, что ты как аниме-героиня, а это значит – удивительно милая, умная и храбрая. Аниме – это не мультики. Аниме – это искусство. Аниме – это...
– Анимация.
– Ну да, но...
– Плохая идея – жениться на фантазии вместо настоящей женщины.
За последние годы, если у него и перехватывало дыхание, то лишь в тех случаях, когда Терренс Бошварк клялся осуществить какой-нибудь маниакальный замысел и втягивал в него Реджиса. Но сейчас всё было совсем иначе.
– Ты хочешь сказать, что вышла бы за меня?
– Господи, Реджис, для начала мне хотя бы надо услышать предложение.
– А. Точно. Конечно. Прости. Тогда...
– Сейчас не время делать предложение.
– Не время? А когда? Когда будет время?
– Когда мы будем почти уверены, что тебя не убьют. Если бы я вышла за тебя, а Биды или кто-то ещё заказали бы убийство из мести, мне пришлось бы открыть третью парикмахерскую, чтобы не сойти с ума. Единственное место в этом округе, где стоило бы открыть ещё одну, – это Доссбург, а мне там не нравится. Пошлый городишко.
