Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

От переводчика

Перед вами перевод романа «Друг в ненастье» (The Bad Weather Friend), опубликованного впервые в 2024 году. На март 2026 года официальных изданий на русском не было. Перевод создан в ознакомительных целях, чтобы русскоязычные читатели не теряли связь с автором в период длительного отсутствия изданий новых романов Дина Кунца на русском. При этом я надеюсь, что настанет время, когда данный роман будет издан официально и подобные любительские переводы (надеюсь, не по качеству, а по статусу) будут не нужны. Это временная культурная подпорка. При переводе использовалась генеративная модель, которая сокращает время перевода буквально на порядок, а Дин Кунц пишет много и нам приходится спешить, чтобы за ним угнаться. Это больше вынужденная мера. Но будет честным и правильным об этом прямо написать. При этом я слежу за качеством перевода, исправляю неудачные формулировки, некоторые улучшаю и постоянно уточняю промты, т.к. имеется значительный опыт «ручных» переводов и редактуры текстов в прошлом, и мне хочется держать качество переводов произведений любимого писателя на достойном уровне.

Ваши Goudron и ChatGPT 5.2/5.4 (Extended thinking)

Дин Кунц

Друг в ненастье

Эта книга посвящается

Доктору Киму Суонсону

за его исключительную доброту.

Человек рождается на страдание

как искры, чтобы устремляться вверх.

—Иов 5:7

Юмор – эмоциональный хаос,

вспоминаемый в спокойствии.

—Джеймс Тёрбер

Часть первая

Человек, который был слишком добрым

Флорида

Девять футов в длину, четыре в ширину, четыре в высоту, весом далеко за тысячу фунтов – ящик был штукой мерзкой; и не только потому, что это был неудобный груз, способный серьёзно покалечить тех, кому пришлось бы его перемещать, но ещё и потому, что, ну… от него исходило то, что Дули Пиблз называл «странными флюидами», а его приятель Роско Мозли – «дурным моджо».

Дули и Роско работали в компании «Мэйвезер – универсальные авиагрузоперевозки». В один душный октябрьский день они приехали к складу полковника в Бока-Ратоне, штат Флорида, на грузовом фургоне, в кузове которого стоял вилочный погрузчик с длинными вилами, рассчитанный на четыре тысячи фунтов.

Стая красноголовых попугаев деловито клевала орехи, которые полковник рассыпал для них по асфальту. Когда грузовик подкатил ближе, птицы взметнулись в небо – словно подброшенный, сверкающий всеми цветами кафтан Иосифа.

Полковник Талмидж Клеркенуэлл выглядел старше самой Флориды. Его льняной костюм-тройка сиял белизной, как и волосы, усы и эспаньолка. Не будь он худым как жердь и не стой так прямо, будто по отвесу, его легко можно было бы принять за легендарного основателя сети ресторанов KFC.

Ящик, как и полковник, ждал их на бетонной площадке перед складом. Роско Мозли с первого взгляда возненавидел эту штуку и окрестил её «Зверем».

Полковник Клеркенуэлл был любезен – настолько приветлив, настолько непринуждён, что казалось, будто он прожил жизнь, любя и будучи любимым, в долгой ровной череде дней. Но при этом в нём было что-то загадочное. Ничто не подсказывало, что может храниться на этом складе. На вопросы о помещении и о грузе полковник отвечал с такой изящной уклончивостью, что почти слышалось, будто он всё же ответил.

В накладной значилось, что заказчик отправляет книги некоему Бенджамину Кэтспо по адресу в Калифорнии, и это не укладывалось в голове. Не то чтобы в Калифорнии не читали книг. Наверное, читали. Или когда-то читали. Но тысяча фунтов книг была бы упакована в несколько меньших, куда более удобных для переноски контейнеров.

Полковник щедро заплатил за то, чтобы его груз забрали по предварительной договорённости, а не в ходе обычного маршрута Дули и Роско. Ящик следовало доставить напрямую к грузовому реактивному самолёту, который как раз загружался в Майами. Однако полковник отказался доплачивать за страховку сверх той, что предусматривал стандартный договор: два доллара за фунт. Дули обязан был предложить расширенное покрытие, но Клеркенуэлл только улыбнулся и сказал:

– О, да это всего лишь несколько сотен старых книг. Ценность у них сугубо сентиментальная.

Хотя Дули обычно начинал относиться к людям теплее лишь после того, как успевал их узнать, полковник понравился ему уже через минуту после знакомства. Лжецов Дули не выносил: он вырос в семье таких людей, которые жили обманом и с такой же готовностью обирали родственников, как и кого угодно постороннего. Он был уверен, что полковник врёт насчёт книг, но в Клеркенуэлле было что-то такое, что подсказывало: он никогда не лжёт о действительно важном – ни ради выгоды, ни чтобы кому-то навредить.

Дули не понимал, что это за качество, не мог его определить – по крайней мере тогда, когда серое небо нависало всё ниже, дождь вот-вот должен был хлынуть, а ящик надо было подцепить погрузчиком и загнать в кузов. Это было интуитивное ощущение, почти экстрасенсорное.

Когда ящик уже стоял в кузове и они ехали в аэропорт – Дули за рулём, – Роско Мозли сказал:

– Книги, ага, как же. Скорее нас записали в подельники к какому-нибудь преступлению.

– Пособники, – поправил Дули Пиблз. – Но полковник не преступник. Просто, может, чудаковат.

– Откуда ты знаешь? – потребовал Роско и тут же сам себе ответил. – Никак ты знать не можешь.

Он был громилой с добрым сердцем и быстрым умом, в котором, к сожалению, фантазия и реальность переплетались так же туго, как дреды. Его яркое воображение тяготело к эффектному и мрачному.

– А если у нас в ящике кокаин?

– Так наркотики не возят, – сказал Дули.

– Тогда что, если там труп?

– Труп весом в тысячу фунтов? – хмыкнул Дули.

– Там может быть четыре-пять мертвяков.

– Полковник не серийный убийца.

– Любой может оказаться кем угодно. Я, например, – ты бы и не догадался.

– Ещё как догадался бы, – уверил его Дули.

– И как бы ты догадался?

– Ты бы мне всё рассказал. Снова и снова. Во всех подробностях. Ты не умеешь хранить секреты.

Полковник протянул каждому из них по маленькому белому конверту. Роско покрутил свой между большим и указательным пальцами.

– Что-то мне это не нравится.

– Это чаевые, – сказал Дули. Мало кто давал чаевые грузчикам, как бы ни прошибал их пот, но иногда такое всё-таки случалось. – Если тебе вдруг деньги разонравились, отдай мне.

– Если это чаевые, – сказал Роско, – почему он просто не сложил по купюре каждому из нас?

– Он старой закалки. Деликатный. Со вкусом.

Роско разорвал конверт и вытащил две стодолларовые купюры.

– Дважды чёрт побери! Я знал – это к беде.

– Двести баксов – это, по-твоему, беда?

– Десятка – ну ладно, даже двадцатка – ещё куда ни шло. А это дерьмо значит, что он покупает наши души.

– Моя душа стоит куда дороже, – сказал Дули.

Роско, человек суеверный до мозга костей, смял купюры в кулаке и торжественно объявил:

– Надо найти церковь, бросить это в ящик для бедных, очиститься от этого.

В аэропорту реактивный самолёт «Мэйвезер» принимал груз. Роско работал погрузчиком, а Дули приводил в порядок бумаги вместе с ребятами, которые должны были принять ящик, как следует закрепить его на борту и проследить, чтобы всё было оформлено по правилам.

Когда он вложил бумаги – с адресом получателя – в пластиковый пакет, прикреплённый к ящику, Дули притворно передёрнулся, словно его ударило током, и, театральным шёпотом, боязливо объявил:

– Оно живое!

– Козёл, – сказал Роско.

Забавно, что когда Дули провёл ладонью по клапану пакета, прижимая его, чтобы запечатать, через него прошла странная дрожь – настолько странная, что притворный озноб стал настоящим, ледяным. Всё быстро прошло. Он не понял, что означала эта минутка, и выбросил её из головы.

Позже он позвонил жене, Сесилии, рассказать про двести долларов.

– Сегодня не готовь. Закажи что хочешь – себе и девчонкам, пусть Grubhub привезёт.

По дороге домой он заехал в Baskin-Robbins и купил мороженый торт.

Дули по натуре был семейным человеком – и вовсе не тем безмозглым идиотом, каких показывают по телевизору. Он любил – обожал – Сесилию и двух их дочерей-подростков. Не было на свете места, где ему хотелось бы быть больше, чем дома. За ужином они делились новостями дня, а потом переедали мороженого торта, играя в «500 рамми».

Он был так доволен своей простой, незамысловатой жизнью, что ему всегда снились приятные сны. Но в ту ночь полковник в белом костюме пришёл к нему во сне, выходя из ослепительной, бурлящей круговерти сотен пикирующих попугаев; его сопровождали десяток фламинго, не взлетевших с земли, а на правом плече у него сидел белый какаду. Это было совсем не похоже ни на один сон, который Дули доводилось видеть прежде. В этом сне он наконец понял, какое именно качество было у Талмиджа Клеркенуэлла – то, что он чувствовал раньше, но не мог назвать, и из-за чего был так уверен: старик никогда не лжёт о действительно важном, никогда – ни ради выгоды, ни чтобы кому-то навредить. Это качество было добротой, глубокой благожелательностью, которую он распространял не только на всех мужчин, женщин и детей, но и на животных. Вокруг, среди ярких фламинго, стоявших в благоговейной неподвижности, полковник заговорил – только голос исходил от какаду на его плече. Он попросил Дули забыть, что ящик был хоть чем-то необычен; помнить его как самый обычный ящик. Забыть холодок, который он ощутил, когда запечатывал конверт с накладной. Забыть имя получателя – Бенджамина Кэтспо. Забыть адрес, куда отправили ящик. И Дули забыл. Пока грузовой реактивный самолёт летел сквозь ночь, держа курс на запад, высоко над землёй, Дули в своей постели стирал из памяти всё – но только то, что его попросили удалить.

Какаду умолк, и голос зазвучал уже из самого полковника, когда он сказал:

– Но меня помни, Дули Пиблз. Помни меня, если когда-нибудь мир зайдёт так далеко, что уже не будет видно, как сделать его снова правильным.

Потом какаду слетел с его плеча, и фламинго поднялись в воздух, закружившись и уносясь прочь вместе с попугаями, которые парили по краю пейзажа из сновидения. У старика распахнулись крылья – и он тоже улетел. Дули подумал, что и сам может летать; попробовал – но это был не тот сон.

Плохое утро

Бенни Кэтспо было двадцать три, когда он решил, что вовсе не параноик – что, по правде говоря, кто-то действительно пытается его достать. Он не думал, что кто-то намерен убить его. Способов «достать» человека, не выстрелив ему в голову, хватало. Бывали банды, которые иногда просто отрезали тебе ноги и уши; другим достаточно было плеснуть кислотой в лицо; а третьи кастрировали – и оставляли фотографию твоего хозяйства, чтобы ты на старости лет мог разглядывать её и ностальгировать о том, что могло бы быть. Соединённые Штаты распахнулись перед самым разным международным бандитизмом; мафия больше не была единственной игрой в городе. Отморозки нового разлива гордились своей нарочитой эффектностью и тем, что они не менее жестоки психологически, чем физически. И Бенни не верил, будто кто-то хочет добиться, чтобы его упекли в психушку; он был не Ингрид Бергман, которую Шарль Бойе методично сводит с ума. Но одно он знал наверняка: кто-то пытается ему помешать.

Помешать: препятствовать, срывать, расстраивать, ставить в тупик.

Три года он работал лицензированным агентом по недвижимости у Хэнсона «Хэнди» Дюрока, основателя «Сёрфсайд – недвижимость» – одного из самых успешных агентств в округе Ориндж, штат Калифорния. Базировалось «Сёрфсайд» в Ньюпорт-Бич, но объявления вела по всему округу; специализировалась на домах с видом на океан или с собственным причалом в легендарной яхтенной гавани, а также делала ставку на поместья в самых престижных закрытых посёлках, где у ворот дежурит охрана. Хотя Бенни вышел из ничего и на своей шкуре узнал, что такое разочарования, он мечтал по-крупному и работал как проклятый. В пятёрку лучших агентов «Сёрфсайд» он пока не входил, но рассчитывал подняться в этот почётный круг через два-три года.

«Сёрфсайд» располагалось в милом пляжном двухэтажном домике, бело-жёлтом, на шоссе Пасифик-Кост в Корона-дель-Мар – районе, который давным-давно присоединили к Ньюпорт-Бич. По ту сторону переулка за их офисом пустырь был бесценным активом в этом местечке, где парковка – вечная боль. В тёплое октябрьское утро вторника Бенни втиснул свой Ford Explorer среди сверкающих машин коллег: целая флотилия Mercedes и столько Tesla, что хватило бы обрушить энергосистему.

Он вошёл через чёрный ход – туда нужен был ключ, потому что даже в этом богатом сообществе водились одурманенные наркотиками бродяги, которые считали незапертую дверь со стороны переулка приглашением зайти, устроиться на ночлег… или помочиться. До того как Хэнди Дюрок распорядился держать дверь запертой, к ним как-то заглянул боевик MS-13 по имени Сантьяго – с выбритой головой и вторым лицом, вытатуированным на затылке, – в поисках повара, с которым у него были счёты. Повар работал в модном ресторанчике через две двери к югу от офиса агентства. Боевик так взбесился из-за своей ошибки, что решил для самоуспокоения избить рукояткой пистолета и пристрелить кого-нибудь из «Сёрфсайд» – кого угодно, ему было всё равно, – лишь бы убедиться, что он не теряет хватку. Он выбрал Тину Финестру, второго номера фирмы, весившую сто десять фунтов. Это была его вторая ошибка. У Тины за плечами было двенадцать лет занятий боевыми искусствами. И характер. Она твёрдо решила, что никакой бандюган из Сальвадора не сорвёт ей серию показов, назначенных для клиента, который мог позволить себе дом в районе тридцати миллионов долларов. Тина сломала Сантьяго нос, вырвала у него пистолет, заодно вывихнув ему два пальца, и впечатала его головой в стену. Он рухнул на пол, оглушённый, распластавшись на спине, а Тина навалилась сверху и стала снова и снова молотить его по паху рукояткой пистолета, пока он не отключился. Тина успела к первому показу вовремя, а когда полиция привела в чувство бесчувственного Сантьяго, он рыдал, как ребёнок, которого он теперь, скорее всего, уже никогда не сможет зачать.

В это октябрьское утро, когда Бенни Кэтспо вошёл со стороны переулка и запер дверь за собой, первым, кого он увидел, была Тина Финестра. Её светлая грива выглядела так, будто личный парикмахер, живущий у неё дома, перед выходом микроменеджил каждый волосок. Наколотая ботоксом, с подкачанными губами, гладкая после лазера, без единого изъяна, она в тридцать два могла сойти за двадцатилетнюю – даже если ты не щуришься. Она была одета так, словно вот-вот начнётся съёмка легкомысленного кабельного шоу под названием «Риэлторы для звёзд», но при этом излучала деловую хватку и уверенность делового гения, который вдобавок ещё и ниндзя-ассасин. Иногда Бенни находил её желанной, но она пугала его настолько, что он ни разу всерьёз не подумал пригласить её на свидание. Ему казалось, что любовники у неё живут примерно столько же, сколько самец богомола рядом с самкой.

Она наградила его такой тёплой улыбкой, что он сразу понял: он вляпался во что-то неприятное, когда она сказала:

– Хэнди хочет видеть тебя у себя в кабинете.

Это был второй вторник месяца – день, который всегда начинался со сбора агентов в конференц-зале на втором этаже для того, что Хэнди называл «обзором грязи». Под словом «грязь» он имел в виду недвижимость – объекты на рынке или вот-вот готовые выйти на рынок. Он знал наизусть каждое объявление, выставленное другими фирмами, чей срок истекал без сделки, и обсуждал, как лучше уговорить продавцов перейти в «Сёрфсайд». Среди прочего – идеальную цену для каждого нового объекта и то, как именно нужно снижать цену для «слепых, безвкусных индеек» – домов, которые никого не интересовали, потому что не имели вида и были творениями архитекторов, куда лучше подходивших для проектирования тюрем и писсуаров.

Дверь в кабинет Хэнди стояла открытой, и хотя она ничуть не напоминала врата ада в их привычных изображениях, Бенни какое-то время молча топтался в коридоре, прежде чем осторожно постучать по косяку. Хэнди крикнул:

– Заходи, заходи!

Голос у него был такой приветливый, будто он всегда ждёт кого-то, кто его радует.

– А, это ты, Бенни, – сказал он, всё ещё бодро, но с едва уловимой просадкой – как сказал бы человек, которому нужно сообщить другу, что общего, дорогого им обоим знакомого только что застрелила жена… хотя и не насмерть.

Он подошёл, хлопнул Бенни по плечу, закрыл дверь и сказал:

– Садись, сынок, разгрузи ноги.

И, ведя его к одному из четырёх кресел, расставленных кругом, усадил.

В сорок восемь Хэнди был достаточно взрослым, чтобы годиться Бенни в отцы, но раньше он никогда не называл Бенни «сынком». В промежутке между семнадцатью и двадцатью Хэнсон Дюрок так удачно вложился в недвижимость, что сорвал куш. У него было крупное, мощное тело; но, кроме широченных плеч и увесистой шеи, в нём не было ничего, что говорило бы о прежней жизни – жизни атлета. Сейчас он был в основном тяжёлым и рыхлым. Когда-то он носился по полю как лайнбекер. В конце карьеры он выглядел так, будто проглотил лайнбекера.

Бенни, напротив, был ростом пять футов десять дюймов – с копной непослушных каштановых волос, глазами цвета слабого чая, носом, который напоминал ему Дастина Хоффмана в «Выпускнике», и загаром, выглядевшим бы куда сексуальнее, если бы из-за него его редкая россыпь веснушек не вспыхивала яркими крапинками расплавленной меди. Сравнивая себя с Хэнди Дюроком – на что он отваживался нечасто, – он утешался мыслью, что заметно умнее брокера. Бенни был уверен: главное – ум, и именно он гарантирует ему со временем подъём на вершины, хотя, если он задумывался о чём угодно в современной Америке – от бизнеса до политики, от искусства до науки, – ему приходилось признать: блеск, филигрань и фокусы почти всегда берут верх над содержанием. Однако он верил, что это торжество эффектности и фальши – состояние преходящее, всего лишь краткий сбой в благородной траектории этой великой страны, которая веками, по большей части, вознаграждала достоинства и упорный труд.

В кабинете Хэнди не было письменного стола. Помимо кресел и приставных столиков, при необходимости в круг можно было придвинуть два прямых стула. На одной стене висели классические доски для сёрфинга, подсвеченные музейным светом – словно это были полотна Дэвида Хокни. Центральным объектом комнаты была модель McLaren Speedtail – в половину натуральной величины, проработанная до мельчайших деталей и безупречно расписанная, – установленная на глянцевом белом постаменте размером с двуспальную кровать. Помимо прочих машин, Хэнди владел Mercedes-Benz SLS AMG, Porsche 911 Turbo S Cabriolet, Bentley Mulsanne, Shelby GT500CR 1967 года и Corvette Grand Sport. Его мечтой было иметь настоящий Speedtail – он стоил около двух с половиной миллионов долларов, – но пока он мог позволить себе лишь эту модель, которую заказал у художника. Он был помешан на машинах.

Бенни было бы неловко держать у себя в кабинете модель в половину натуральной величины того, чего он хотел больше всего на свете – будь то McLaren Speedtail или актриса Райли Кио. Такая демонстративность показалась бы ему позой и дешёвым хвастовством. Но Хэнди был выше подобных сомнений: масштабная модель McLaren Speedtail стояла на собственном постаменте, словно произведение искусства.

Когда они уселись в кресла – Хэнди сел сразу слева от Бенни, – брокер сказал:

– Сынок, я верю, что у тебя впереди блестящее будущее, по-настоящему ошеломительное. И мы оба знаем, что ты этого заслуживаешь. Ты умница. Ты стараешься. Ты честный. Люди доверяют тебе. Это редкость. Так что когда я говорю о твоём будущем, я говорю не как льстец. Я говорю потому, что так оно и будет. Вопрос лишь в том, каким путём.

У Бенни ощущение неприятностей созрело до уверенности: сейчас его жизнь перевернут вверх дном. Он сказал:

– Ну… э-э…

Хэнди широким жестом указал на стену напротив стойки с досками для сёрфинга – там висела коллекция фотографий в рамках: он сам рядом со звёздами бейсбола, легендами баскетбола, иконами американского футбола, знаменитыми актёрами, рэперами, рокерами, богами гольфа и ухмыляющимися политиками, которые умудрялись уходить от ответственности за коррупцию исторических масштабов. Все они пользовались услугами «Сёрфсайд – недвижимость» в многомиллионных сделках.

– У меня столько великих друзей. Я связан со всеми. Вплетён в силовую структуру – и наверху, и внизу, и внутри, там, куда все снаружи мечтают попасть.

Он начал эту речь с улыбкой и говорил с лёгкой напевностью. Но затем нахмурился, и в голосе появилась тьма.

– Я не люблю, когда на меня давят. Я не люблю, когда мне говорят, что делать.

Бенни старался никогда не раскачивать пресловутую лодку, потому что, по его опыту, лодку и без того штормило достаточно часто.

– Я бы никогда не стал говорить вам, что делать, – заверил он брокера.

– Дело вот в чём, Бенни, – сказал Хэнди. И уставился в залитый солнцем день за окном второго этажа – и замолчал.

Прошло, может быть, с полминуты, прежде чем Бенни спросил:

– В чём именно?

Хэнди нахмурился; в лице проступила злость. Он завалился в кресле набок и сказал:

– Я – большая рыба. Может, я и не кит, но я – большая белая акула. Разве я не большая белая акула?

– По меньшей мере, – ответил Бенни. – По меньшей мере – большая белая.

Хэнди скривился, словно хотел сплюнуть, но не сплюнул.

Он трижды ударил кулаком по подлокотнику.

– Беда в том, что я никогда не стану Моби Диком.

Бенни услышал, как говорит:

– Ну, может, это и неплохо… а то будут на вас охотиться с гарпунами и всё такое.

Снова переведя взгляд на синеву неба за окном, Хэнди Дюрок опять замолчал. Лицо его застыло в философской гримасе – а может, точно так же он выглядел на вышке спасателя, когда высматривал в океане тонущего. Потом он встряхнулся.

– То, что я не Моби Дик, – это не намёк на мой шланг.

– Я понял.

– В этом смысле у меня всё более чем в порядке.

– Разумеется, – сказал Бенни и кивнул, соглашаясь.

– Дело вот в чём: когда-нибудь я смогу владеть дюжиной McLaren Speedtail – и наверняка чувствовал бы себя китом. Но, чёрт возьми, китом я от этого не стану. На свете уже есть люди, которые могут купить сотню McLaren и сотню домов к ним в придачу – и всё равно у них на счету останется куда больше денег, чем у меня будет когда-либо. Они – как океан, понимаешь, а я никогда не буду больше, чем пловец, которого некому спасти, если он начнёт тонуть. И знаешь почему, Кэтспо?

Бенни подумал секунду – не потому, что верил, будто сможет ответить (он даже не до конца понял вопрос), а потому, что заметил: от «сынка» Хэнди перешёл к «Бенни», а теперь вот к «Кэтспо», и это казалось опасной траекторией. Он вляпался во что-то, не понимая почему, и ему нужно было осторожнее подбирать слова.

Он сказал:

– Нет. Почему?

– Потому что деньги – это власть, и куча больных людей любит власть ещё больше – куда больше, – чем любит деньги.

– Понимаю, – сказал Бенни, хотя не понимал.

Хэнди подался вперёд и вправо, протянул руку и сжал Бенни колено так, словно заявлял на него права.

– В этом мире не так много того, чему можно доверять, Кэтспо. Но есть одна, чёрт возьми, вещь, на которую можно ставить хоть банк.

– Какая? – спросил Бенни.

– Мне плевать на власть над другими. Я только про деньги. Дай мне гору денег – и всё, чего я хочу: деньги и всякую крутую хрень, которую на них можно купить. У меня голова на месте.

Решив, что безопасно сказать «у вас так и есть», Бенни сказал. Потом добавил:

– Я всегда так о вас говорил.

Хотя не говорил – до этой минуты. Он не подлизывался. Он просто был растерян и встревожен и говорил то, что, как ему казалось, поможет убрать руку с его колена.

Вместо этого Хэнди ещё сильнее сжал колено и сказал:

– Я рад, что мы друг друга понимаем.

Бенни посмотрел в эти глаза – синее синего – и подумал сказать, что смысл разговора от него ускользает.

И тут Хэнди отпустил колено, широко улыбнулся, облегчённо выдохнул и сказал:

– Ты – ас, Кэтспо. Я рад, что ты понимаешь: всё это от меня не зависит. Так намного проще. На ежемесячный обзор грязи тебе, конечно, ходить больше не нужно. Просто освободи стол, сдай ключ от двери – и ты свободен. Тина Финестра подхватит все твои показы, что назначены. И, разумеется, ты по-прежнему получишь свои комиссионные по всем объектам, которые привёл, – когда они продадутся и сделка закроется.

Хэнди Дюрок вскочил на ноги так, словно завершение этого дела сняло с него огромный груз и зарядило энергией на весь день.

Бенни не то чтобы осознанно поднялся с кресла – его как будто вытянуло вверх восходящим потоком, который создал более высокий, более массивный и куда более богатый Дюрок.

– То есть я уволен?

Хэнди, словно найдя вопрос забавным, коротко, хрипловато хохотнул.

– Нет, нет, нет. Как я могу тебя уволить? Ты независимый лицензированный агент. Наше соглашение с «Сёрфсайд» – договор по желанию сторон. Любой из нас может прекратить его в любой момент – как мы оба только что и сделали.

Бенни растерянно сказал:

– Я не знал, что я его прекращал.

Хэнди ответил растерянности недоумением:

– А? Но мы же только что… наша маленькая беседа… мы же друг друга поняли.

– Я ничего из этого не понял, – сказал Бенни.

– Я не кит, я акула, – напомнил ему Хэнди. – Помнишь, я говорил: некоторые любят власть больше, чем деньги? Что мне плевать на власть? Что всё, чего я хочу, – это деньги?

– Ну да… но какое это имеет отношение ко мне?

Хэнди стоял с приоткрытым ртом. Выглядел он так, будто мог бы выдать банку колы, если бы Бенни насыпал достаточно четвертаков ему в ухо. Он моргнул, моргнул, нашёл слова и сказал:

– Ты злишься. Я надеялся, что до некрасивого не дойдёт.

– Я не злюсь, – заверил его Бенни.

Это было правдой. Бенни никогда не злился. Ни на людей. Ни на компьютеры, которые зависали. Ни на всплывающие тостеры, из которых ничего не выскакивало. Если люди были злыми или тупыми, он просто их избегал. Если тостер предавал его доверие, он больше никогда не покупал ничего у компании, которая его произвела. Он считал, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на ярость – да и просто на раздражение; он понимал, что в эпоху, когда, казалось, большинство населения злится по такому количеству поводов, что перечисление заняло бы список длиннее письма жадного ребёнка Санта-Клаусу, он выглядит исключением. Да что там: сама идея Санта-Клауса приводила некоторых в бешенство настолько, что магазинные святые Николасы стали встречаться реже, чем раньше, и были уязвимы для нападений.

– Ты злишься, – настаивал Хэнди.

– Нет. Я просто хочу понять. Что я сделал? Что случилось? Что не так? Мы можем это как-то уладить?

Лицо Хэнди Дюрока было натянуто тревогой – Бенни никогда не видел его таким. Брокер бросал взгляды на телефон на столике возле одного из кресел, на закрытую дверь, на одно окно, на другое – будто собирался позвать охрану или сбежать, вышибив стекло и бросившись на улицу внизу. Наконец он сказал:

– Ты ничего не сделал. Ничего не случилось. Ничего не не так. Нечего улаживать.

Он вздрогнул и провёл ладонью по внезапно влажному лицу.

– Теперь ты меня засудишь, да?

Бенни в недоумении сказал:

– Я не собираюсь вас судить. Это договор по желанию сторон, как вы сказали. У меня нет причин вас судить.

– Люди постоянно судятся без всякой причины.

– Ну, я – нет. Я просто хочу понять. Разве мы плохо работали вместе?

Хэнди подошёл к одному окну и несколько секунд смотрел через улицу, потом перешёл к другому – и простоял там дольше. Когда он повернулся к Бенни, он отступил в сторону от стекла, будто увидел снайпера с винтовкой на крыше.

– Я думаю, ты хороший парень.

– Ну… спасибо. Я тоже так думаю. Я стараюсь.

– Ты трудолюбивый агент.

– Для меня это путь вверх – чтобы хоть что-то иметь, хоть кем-то быть.

Хэнди был не только брокером – он был первоклассным продавцом. Он мог бы продать страховку жизни мертвецам. Бенни ожидал купить любое объяснение, которое даст Хэнди, – но ему нужно было услышать его.

Хэнди развёл руки, ладони вверх, будто показывая, что у него ничего нет, и сказал:

– Я просто не могу помочь тебе понять. Как я могу, если сам этого не понимаю?

– Вы должны понимать больше меня, – надавил Бенни.

– Я знаю больше тебя, но не понимаю ни черта.

– Тогда скажите, что вы знаете. Может, для меня это сложится.

– Не могу.

– Почему?

Хэнди подошёл к большой модели McLaren Speedtail. Провёл ладонью по её гладким обводам. С любовью.

Бенни ждал.

– Сынок…

Они снова вернулись к «сынку», но Бенни это не успокоило. В конце концов, его родной отец не был ни хорошим мужем, ни образцовым, вдумчивым родителем.

– Сынок, я не кит.

– Но вы большая белая.

– Большая белая, которая не хочет, чтобы её свели до малька, – сказал он очень печально. И испуганно. – Я желаю тебе всего хорошего. Но это всё, что я могу. Пожелать тебе всего хорошего. Освободи своё место, сдай ключ – и живи себе дальше.

Хэнди всегда выглядел моложе своих лет. Теперь он казался старше. И, похоже, даже не таким высоким. Сжавшимся – не только в росте.

Бенни сказал:

– Что бы это ни было… мне жаль.

Хэнди Дюрок, не отрывая взгляда от Speedtail, сказал:

– Ты тут ни при чём.

Бенни сказал:

– Я хочу сказать… это не вы. И мне жаль, что по какой бы причине вас заставили стать тем, чем вы не являетесь. Это ужасно.

Хэнди не ответил. Бенни вышел из кабинета. Он собрал свои вещи со стола. Он сдал ключ.

(То, что до сих пор произошло с Бенни, несправедливо и печально. Мы все пережили в жизни слишком много несправедливости и печали; подвергать себя ещё одной порции того же в историях вроде этой может быть целительным, но может быть риск открыть новые психологические раны. Поэтому знайте: хотя дальше несправедливостей будет ещё немало, Бенни слишком добрый и слишком мягкого нрава, чтобы это его сломало. Печали станет меньше по мере того, как будут разворачиваться главы, хотя некоторые события потребуют носового платка. И будьте готовы к шокирующим поворотам, которые перевернут всё, что вы думали, будто знаете о природе мира, а также – к нескольким минутам почти невыносимого ужаса).

Так Бенни Кэтспо вышел из кабинета Хэнди Дюрока, собрал вещи со стола, сдал ключ и подумал: В некоторые дни и вставать-то с постели не стоит. И всё же он был рад, что встал, принял душ и побрился – словно у него есть работа, куда нужно идти, – потому что теперь он мог встретиться с Толстяком Бобом в «У Папы Медведя» и съесть завтрак, от которого можно сойти с ума.