Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

Ещё одна остановка на пути к справедливости

Когда Спайк отъезжал от Палаццо дель Конильо, где Ф. Аптон Терон лежал мёртвый в гостиной, сражённый сердечным приступом, Бенни Кэтспо поражался тому, что память о длинном эпизоде из Брайарбуша успела пройти у него в голове во всех подробностях за те две-три минуты, которые он с товарищами потратил на то, чтобы вернуться к Ford Explorer и выехать с территории. Вздумай он написать книгу о приключениях своей юности, один только рассказ о его последнем дне в Брайарбуше занял бы неделю набора.

Поскольку он побывал в школе через пять лет после того дождливого утра, когда мать увезла его оттуда, он знал, что Юрген и Менгисту в тот день не явились к ужину. Когда Маршалл Чо, одна из рабочих пчёл миссис Бэйнберри-Смит, сообщил, что видел, как они уходили в лес, мальчиков объявили пропавшими. Несмотря на доблестные усилия шестидесяти двух подготовленных специалистов по поиску и спасению, никаких следов ребят не нашли. Та глушь, в которой они растворились, простиралась более чем на две тысячи двести квадратных миль, а немногочисленные маленькие городки лежали далеко друг от друга. Большая часть местности была суровой. Значительная часть этого огромного пространства находилась в такой глуши, что поисковики могли бы трудиться полгода, семь дней в неделю, и всё равно не обойти всех мест, где могли истлевать кости двух мальчиков. Подобные операции стоили дорого и не могли продолжаться вечно. Через десять дней поиски прекратили.

Бенни предпочитал верить, что его друзья выжили и тот добрый дядя увёз их в Аризону, каким-то образом добыв им новые личности. Ему нравилось верить, что в новой жизни они были счастливы. Было немало вещей, в которые Бенни любил верить, хотя они вряд ли были правдой, – и всё же он верил.

Как ни странно, когда они выезжали из Сан-Клементе к Тихоокеанскому прибрежному шоссе, одна надежда, которая лишь недавно начала зарождаться у Бенни, вдруг стала очевидной реальностью, и всё же поначалу ему было труднее в неё поверить, чем в чудесное спасение Юргена и Менгисту. Этот момент из разряда «верится с трудом» начался с необходимости переименовать крольчиху.

С заднего сиденья, где она сидела с фламандским великаном на коленях, Харпер сказала:

– Я не собираюсь и дальше звать её Арабеллой. Для такой милой крольчихи это дурацкое имя.

– Назови её Снежком, – предложил Бенни.

– Она не холодная. Она тёплая, уютная.

– А сладкая?

– Очень сладкая.

– Тогда назови её Сахарком.

– Не совсем то.

– Сладкий пирожок.

– Нет.

– Сахарная слива.

– Едва ли.

– Сладколапка.

– Хватит уже с этим сахаром.

– Пышка.

– У тебя это ужасно получается.

– Пушинка, Вислоушка, Мохнашка, Фраппе, Ватка…

– Имена нашим детям будешь выбирать не ты.

– …Хвостик, Медозайка, Бланш. Погоди. Что ты сказала?

– Сам знаешь, что.

Подал голос Спайк:

– Ты знаешь, что она сказала.

Смутившись, Бенни сказал:

– Ну, то есть, боже, мы ведь просто так мило познакомились, прямо как в кино, и ты мне нравишься, и мне вроде казалось, что я тебе тоже нравлюсь, но всё же мы не росли вместе и не встречались сто лет подряд. Я ведь, ну, предложения не делал. А ты уже планируешь семью?

– Не будь старомодным, – сказала Харпер. – Тебе не нужно делать предложение. Я только что сделала его сама.

– Это что, было предложение?

– Ну? – сказала она.

– Что – ну?

– Второй раз я не спрошу, – сказала она.

– Не тупи, Бенни, – сказал Спайк.

– Это ещё что значит? – спросил Бенни.

– Сам знаешь, что это значит.

– Как мы вообще можем об этом говорить, если я, может быть, до ночи не доживу? – сказал Бенни.

– Эй-эй-эй, – возразил Спайк. – Два раза за тысяча восемьсот лет – это ещё не закономерность. Мы уже это выяснили.

Харпер вздохнула.

– Я бы предпочла, чтобы ты был моим мёртвым женихом, а не просто мёртвым другом. Моим почти мужем. Тогда было бы за что держаться в горе. Но ты не умрёшь, потому что меня такой вариант не устраивает.

Хотя Бенни охватило тёплое, уютное чувство, он сказал:

– Господи боже, мы же познакомились только сегодня утром. Как мы можем знать, что подходим друг другу, если знакомы даже не целый день?

– Мы познакомились вчера в «У Папы Медведя», когда я подала тебе завтрак.

– А, точно. Мы знакомы уже целые полтора дня. Почему же мы до сих пор не в свадебном путешествии?

– Со мной сначала брак, мистер. Знаешь, я бы никогда не подумала, что сделаю предложение мужчине, который заказывает пиво к завтраку. Однако теперь, когда мы уже немного повалялись вместе в этой истории и я вижу, насколько у тебя безумная жизнь, я понимаю, почему тебе иногда так трудно со стрессом.

– Бенджамин, – сказал Спайк, – ты уже должен был понять, что весь смысл моего существования в том, чтобы делать твою жизнь как можно счастливее. Это моя миссия. Причина, по которой я вообще есть. Так что послушай меня сейчас: вы с Харпер созданы друг для друга. Я понял это в ту самую минуту, как впервые вас увидел, – когда ты вошёл в гостиную, а я только что расколотил тот омерзительный шведский стул.

– Я считаю до трёх, – сказала Харпер.

– Это огромное решение, самое большое решение в нашей жизни, – сказал Бенни.

– Раз.

Спайк одной рукой отпустил руль и ущипнул Бенни за щёку. Больно.

– То, что Джилл Свифт бросила тебя, выставила дураком и ранила твоё сердце, ещё не значит, что с Харпер будет так же. Харпер совсем не Джилл. Да и вообще, если вдруг выяснится, что вы, может, не совместимы, свадьбу всегда можно отменить.

– Ещё чего, – сказала Харпер. – Два.

– У меня голова кругом идёт, – сказал Бенни.

Спайк снова взялся за руль обеими руками.

– Раз уж ты заговорил о голове, это ещё один аргумент. С такими волосами, как у тебя, предложений от таких девушек, как Харпер, будет немного.

– Три, – сказала она, и Бенни сказал:

– Ладно!

– Ладно – что?

– Ладно. Я что, спятил? Нет, не спятил. Конечно, я на тебе женюсь. Я хочу на тебе жениться. Ты мне нравишься. Ты мне всегда нравилась. Кажется, я, возможно, тебя люблю. Нет, я почти уверен, что люблю. То есть почему бы и нет? Ты замечательная. Я только не понимаю, почему такая замечательная девушка хочет выйти за меня.

– С тобой весело.

– Весело? И это весь мой набор достоинств?

– Быть весёлым – это уже очень много, Сладкий пирожок. Ты ещё хороший, добрый, и в тебе прибавляется мудрости, а ещё ты в меру сексуален.

– В меру?

– Слишком – это всегда проблема. А у тебя в самый раз.

Спайк восторженно ухнул.

– Это просто прекрасно. Ты вошёл в гостиную, увидел разбитый шведский стул, а я как раз думал уничтожить ту уродскую люцитовую лампу с белым абажуром. Я посмотрел на вас двоих и сразу понял: вы будете вместе вечно.

Он глубоко вдохнул и выдохнул.

– А теперь насчёт крольчихи.

– Что насчёт неё? – спросила Харпер.

– Ну, она белая, как калла. Может, назвать её Лили.

– Лили. Мне нравится. Лили. Красиво. Спасибо, Спайк.

– De nada. Когда придёт время выбирать имена детям, как думаете, мне можно будет хоть немного поучаствовать? Я не обижусь, если скажете нет.

– Конечно. Почему нет? – сказал Бенни. – И детскую тоже оформишь. Всё равно тебе предстоит много сидеть с детьми.

– Я очень хороший нянь. Я сижу с детьми уже много столетий. Мои прежние дружки по судьбе всегда считали мои навыки няни весьма полезным дополнением к тому, что я не давал плохим людям их уничтожить.

– Только не смей, – сказал Бенни, – думать, будто сидеть с детьми – это то же самое, что вывести их из игры, как ты сделал с Толстяком Бобом.

– Боб, – сказала Харпер.

Судя по всему, это предложение задело Спайка.

– Я бы никогда не выводил детей из игры. Это было бы нарушением крэггл-мышления.

– Твой фокус с глазом, с выдёргиванием сердца из груди и всё такое – это может плохо сказаться на психическом развитии, – сказала Харпер.

– На маленьких детях – конечно, – согласился Спайк. – Но большинству, когда им уже девять или десять, такое только нравится.

– Обсудим, когда до этого дойдёт, – сказал Бенни. – А сейчас почему мы едем в Сан-Диего, вместо того чтобы сложить туда время?

Спайк смутился.

– Я так увлёкся именем для крольчихи, а потом разговор так плавно перетёк в романтику, что я забыл про Ллевеллин Урнфилд. Я падок до романтики. Это был прекрасный момент. Я никогда не забуду, как был частью этого прекрасного момента, – даже через тысячу лет, когда вас обоих… ну… уже не будет.

– Я очень тронут, – сказал Бенни.

И тут прибрежное шоссе сложилось прочь, а вокруг них развернулся пригород Сан-Диего. Они плавно остановились по адресу, который дал Ф. Аптон Терон.

– Это не может быть то место, – сказала Харпер.

Они стояли на улице, обсаженной калифорнийскими вечнозелёными дубами, в приятном районе среднего класса, перед домом, который словно перенесли с картины Томаса Кинкейда. Скромное, но изысканно уютное строение отличали шиферная крыша, каменные стены, аккуратные слуховые окна и французские окна со скошенными стёклами, искрившимися янтарным светом. Дом утопал в безупречно ухоженном саду с цветами и цветущими кустами; газон словно подравнивали вручную, садовыми ножницами, до идеального состояния. Сам дом и каждый уголок участка были подсвечены мягко и почти волшебно. По сравнению с соседними домами это место казалось перенесённым из страны эльфов и хоббитов.

– Она же миллиардерша, – сказал Бенни. – Так где охраняемые ворота, дворцовые хоромы, вид на океан?

– Может, тут подвал на шестьдесят тысяч квадратных футов, – сказала Харпер.

(Спайк хотел бы отметить, что его нисколько не удивила попытка мисс Урнфилд скрыть правду о своём колоссальном богатстве за скромной архитектурой. За века он встречал немало людей, настолько уверенных в собственной правоте и своём праве на власть, что они уже не знают правды о самих себе. Они убеждают себя в своей скромности, хотя у них её нет, и в своей мудрости, хотя и её у них нет. Они пылко верят в собственную добродетель, хотя сами злы; верят, будто ими движет благородное желание сделать мир лучше, хотя на самом деле они лишь требуют придать миру форму по своему вкусу – и к чёрту всех остальных. По словам нашего местного крэггла, такие люди пугают его всерьёз. Если вы состоите в книжном клубе, можете обсудить этот вопрос).

Когда Спайк, Харпер и Бенни выбрались из Explorer, дверь коттеджа распахнулась, но Ллевеллин Урнфилд в ней не появилась – если только она не была серо-тигровой уиппеткой. Собака протрусила к концу освещённой каменной дорожки, ведущей ко входу, на миг остановилась, посмотрела на них снизу вверх и повернула обратно к дому. Когда они не последовали за ней сразу, уиппетка замерла и оглянулась через плечо, словно хотела сказать: Вам что, ещё и письменное приглашение нужно?

Пока они шли за собакой к открытой двери, Бенни сказал:

– У меня плохое предчувствие.

Харпер взъерошила ему и без того растрёпанные волосы.

– У тебя плохое предчувствие насчёт всего на свете, милый.

– Не насчёт тебя. Пока нет. И, по-моему, никогда не будет. Надеюсь.

– Мой Ромео.

Подъезжая к дому Ллевеллин Урнфилд, Бенни вспоминает, как уезжал из Брайарбуша с матерью

Омар грузно сидел за рулём сверхдлинного лимузина и, возможно, уже отращивал заново заострённые клыки, которые ему хирургически удалили с лица. Бенни и его мать сидели рядом в пассажирском салоне, таком просторном, что там поместились бы они вдвоём и все члены их семьи, убитые за эти годы. Тонированные стёкла, почти непрозрачные снаружи, изнутри были достаточно ясными. Внешний мир словно разваливался на части: деревья хлестало, обломки носились по воздуху, дождь дробил день ослепительными полотнищами, а чёрные брюха туч вспарывали шпильки молний.

– Джубал умер в Каире. Джубал, твой отчим, – уточнила Наоми, словно Бенни был известен провалами кратковременной памяти.

– Что случилось? – спросил Бенни.

– Его зарезали в переулке в дурной части города.

– Кто его зарезал?

– Мы этого никогда не узнаем. Это такая страна, где иностранцам справедливости не добиться, да и своим – не всегда.

– А что он делал в дурной части города?

– Мне жаль тебе это говорить, но твой отчим оказался совсем не тем человеком, каким я его считала. У меня за спиной он предавался извращённым практикам.

– Каким практикам?

– Всем извращённым практикам, какие только можно вообразить. Я не стану развращать твой юный ум, описывая их или даже называя. Когда его зверски убили, он как раз направлялся на ассигнишн.

– На асс-игнишн?

– Это значит «тайное свидание с эротической целью».

– А по-моему, так называется то, что некоторые ребята делают, когда собираются в тёмной спальне и поджигают свои пуки.

Прижав руку к груди, словно пытаясь успокоить потрясённое сердце, Наоми сказала:

– В какую же больную школу тебя отправил Джубал? В Брайарбуше мальчиков тоже воспитывают такие же извращенцы, как он?

– Не совсем, – сказал Бенни. – Я ни разу не видел, чтобы устраивали вечеринку с поджиганием пуков, но слышал о таком. В Брайарбуше занимаются вещами и постраннее. А вообще, по-моему, правильное слово – ассигнейшн.

Лицо Наоми стало ещё кислее.

– Всего три месяца в этой зазнайской школе-пансионе, и ты уже думаешь, будто знаешь больше собственной матери. Я не потерплю, чтобы мой родной ребёнок разговаривал со мной свысока.

– Прости. Я просто подумал…

– Лучше тебе не думать. Когда мальчик слишком много думает, это может плохо кончиться.

После недолгого обоюдного молчания Бенни спросил:

– А когда похороны?

– Никаких похорон не было. Кто устраивает похороны вонючей свинье? Его кремировали в Каире. Меня так возмутило, так отвратило то, что я узнала о его больных желаниях, на которые он тратил целые состояния, что я высыпала его прах в сточную канаву, а пустую погребальную урну отдала мальчишке-нищему – пусть употребит её как сможет, себе на пользу.

– И теперь мы без денег?

– Дела плохи. – Из своей сумочки Gucci Наоми достала маленькую круглую керамическую коробочку для таблеток и крошечную серебряную ложечку. Она отвинтила крышку, зачерпнула ложечкой белый порошок, втянула его левой ноздрёй, потом повторила то же правой. – По рецепту, от аритмии. Я так перенервничала, ты себе не представляешь. – Она убрала всё обратно в сумочку. – Этот мерзавец жил на широкую ногу, как будто деньгам не будет конца, а ещё щедрее тратился на удовлетворение своих гнусных, безумных, невыразимых желаний. В конце концов он пустил по ветру наследство в четыреста миллионов долларов. Когда продадут дом в Беверли-Хиллз, а также резиденции в Рио и на Лазурном Берегу, когда всё имущество будет оформлено, у меня останется всего каких-нибудь шестьдесят или семьдесят миллионов.

Бенни быстро прикинул в уме.

– Брайарбуш стоит двести тысяч в год.

– Плюс твои карманные деньги, форма, книги. Непомерно. Возмутительно. Я договорилась о другом – по шестьдесят тысяч в год, до твоего восемнадцатилетия.

Встревожившись, Бенни сказал:

– Только не бабушка Козима.

– Нет-нет-нет. Эта старая сука захотела бы вдвое больше. Да и вообще я полностью отрезала её от себя. Я больше не разговариваю с матерью и намерена никогда в жизни её не видеть. Она бы допытывалась, допытывалась и допытывалась, пока в конце концов не докопалась бы до сути, а тогда ей уже было бы не угодить, жадной старой ведьме.

– Докопалась бы до чего?

– Неважно. Ты не поймёшь, Бенни. Ты слишком мал, чтобы понять. Да и вообще, тут не до чего докапываться.

С каждой милей буря усиливалась, пока не стало казаться, что это уже не метеорологическое явление, не просто непогода, а планетарная катастрофа: будто деревья хлещет не ветер, а сама земля под ними яростно содрогается; будто дождь – вовсе не дождь, а океаны, вырванные из глубин и швыряемые на сушу из-за сбоя и внезапной перемены во вращении Земли. Это было не то время, когда можно оставаться одному, – или с матерью, рядом с которой всё равно чувствуешь себя одиноким.

– У меня были друзья, – сказал Бенни.

– Что ты хочешь сказать?

– В Брайарбуше у меня было двое друзей. До этого у меня друзей никогда не было.

– Конечно, были у тебя друзья и раньше.

– Нет. Никогда раньше.

– Ну, если у тебя и не было друзей, то лишь потому, что ты всегда держался особняком.

Он был с этим не согласен.

– Просто раньше у меня не было шанса.

Он чувствовал на себе её пристальный, жёсткий, изучающий взгляд, но сам смотрел только на сжатые кулаки у себя на коленях. Кажется, он начинал кое-что понимать – насчёт Каира, – и не хотел видеть в её глазах ничего, что подтвердило бы его догадку.

Она сказала:

– Иногда ты такой странный мальчик, Бенни. Я не всегда тебя понимаю, но я стараюсь. Ты хоть понимаешь, как сильно я стараюсь тебя понять?

Он не посмел ответить на этот вопрос.

– Куда ты меня везёшь?

– Из Сан-Франциско ты полетишь на юг, в Лос-Анджелес. Ты будешь жить у женщины огромной учёности, Фернзеен Либхабер, и она займётся твоим домашним обучением.

– Что это вообще за имя такое?

– Можешь звать её доктор Либхабер или миссис Либхабер. Не называй её Ферн, если только она сама тебе этого не позволит.

– А ты куда? Где будешь жить?

– У меня была тяжёлая жизнь, милый. Сначала под пятой Козимы, потом я встретила и вышла за Большого Эла. Ты ведь помнишь своего отца, Большого Эла?

– Всего шесть лет прошло с тех пор, как я видел, как ему выстрелили в спину.

– Шесть лет, – задумчиво повторила она. – Кажется, будто прошла целая жизнь, пока не назовёшь точную дату. В любом случае Большой Эл был грубым тираном. Козима, Большой Эл, а потом Джубал-извращенец. У меня была тяжёлая жизнь.

Бенни всё так же смотрел на свои руки. Он и сам не заметил, когда разжал кулаки, но ладони уже лежали у него на бёдрах, раскрытые вверх. Было в его руках что-то печальное. Они казались руками, которые забыли, как хватать и удерживать, – руками, которые перестали даже пытаться что-либо делать.

– У меня была тяжёлая жизнь, – повторила Наоми. – Но я нашла место, где счастлива. Счастлива наконец-то. Я купила дом на озере Комо, в Италии. Комнаты там полны света, а вид просто чудесный. А еда, Бенни! Прекрасные рестораны в нескольких минутах ходьбы – по одному на каждый день недели, – и вина под стать этой еде.

– Когда я тебя увижу?

– О, часто, часто. Всякий раз, когда я буду в Штатах, мы станем веселиться вместе. Будем делать что-нибудь захватывающее.

Бенни не хотел ехать в Италию. Ему больше не хотелось быть с матерью, хотя когда-то он этого страстно желал. И всё же он должен был спросить:

– А почему я не могу поехать в дом на озере Комо?

– Ох, милый, в Италии всё совсем по-другому. Ты не знаешь языка. Обычаи. Люди. Ты там пропадёшь. И друзей ты там никогда не заведёшь. Тебе нужно закончить домашнее обучение здесь, в Америке, – а потом перед тобой будет открыт весь мир.

– Наверное, это логично, – солгал он.

– Это совершенно логично. Тебе понравится доктор Либхабер, и, когда она с тобой закончит, ты станешь культурным молодым человеком. Так что… до Сан-Франциско ещё как минимум четыре часа, даже с той скоростью, с какой ведёт Омар. Расскажи мне про Брайарбуш. Я хочу услышать всё.

– Ты бы мне не поверила, если бы я рассказал, – сказал Бенни.

– Конечно, поверила бы. С чего бы мне тебе не верить? Ты всегда был правдивым мальчиком.

– Ну, – сказал он, – где-то в азиатских джунглях миссис Бэйнберри-Смит укусило умирающее внеземное существо, и вместе с укусом оно впрыснуло ей все знания своей расы. А потом, уже в Брайарбуше, она начала проводить межвидовые эксперименты, и Прескотт Гэлсбери…

– Подожди-подожди. Кто такая миссис Бэйнберри-Смит?

– Она была женой Лайонела Бэйнберри-Смита, но…

– А этот Лайонел кто?

– Хедмастер. Но он вроде как сорвался…

– Хедмастер? Это ещё что такое?

После паузы Бенни сказал:

– Так у них называют человека, который руководит школой вроде Брайарбуша.

– А почему бы не назвать его директором?

– Я думал, ты с ним встречалась.

– Всем занимался Джубал. Я не разбираюсь в школах-пансионах, как их искать, как выбирать подходящую, как всем этим заниматься. Так что там с экспериментами миссис Бэйнберри-Смит?

Руки Бенни лежали на бёдрах, ладонями вверх, а пальцы подогнулись, как лапки какого-то бледного мёртвого насекомого.

– Видишь ли, это просто фильм, который я видел. Я хотел попробовать рассказать его так, будто всё это и правда случилось в Брайарбуше.

– Зачем тебе это?

– Ну, наверное, чтобы тебя развлечь. Брайарбуш был скучным местом. Я просто хотел, чтобы тебе было интереснее.

После паузы Наоми сказала:

– В лимузине великолепная аудиосистема, и есть спутниковое радио Sirius. Почему бы нам не послушать музыку?

– Это хорошо.

– Какую музыку ты любишь?

– Какую любишь ты.

– Я выберу что-нибудь весёлое.

– Ладно.

– Там, во льду, есть бутылки воды, кокосовая вода и холодный несладкий чай. Бери, что хочешь.

– Возьму.

– И закуски тоже есть. Полезные чипсы, какие-то французские крекеры, семечки, вяленая закуска без мяса – из чего-то там сделанная.

– Звучит неплохо, – сказал он.

Сан-Франциско казался таким же далёким, как Каир.