Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

Дом

Когда Бенни вернулся домой после позднего завтрака с Толстяком Бобом Джерико, он загнал свой Ford Explorer в гараж на три машины – два места там пустовали, – прошёл через дом и вышел на крытую заднюю террасу. Он миновал тиковые столы, стулья и шезлонги. Остановился там, где известняковая плитка переходила в газон, и уставился на мерцающий Тихий океан. Дом стоял на высоком холме, к востоку от прибрежного шоссе, в районе под названием Камео-Хайлендс, на южной оконечности Корона-дель-Мар. Море было далеко – не рядом, не живое и бурное, – но всё равно оно было: такое же реальное, как и для людей, которые жили к западу от Тихоокеанского прибрежного шоссе, на низком обрыве над берегом. Дом – 3120 квадратных футов. Участок – всего на три тысячи квадратных футов меньше половины акра, что для этого района считалось простором. Для двадцатитрёхлетнего парня он устроился хорошо – невероятно хорошо. Здоровье, деньги в банке, замечательные друзья, любовь Джилл Свифт, которой он скоро сделает предложение, – и никаких долгов, кроме семизначной ипотеки, которая до сегодняшнего дня его не тревожила.

Он не позволял тревоге съедать себя. Жизнь постоянно подкидывала ему обманную подачу, и он переживал их все. Если бы он переживал из-за каждого кервбола, его давным-давно отправили бы обратно в фарм-клуб. А так он всё ещё выходил на биту и был уверен в своём замахе.

Сейчас его разве что слегка беспокоило одно: с какой стати он вообще наплодил столько бейсбольных сравнений. Большим поклонником игры он не был. Бейсбол он не ненавидел – просто спорт его не интересовал. Казалось, в этой всей чепухе про чейндж-апы, фарм-клуб и выход на биту должно быть что-то значимое – будто у него было ясновидческое предчувствие: фастбол со скоростью девяносто миль в час летит прямо ему в лоб.

Хэнди Дюрок обожал бейсбол. Он был упёртым фанатом «Доджерс». Но Хэнди – со своей уложенной шевелюрой – был прошлым. Хэнди уже нанёс весь ущерб, на какой был способен.

Бенни вернулся в дом. В гостиной он медленно повернулся кругом, разглядывая строгий современный интерьер. L-образный итальянский секционный диван из белого мохера. Кофейный столик свободной формы – из белого кварцита и нержавеющей стали. Минималистские шведские кресла со скошенными спинками производили впечатление, будто вот-вот стартуют по рельсам аттракциона на бешеной скорости. Всё это стояло на бледно-золотистом ковре Tufenkian, который был едва ли более цветным, чем шлифованный известняковый пол.

Если эта сцена говорила о чём-то громче всего, то о том, что это дом, где вы никогда не увидите таракана – ни юркого и шустро шмыгающего, ни вялого от вдыхания промышленных токсинов. А вот могут ли здесь однажды ночью кому-то выстрелить в спину… что ж, такова жизнь: никогда не знаешь.

Зазвонил дверной звонок.

Никого он не ждал, но всё равно открыл, потому что продолжал верить в возможность – а она может позвонить так же легко, как постучать.

Курьер FedEx была, пожалуй, лет тридцати: жилистая, мускулистая, в поло с логотипом компании, в хаки-шортах и кроссовках для бега.

Её звали Умеко – по-японски цветок сливы. Она всегда мчалась от грузовика к его двери, на месте перебирала ногами, пока ждала, и потом рывком уносилась обратно – не потому, что FedEx загонял её жестоким графиком, а потому, что свою работу она отчасти воспринимала как подготовку к марафонам, которые бегала шесть раз в год. Её мать, Кимико, умерла от сердечного приступа в сорок один год, когда дочери было семнадцать; после этого Умеко решила питаться правильно и много двигаться.

Пока Бенни расписывался за коробку среднего размера и пока Умеко бежала на месте, она сказала:

– Это из Бока-Ратона.

– Я никого не знаю в Бока-Ратоне.

– А я знаю, – сказала она. – Несколько лет назад ездила туда к тёте Хоси и дяде Баку. Там очень… пышно. Не тётя Хоси и дядя Бак – они не пьют. Я про Бока-Ратон: там всё очень пышное.

– Ты туда и обратно бегом, что ли? – спросил Бенни, возвращая ей электронный прибор с экраном, на котором он расписался, водя пальцем как ручкой.

Ухмыляясь, она сказала:

– Эй, я бы, может, и попробовала – если бы не Аризона, Нью-Мексико, Техас, Луизиана, Миссисипи и Алабама. Хорошего дня, Бенни.

– Всё ещё может так и получиться, – сказал он, когда Умеко помчалась по дорожке к улице.

Только тогда – уже стоя снаружи, у входной двери, – он посмотрел на накладную и увидел, что отправитель – некий Талмидж Клеркенуэлл.

(И хотя это имя тревожит вас или даже наводит тихий ужас, вы должны помнить: Бенни никогда прежде его не видел и, следовательно, не имеет ни малейшего представления о его роковой сути. Он может даже улыбаться, стоя у двери, очарованный Умеко, в тепле позднего утреннего солнца, ещё не до конца понимая, какие страшные силы выстраиваются против него. Одна вещь общая для всех нас в этой жизни – если мы достаточно мудры, чтобы это понять, – в том, что мы всегда живём под той или иной угрозой и никогда не должны опускать бдительность до конца. Поэтому вы – хотя и не Бенни – можете оказаться в напряжении, даже если глава заканчивается не немедленной опасностью, а всего лишь именем Талмидж Клеркенуэлл).

Мусорная бочка

На объекте компании «Мэйвезер – универсальные авиагрузоперевозки» при международном аэропорте Лос-Анджелеса Тайлер Луни сходил в туалет и остаток своего пятнадцатиминутного утреннего перерыва просидел на погрузчике в складском помещении, попивая Red Bull и размышляя, не сменить ли ему фамилию.

Он был пианистом и вокалистом ритм-н-блюзовой группы, которая на своих периодических уикендных выступлениях в западном Лос-Анджелесе набивала клубы битком и привлекала внимание нескольких менеджеров из звукозаписывающих компаний. Тайлер тревожился, что группе не пройти до самого верха – чего бы ни значило это до самого верха для его немодной музыки, – если фронтмена зовут Луни.

Поскольку он любил своих родителей – Харлана и Люсинду, – поскольку его отец был гордым и достойным су-шефом в главном ресторане большого отеля, Тайлер не спешил с переменой. Он думал: может, если он возьмёт девичью фамилию матери лишь для сцены, отец – который был безумно влюблён в Люсинду – не почувствует себя униженным. Однако девичья фамилия у неё была Пинкфлауэр. Может, Тайлер Пинкфлауэр – имя наперекор, а значит, крутое – для темнокожего музыканта, насквозь пропитанного блюзом и рок-н-роллом… а может, и нет. Он никак не мог решиться.

Слезая с погрузчика и подходя к ближайшей мусорной бочке, чтобы выбросить пустую банку из-под Red Bull, он тихонько напевал классическую песню Сэма Кука «Wonderful World», мечтая, чтобы голос у него был таким же бархатистым, как у покойного великого соулмена. Напевая, он бросил банку в бочку – и заметил среди мусора выброшенный фиброскоп.

Он знал: эта штука не из дешёвых, – и вытащил её. Фиброскоп, вместе с пружинным ободком на лоб и ручным блоком управления, выглядел вполне исправным.

В ту утреннюю смену только Феликс Доменико мог осматривать отправление с помощью этого прибора. Феликс, пошатываясь, прошёл мимо этой мусорной бочки и рухнул без сознания примерно в шестидесяти футах от неё – на пересечении двух проходов, которые тянулись между высокими палисадами грузов, ожидавших распределения.

Тайлер отнёс фиброскоп диспетчеру Генри Бергеру, который сидел у себя в кабинете. Генри был хорошим парнем, но вечно загнанным. В разгар утреннего всплеска развозных грузовиков его глаза порой будто вылезали из орбит. Почти всегда волосы у него стояли дыбом – он имел привычку нервно проводить по ним рукой. Генри, скорее всего, схлопочет инсульт, не дожив до пятидесяти.

Диспетчер принял фиброскоп и смотрел на него так, будто это был седьмой из семи знаков Апокалипсиса.

– Что Феликс делал этим? Что он осматривал? Значит, он осматривал какую-то отправку. Какую отправку он осматривал?

– Понятия не имею, – ответил Тайлер. – Как там Феликс?

– Мы пока ничего не слышали. Если он выдернул отправление из очереди на развоз, где оно?

– Я откуда знаю, – сказал Тайлер. – Здание-то огромное.

– Это была ночная доставка, которую надо вручить сегодня, или доставка за два дня, за три дня, может, эконом-экспресс?

– Я просто вожу грузы на погрузчике куда скажут, – сказал Тайлер, – и стараюсь не покалечить руки.

– Руки пианиста. Могу пересадить тебя на буксировочную тележку, если так безопаснее.

Тайлер пожал плечами.

– Ничего не безопасно. Мне просто надо, чтобы музыкальная карьера выстрелила – скорее рано, чем поздно. Как тебе имя Тайлер Пинкфлауэр? Для сцены.

Генри провёл рукой по волосам. Он был немного похож на Арта Гарфанкела.

– Господи, не знаю. Не взваливай свою карьеру на мои плечи. Что я понимаю в музыке? Выясни, что Феликс просвечивал.

– Поспрашиваю, – сказал Тайлер.

– И, слушай, когда найдёшь – поосторожнее с ним. Может, это отправление как-то связано с тем, что случилось с Феликсом.

Благодетель

Бенни унёс коробку FedEx на кухню, поставил на остров и подошёл к кофеварке Keurig – сделать одну порцию кофе. Утром он пить пиво не привык; хотя две бутылочки Corona были при хорошей, плотной еде, он всё равно чувствовал себя не в своей тарелке. Может, эта смутная неустойчивость не имела никакого отношения к алкоголю. Может, дело было в том, что он остался без работы. Он достаточно хорошо понимал себя, чтобы знать: в значительной степени он определял себя через работу. И всё же, возможно, порция кофеина могла бы его заякорить.

Пока кофе струйкой стекал из кофеварки в кружку и по комнате расплывался этот утешительный аромат, он оглядывался, пытаясь решить, не слишком ли белая у него кухня. Потолок был «белый яичной скорлупы», шкафы – «глянцево-снежно-белые». Столешницы – белый кварцит с едва заметными золотистыми прожилками. Обеденный столик в уголке для завтраков – выбеленный, почти белый, из платана; вокруг – П-образная банкетка, обтянутая белой кожей. У всего были округлённые кромки. Вся техника и ручки ящиков – нержавейка. Ему нравился стиль, который выглядел не просто современно, а как-то… научно-фантастически.

К прошлому он не испытывал интереса – ни к собственной истории, ни к истории мира. Он был сосредоточен на будущем. Прошлое не было к нему добрым. Он выжил – и душой, и телом, – но ему было нечего вспоминать с ностальгией. К тому же ему нравилось, когда вещи не только были чистыми, но и выглядели чистыми, производили стерильное впечатление. Он предполагал, что от навязчивой одержимости чистотой его отделяют всего два шага, но мог с этим жить. Если иногда кухня выглядела как операционная, то уж лучше так, чем как посудомойня Сатаны.

Он сел на белый табурет у острова, подул на кофе, сделал глоток – и с подозрением уставился на коробку FedEx. День, начавшийся вот так, вряд ли мог принести ему от незнакомца хорошие новости любого рода. Талмидж Клеркенуэлл. Имя звучало так, будто его носил человек с Юга, давно ушедшего – настолько давно, что аллигаторы ещё и Флориду не нашли.

Большим и указательным пальцами он потянул за язычок, и картонная «молния», дёргаясь, распахнулась вдоль торца коробки. Он вынул предмет, бережно укутанный в пузырчатую плёнку.

На вид это была книга в твёрдом переплёте без суперобложки – дюймов восемь высотой и одиннадцать шириной, толщиной в полдюйма. Ни на крышке, ни на корешке не было названия. Открыв её, Бенни обнаружил, что это видеопрезентация – такие иногда используют, чтобы продать дорогой дом. Экран сразу засветился мягкой синевой.

Появилась запись: человек, стоящий один под серебристым водопадом света, среди сошедшейся вокруг темноты. Высокий, старый, хорошо загорелый. Белые волосы, усы и эспаньолка. Белые туфли, белый костюм, белая рубашка, белый галстук-шнурок. Когда он улыбался, зубы казались светящимися. В нём было что-то театральное – будто он мог быть культовым лицом какого-нибудь бренда молока или мороженого; будто он играл ангела в очень старом фильме из тех времён, когда фильмы об ангелах ещё снимали с теплотой.

– Здравствуй, Бенджамин, – сказал старик. – Если твой день оказался таким же выбивающим из колеи, как я подозреваю, не тревожься. Хотя дальше наверняка будет хуже, со временем всё будет хорошо. Гарантий, разумеется, нет. Но очень вероятно – всё будет хорошо. – Он улыбнулся. – Я почти что уверен. Меня зовут Талмидж Клеркенуэлл. Люди зовут меня «полковником», хотя я не полковник и никогда им не был. Думаю, это старомодное почётное обращение однажды дали мне из благодарности – и оно прижилось. Я твой двоюродный дед, по линии твоей бабушки по матери, Козимы Спрингбок, у которой ты когда-то некоторое время жил.

– Она была совсем поехавшая ведьма, – выпалил Бенни экрану.

– Подозреваю, – продолжил Талмидж Клеркенуэлл, – что у тебя о ней нет тёплых воспоминаний. Она была неописуемо мерзким человеком. Через год после свадьбы её первый муж, Норберт Бэнфорд, покончил с собой.

– Козима, наверное, его убила, – сказал Бенни, словно они с полковником действительно разговаривали.

– Она, вероятно, и убила его, – сказал Клеркенуэлл, – но доказать это не удалось. Её второй муж был лучшим человеком из всех, кого я знал, – Бомонт Спрингбок, твой дед по матери. Через два бурных года брака, во время которого была зачата твоя мать, Наоми, Бо погиб в три часа утра: его машина остановилась на железнодорожных путях и её протаранил скорый поезд.

– Козима, наверное, его убила, – сказал Бенни.

Полковник сказал:

– Останки бедного Бо были в таком плачевном состоянии и настолько неразрывно переплелись с искорёженным железом его машины, что коронеру было весьма трудно провести столь тщательную аутопсию, какую он предпочёл бы. Несколько пустых пивных банок и разбитая бутылка Jack Daniel’s, извлечённые из обломков, а также некоторые образцы тканей привели к заключению, что он был глубоко пьян. Решили, что он поставил машину на путях, не осознавая этого, и задремал – а проснулся, возможно, лишь за миг до удара, который его убил. Объяснение казалось маловероятным, если учесть, что Бо всю жизнь воздерживался от алкоголя.

Хотя Бенни думал, что ради самозащиты ему не следует интересоваться прошлым, эта семейная история его зацепила.

Полковник сказал:

– Девичья фамилия Козимы – Клеркенуэлл. Она моя сводная сестра, на три года старше меня, и всё моё детство она меня ужасала. Хотя я никогда не желал ей смерти, я бы улыбался на её похоронах.

– Аминь, – сказал Бенни. С бабушкой он не общался с девяти лет.

– Недавно, – сказал полковник, – мне было дано знать подробности твоего детства и юности.

Слова «мне было дано знать» показались странным оборотом, но Бенни списал это на то, что Клеркенуэлл достаточно стар, чтобы происходить из американской культуры более чинной, чем нынешняя культура «пижама как парадная одежда».

– Я не удивился тому, что, хотя переживания у каждого из нас были свои, наши страдания в первые два десятилетия жизни оказались сопоставимыми. Именно поэтому мне, разумеется, и было ясно указано, что самое ценное из того, чем я владею, теперь должно перейти к тебе. Ты получишь это авиагрузом. Будь уверен: это наследство не требует никакого юридического оформления и не влечёт за собой абсолютно никакой налоговой ответственности.

Полковник поднял правую руку и, чтобы подчеркнуть следующее, ткнул указательным пальцем в камеру:

– И в самом деле: ты должен держать это в тайне от всех! От всех, кроме человека, чьему сердцу ты доверяешь не меньше, чем собственному.

Поражённый внезапной напряжённостью в голосе полковника, Бенни машинально откинулся на табурете – подальше от экрана.

До этого мягкий, добрый голос старика вдруг взревел угрозой:

– ЕСЛИ ТЫ НЕ СМОЖЕШЬ ХРАНИТЬ ЭТОТ СЕКРЕТ, ТО ТЫ ОБРАТИШЬСЯ В ПЫЛЬ – И ТЕБЯ УНЕСЁТ ВЕТРОМ!

Полковник уже успел заворожить Бенни своей манерой говорить, и Бенни даже осторожно заинтересовался перспективой наследства, но теперь у него всё внутри обвисло: его предполагаемый дядюшка превратился в его сумасшедшего дядюшку.

– ПЫЛЬ ПО ВЕТРУ! ПЫЛЬ ПО ВЕТРУ!

– Полегче, дядюшка Тал.

Полковнику понадобилась минута, чтобы собраться. Он опустил предупреждающий палец и прочистил горло.

– Я не хочу тебя пугать. Прости, если напугал. То, что ты вот-вот получишь, – благословение, которое преобразит твою жизнь. Это чудесная вещь.

Он улыбнулся и кивнул.

– Чудесная вещь. Тебе позвонят из компании «Мэйвезер – универсальные авиагрузоперевозки», чтобы договориться о доставке. Со временем ты отпразднуешь получение этого великого дара. Возможно, не сразу. Разумеется, не сразу. Но со временем ты будешь вспоминать обо мне с огромной теплотой. Со временем. Если дать достаточно времени.

Полковник улыбнулся и кивнул.

– Ты мне уже дорог, Бенджамин, хотя мы никогда не встречались. Ты страдал так же, как страдал я. И, как и я, ты не позволил боли и горестям тебя испортить. Ты остался добрым, как и я остался добрым. Мне это сообщили из источника, которому нельзя не верить. Я люблю тебя за то, что ты такой добрый, дорогой племянник.

Он кивнул, улыбнулся и прижал руку к груди. А потом – самым добрым, самым ласковым образом – прошептал:

– А теперь, что бы ни случилось, что бы ни произошло… не бойся. Нет причин бояться, хотя может показаться, что они есть. Может показаться – и очень даже. Но их нет. По крайней мере, в моём опыте – нет. Поверь мне.

Видео закончилось. Экран потемнел.

У Бенни Кэтспо вырвался длинный вздох. Он не удивился тому, что ему сообщили о скором фантастическом наследстве – лишь для того, чтобы следом выяснилось: у его благодетеля не хватает трёх колёс до вполне исправного полноприводного ума. Такова жизнь. Во всяком случае – его жизнь.

Авиагрузовая отправка – если она и вправду уже на подходе – наверняка окажется либо ночным горшком, разбитым по дороге, либо купоном на бесплатную порцию картошки фри при покупке «Биг Мака».

Что ж, в любом случае – или в каком угодно другом – это будет забавная история, которую можно будет рассказывать их с Джилл детям и внукам. Бенни надеялся, что у них с Джилл Свифт будет четверо детей – две девочки и два мальчика, – а потом как минимум восемь или десять внуков. Семья, счастливая семья, была для него важнее всего, потому что такого опыта у него ещё не было. Именно возможность содержать большую, благополучную семью и заставляла его работать так усердно.

Подключён и готов

Хотя у Горди Армстронга был всего один глаз, он водил тягач и двадцать два года проработал в «Мэйвезер – универсальные авиагрузоперевозки» – без единой производственной травмы и без единого отрицательного замечания в личном деле. Глаз он потерял на одной из ближневосточных войн, которые политики рвались начать – и столь же охотно проигрывали.

Несмотря на инвалидность и на то, что его предали те самые лидеры, которые отправили его воевать, он никогда не жаловался и любил свою страну. Практичный и экономный, Горди решил не ставить в пустую глазницу декоративный глаз: она была навсегда зашита. Он носил повязку – не обычную чёрную, а повязку в виде миниатюрного американского флага.

Время от времени какой-нибудь тип с дурным нравом отпускал гадость про повязку-флаг или вообще про флаг – после чего Горди с удовольствием отметеливал его как следует. Тайлер Луни, который, возможно, скоро станет Тайлером Пинкфлауэром, иногда ел с Горди бургеры и пил с ним в его любимом баре. Дважды Тайлер видел такие мордобои. Его поражало, что будущая жертва всякий раз считала: раз у человека один глаз, значит он почти слепой и его легко уложить, – хотя Горди был ростом шесть футов четыре дюйма и крепок, как железное дерево.

Подняв глаза на Тайлера с сиденья своего электрокара, с тем же неизменно патриотичным выражением, Горди сказал:

– Да, он был на поддоне на колёсиках. Я оттащил его в сторону, чтобы Феликс мог фиброскопом осмотреть зверя. Он запрятан чёрт знает куда, бро. Запрыгивай. Отвезу тебя к нему.

Тягач мог тянуть самый тяжёлый поддон, но у него была и короткая грузовая площадка для лёгких грузов. Сегодня грузом стал Тайлер. Тягач подпрыгивал на неровностях и жалобно выл среди лабиринта грузовых контейнеров, следуя жёлтым линиям, нанесённым на бетонный пол.

В дальнем углу комплекса, за пределами гула и суеты грузчиков, ждал нужный ящик. На крышке лежала маленькая аккумуляторная дрель.

Горди соскочил с водительского сиденья и вместе с Тайлером ступил на поддон рядом с ящиком.

– Бро, может, поосторожней с этим.

– Осторожней? Как это – почему?

– В нём что-то есть.

– Что именно?

Феликс Доменико просверлил в крышке отверстие диаметром в полдюйма. Потом, осмотрев содержимое фиброскопом, заткнул дырку чёрной резиновой пробкой – по протоколу компании.

Тайлер постучал пальцем по заглушке.

– Похоже, Феликса устроило то, что он увидел.

Лицо у Горди застыло в мрачном ожидании; взгляд пробежал по длине ящика и вернулся обратно, и снова – и тогда Горди сказал:

– Феликс уходит, оставляет дрель, выбрасывает фиброскоп в мусор – а потом его хватает удар или ещё что. Ничего тут не сходится.

Поглядев на накладную, видимую через пластиковый конверт, приклеенный к ящику, Тайлер сказал:

– Отправка какому-то парню в Корона-дель-Мар. Этот грузовик уже ушёл. Сегодня это не доставить.

После паузы Горди сказал:

– Я не псих, ясно?

– Может, наполовину. Но в психушку тебе рановато.

– То, что я сейчас скажу, останется между нами.

– Если только я не сделаю из этого хит.

– Это, чёрт побери, правда, чувак. Раньше, когда я тащил этот поддон сюда для Феликса, вдруг начал видеть обоими глазами.

Пока Горди разглядывал ящик, Тайлер разглядывал Горди.

– Может, в коробке телепроповедник – прилетел из Флориды по дешёвке, чтобы исцелять калек и полуслепых.

– Звучит логичнее всего, что мне приходило в голову. Когда это случилось, я подумал: Что это такое? И не стану скрывать – мне стало страшно.

– Возможность видеть обоими глазами тебя напугала?

– Потому что я почувствовал себя узнанным. То есть… что это было – предложение, сделка? Я получаю новый глаз в обмен на что?

Тайлеру пришлось признать: ящик тревожил его ещё до рассказа Горди.

– Ты хочешь сказать, что в этой коробке дьявол – прилетел в Калифорнию, чтобы скупать души?

Горди глубоко вдохнул и выдохнул сквозь стиснутые зубы.

– Не-а, дьявол не настолько туп. Он бы знал, что здесь он уже купил большинство. Чёрт, Тайлер, я просто не понимаю, что об этом думать.

– Может, ты не видел обоими глазами снова, просто показалось – мозг дал сбой. Это длилось всего минуту, да?

Горди кивнул. Он поднял дрель.

– Что бы это ни было, что бы там ни случилось… давай вернём эту штуку в очередь отправки, где ей и место. Хочу, чтобы завтра её здесь не было.