Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

В пути

Так вот, они уже ехали в Explorer. Только что стояли в белой до белизны гостиной Бенни; он моргнул – и за ту долю секунды, пока веки были сомкнуты, их троих перенесло в его внедорожник. Они катили под уклон от Камео-Хайлендс к Тихоокеанскому прибрежному шоссе: Спайк за рулём, Бенни на переднем пассажирском, небо полыхает звёздами, луна полная, побережье усыпано огнями, как драгоценностями.

– Веселье всё не кончается, – сказала с заднего сиденья Харпер.

Когда Бенни вырвался из Академии Брайарбуш и распутался со всеми, кто оставался в его дисфункциональной семье, в нём всплыла новая душевная лёгкость. С тех пор он считал себя весёлым парнем – не буйным тусовщиком, который хлещет шампанское и трясёт задом на танцполе, а человеком с острым чувством юмора, позитивным настроем и целой кучей интересных жизненных историй. Он понимал, что такое веселье, и обычно был не против повеселиться, но – при всём уважении к Харпер – это было не оно.

– Как ты это сделал? – спросил Бенни.

– Что сделал? – Спайк повернул к нему голову; оба глаза были на месте.

– Мы были там. А теперь мы здесь.

– Просто штука со временем.

– Какая ещё штука?

– Что-то вроде оригами-трюка со складкой времени.

– Ясно, как грязь.

– Больше ничего не скажу. Это секрет крэгглов.

Гигант был так огромен, что казалось невозможным, чтобы он поместился на водительском сиденье, однако он там и сидел – сгорбившись над рулём, чтобы макушка бритой головы не упиралась в потолок. И хотя ремнём безопасности он не пристегнулся, Explorer не осмеливался ни пронзительно пищать, ни мигать на панели приборов, предупреждая его о нарушении закона; он просто не смел.

– Ладно, так что такое крэггл? – спросила Харпер.

– Я, – сказал Спайк.

– Можно конкретнее?

– Конкретнее уже некуда, маленькая леди.

– Ты с другой планеты? – спросила Харпер.

– С чего ты решила, что я пришелец? – сказал Спайк, смеясь и смеясь, пока притормозил у Тихоокеанского прибрежного шоссе и ждал, когда светофор сменится. Смех у него был хриплый, как будто пропитанный виски – при иных обстоятельствах Бенни счёл бы его заразительным.

– Ну не знаю, – сказала Харпер. – Может, из-за твоего фокуса с глазом и этой складки времени.

– Обычные приёмы крэггла.

– Откуда берутся крэгглы? – спросил Бенни, чувствуя себя так, словно угодил в совместный проект Дж. К. Роулинг и «Монти Пайтон».

– Откуда вообще что-то берётся? – сказал Спайк, явно наслаждаясь собственной туманностью. – Всё ведь загадка, верно? Загадки внутри загадок.

– А сколько вообще крэгглов? – спросила Харпер.

– В любой момент крэгглов ровно столько, сколько миру нужно. Вообще-то сейчас – довольно много. Мир нынче в самом жалком состоянии. Столько срочных миссий.

Свет загорелся зелёным, Спайк резко повернул направо на прибрежное шоссе, и Бенни сказал:

– Миссий? Каких миссий?

– Хороших людей становится всё меньше, – сказал гигант. – Миллионы впадают то в один, то в другой психоз массового формирования. Миру отчаянно нужны хорошие, вменяемые люди. Когда хороший человек слишком хорош себе же во вред, как ты…

– Я добрый, но не такой уж добрый, – запротестовал Бенни, словно его только что назвали паинькой.

– …и когда этого сверхдоброго человека, скромного и наивного, обосрал один из многочисленных психодудлов…

– Меня никто не обсирал.

– …обосрал в попытке уничтожить – а тот думает, будто это просто большое недоразумение, – тогда к делу приставляют крэггла, чтобы очень хорошего человека поддержать: чтобы он не утонул в отчаянии и не стал одним из них.

– Психодудлы? – переспросил Бенни.

– Мы серьёзно относимся к работе, – сказал Спайк, – но не относимся серьёзно к себе.

Глянув на экран, Бенни понял, что навигация включена, но без голосовых подсказок. Вбитый адрес – дом Хэнди Дюрока. Они и правда собирались устроить Хэнди шок и трепет.

– Мне это не по душе, – сказал Бенни.

– Ещё бы, ты же такой.

– Сомневаюсь не из-за своей доброты.

– Ещё как из-за неё.

– Я думаю о том, что Хэнди сделает после того, как мы уйдём. Почему он не вызовет на меня полицию?

– Он не будет помнить, что мы вообще там были. Не будет помнить ни нас, ни того, какую информацию мы из него выжали.

– Ты умеешь заставлять людей забывать встречи с тобой?

Спайк пожал плечами.

– А почему бы и нет?

– Это всё так здорово, так круто, так меняет жизнь… Я не хочу тебя забыть, – сказала Харпер после паузы.

– Может, и не забудешь, – сказал Спайк. – Ты можешь оказаться особым случаем. Узнаем по ходу ночи.

– Каким ещё особым случаем? – спросила она.

– Мне знать, тебе узнать.

Для того, кто, похоже, проводил немало времени в ящике, и несмотря на то что сиденье подходило ему примерно так же, как детский стульчик – взрослому медведю, Спайк водил великолепно. Вечернее движение на Тихоокеанском прибрежном шоссе было плотным и сложным: примерно пятнадцать процентов водителей – нелегальные иммигранты с поддельными правами и без твёрдого понимания калифорнийских правил дорожного движения; ещё примерно пятнадцать – вполне документированные пьяницы и наркоманы, которые либо презирали калифорнийские правила, либо считали, что едут по дороге из жёлтого кирпича в страну Оз. Спайк лавировал из ряда в ряд, всякий раз находя окошко в потоке именно тогда, когда оно было нужно; двигался быстро и плавно, никогда не застревал на перекрёстках из-за красного, – а вокруг них пожирающие пропускную способность четырёхтысячефунтовые Tesla и более лёгкие бензиновые прожоры двигались в ночи, как усталые красные кровяные тельца, дрожащие в артериях, забитых холестерином.

– Почему бы тебе просто не сложить нас этим оригами-трюком со складкой времени к дому Хэнди? – спросил Бенни.

– Я люблю водить. Это меня расслабляет. Тот другой фокус я использовал лишь затем, чтобы проскользнуть мимо всей болтовни и вывести нас на дорогу.

– Болтовни?

– Вы с маленькой леди – такие обезьянки-вопросники, мы бы из дома никогда не выбрались. На дороге удобнее устраивать вопросы-ответы. Никакого плохого умысла.

– Нисколько не обидно, здоровяк, – сказала из темноты заднего сиденья Харпер.

– Когда всё кончится – эта твоя миссия, – я забуду тебя и всё, что случилось? – спросил Бенни.

– Нет-нет, конечно нет. Твои враги забудут, как их обработали. И любые посторонние, кто увидит, как их обрабатывают, забудут тоже. Только они, не ты, будут ломать голову: как это ты раз за разом срываешь их злодейские планы.

– Я ни черта не посторонняя, – тихо, но твёрдо сказала Харпер.

– Ещё бы, – согласился Спайк. – И никто с мозгами не примет тебя за постороннюю. Ты – нечто уникальное, Харпер Харпер. В опасные часы, что впереди, мы узнаем, что именно ты такое. И я, по крайней мере, уверен: это открытие порадует нас троих.

– «Злодейские планы», – сказал Бенни.

– «Злодейские», – сказал гигант. – Из-за чрезмерного употребления в напыщенных современных фильмах это слово стало затёртым. И всё же мне оно нравится, и оно лучше выражает замыслы твоих врагов, чем слова преступный и противозаконный. Возможно, подошло бы и слово омерзительный, но оно сразу напоминает о такой чепухе, как омерзительный снежный человек и Бигфут.

– «Чепухе»? – переспросил Бенни.

Взгляд, которым его одарил Спайк, буквально сочился недоверием.

– Бенджамин, ты же не веришь в такую ерунду. Скажи, что не веришь. Успокой меня.

– Не целиком, нет. Я скорее скептик. Просто… всю жизнь то, что казалось невозможным, оказывалось возможным.

– Снежный человек и Бигфут – современные мифы, – с нажимом сказал Спайк. – Их не существует. Это чистая чепуха. Дело закрыто.

Харпер беспокоило другое слово, которое он употребил.

– Э-э… «опасные». Чем именно опасны ближайшие часы?

Гигант так же ловко поправлял свои высказывания, как и маневрировал Explorer в джунглях асфальта. Глянув на неё в зеркало заднего вида, он сказал:

– Моя ошибка. Мне следовало сказать неустойчивые – это не является приемлемым синонимом слов опасные или гибельные, а означает лишь неопределённые. То, что может с нами случиться в грядущие тёмные часы, неопределённо, но вовсе не обязательно полно опасностей.

– А-а, – сказала Харпер.

– Если только не появится богадрил, что крайне маловероятно.

– Богадрил? – переспросил Бенни.

– Приехали, – сказал Спайк.

– А что такое богадрил? – спросила Харпер.

Спайк указал через лобовое стекло.

– Дом мистера Хэнсона Дюрока – впереди слева.

Он припарковался на подъездной дорожке.

– Вы оба идёте со мной. Мы теперь напарники по судьбе. Но когда войдём внутрь – пытки оставьте мне.

Бенни вздрогнул, побледнел и чуть съёжился на сиденье.

– Пытки?

– Психологические пытки. Запугивание. Обычные приёмы крэггла, – успокоил их гигант. Он выбрался из Explorer со звуком, будто туго сидящую пробку выдернули из бутылки.

Дюрок: возвращение

Хэнди Дюрок, бывший спасатель, а ныне – выдающийся торговец грязью, жил в доме на Ньюпортской гавани, со своим причалом и лодочным местом, куда помещался прибрежный круизер длиной в пятьдесят футов. Недвижимость стоила многие миллионы. Многие. Год за годом, пока государственные программы, обещающие равенство и социальную справедливость, делали то, для чего они на самом деле и были задуманы, – то есть перекачивали богатство от бедных и среднего класса к тем, кто стоит наверху экономической лестницы, – этот дом будет оцениваться во всё более фантастические суммы, пока не станет дороже любого городка с населением в сто тысяч человек в глубинке страны… или пока доллар США не рухнет, и тогда это место можно будет купить за годовой запас консервов и виски.

Необычно для себя Бенни, подходя к дому пешком вместе с Харпер и их дружком по судьбе Спайком-крэгглом, испытывал лёгкий цинизм. И ещё – шаткость, выбитость из реальности, словно у людей под крэком или «кристаллом», хотя своего квазибредового состояния он достиг без всяких нелегальных веществ.

В слабом бризе с моря королевские пальмы и пальмы феникс шуршали мягко, будто шикали на плебс шумного мира и предупреждали: не тревожьте безмятежность этого избранного квартала. Ночь пахла солёным воздухом, розами и стейками, жарящимися на гриле.

Справа от главного входа, перед кустами, небольшая табличка сообщала, что объект охраняется фирмой, обеспечивающей вооружённое реагирование; изображение оскаленной собаки намекало, что каждый агент прибудет с пистолетом в одной кобуре и доберманом – в другой. Слева табличка демонстративно сигнализировала о приверженности хозяина среде, свободной от углекислого газа, хотя, вероятно, он не имел в виду настолько свободную от него среду, чтобы вся растительная жизнь вымерла, а вслед за ней прекратилось и производство кислорода.

Первый проход вёл не в сам дом. Во двор открывал доступ вычурный, смазанный маслом бронзовый воротец. Ворота были заперты. На панели вызова светилась подсвеченная кнопка.

– Хэнди не захочет меня видеть, – сказал Бенни.

– Мы не спрашиваем, – сказал Спайк.

Электронный замок можно было отключить, набрав правильный код на клавиатуре, или открыть изнутри дома в ответ на запрос с панели вызова. Спайк положил одну громадную ладонь на кронштейн с электромагнитным узлом и, спокойно разглядывая его, застыл в позе, напоминавшей проповедника-целителя, положившего руку на голову сидящего паралитика, который надеется снова ходить.

Бенни пока не понимал, что думать обо всей этой крэггловщине. Может, никогда и не поймёт, что о ней думать, но кое-какие ожидания у него сложились из того, что он уже видел в Спайке. Он воображал, что великан – сверхъестественное или научно-фантастическое существо – способен психически прервать ток, размагнитить и тем самым отключить замок.

Вместо этого великан один раз яростно провернул узел, сломал несколько сварных точек, которыми тот крепился к воротам, и швырнул его в сторону, во двор.

– Ничего себе, – сказала Харпер.

– Я думал, ты сейчас прервёшь ток и размагнитишь замок, – сказал Бенни.

– По своей природе, – сказал Спайк, – я прямой, резкий и физический.

– Похоже на то. И тревога не сработала?

– На воротах сигнализации нет. На дверях и окнах самого дома будет. Но при таком количестве включённых огней, похоже, мистер Дюрок ещё не поставил дом на охрану на ночь.

Он распахнул ворота, улыбнулся Харпер и сказал:

– Вам первой, сударыня.

Бенни последовал за Харпер во двор, где прожектора снизу подсвечивали новые пальмы. Три дельфина в натуральную величину, вырезанные из белого мрамора, били струями из дыхалец в окружавший их фонтан.

– Знаешь, кого мне напоминает Спайк? – сказала она.

– Без понятия. Самсон? Геракл?

– Джон Уэйн.

– Он же совсем не похож на Джона Уэйна.

– Нет, но у него эта улыбка Джона Уэйна, эта галантность, эта чуть боковая походка – и как он говорит «сударыня».

– Я видел, может, три фильма с Джоном Уэйном, – сказал Бенни. – Мне бы и в голову не пришло такое сравнение.

– Надо посмотреть больше. Год назад почти все девчонки моего возраста – нас накрыла эта мощная мода на Джона Уэйна, мы запоем пересмотрели десятки его фильмов. Таких парней сейчас почти нет. А были бы – ты бы видел куда больше младенцев, младенцев повсюду, куда ни глянь.

Пока Спайк прикрыл повреждённые ворота и догнал их, Харпер сказала ему:

– Ты мне Джона Уэйна напоминаешь.

– Это высочайший комплимент, мэм.

– Ты дейтишься? – спросила она.

– Безусловно. Я датируюсь на тысяча восемьсот пятьдесят лет назад.

Харпер нахмурилась.

– Это как?

– Это значит, что мне тысяча восемьсот пятьдесят лет.

– Хм. А по тебе и не скажешь.

– Крэггл – это то, чем он всегда был. Мы всегда остаёмся такими, какими пришли в этот мир. Год, когда я пришёл в этот мир, был плохим годом для добрых людей. Им были нужны мы.

– Ладно, но под «дейтингами», – сказала она, – я имела в виду… ну, с девчонками.

Спайк улыбнулся – Бенни вынужден был согласиться – совсем как Джон Уэйн. Он похлопал Харпер по голове и сказал:

– Это не по-крэггловски, мисс Харпер. Как и другие особи моего вида, я не заинтересован в размножении.

– Может, ты просто не встретил подходящую девушку, – сказала она, словно предыдущие два тысячелетия, как известно, были провальными для романтики.

– Всё проще. У крэггла нет репродуктивных органов. Такие вещи отвлекали бы нас от нашей жизненно важной миссии – защищать людей, которые настолько добры, что своей добротой способны сделать мир лучше… если им удастся остаться в живых.

Бенни испытал недостойное, но вовсе не злое удовлетворение, увидев, как разочарование проступило на лице Харпер.

– А теперь, – сказал Спайк, – пойдём как следует напугаем мистера Дюрока.

– Но не пытать, – сказал Бенни.

– Не физически, – согласился Спайк.

– Запугивание, – сказал Бенни.

– По полной, – сказал Спайк, и ухмыльнулся скорее как Джек Николсон в «Сиянии», чем как Джон Уэйн в любом фильме.

Запугивание

Бенни слышал, как внутри дома пульсирует музыка. Заглушённая облицованными известняком стенами и многослойным пуленепробиваемым стеклом, установленным, чтобы сорвать планы грабителей, мелодия оставалась неразличимой, зато басовый удар отбивал плотский ритм.

Парадная дверь была цельной плитой тика, вставленной в резной известняковый портал. Над ней была закреплена камера наблюдения, уставившаяся на приятелей по судьбе обвиняющим взглядом.

– Записи с камер часто хранят тридцать дней, – сказала Харпер.

– Для нашего визита, – сказал Спайк, – я излучаю электромагнитный сигнал, который отключает все камеры наблюдения.

– Да? И как ты это делаешь? – спросила Харпер.

– Представь себе длинный, непрерывный, без запаха пердёж, только не из газа, а из микроволн, которые выходят у меня из ушей.

– А если у него есть пистолет? – спросил Бенни.

– Тем веселее.

– Вообще-то Харпер и я не пуленепробиваемые.

– Я в курсе этого печального факта человеческой анатомии. Я сделаю всё, чтобы вы не оказались изрешечены пулями, заколоты, забиты до полусмерти, задушены, сожжены или раздавлены крупными падающими предметами.

Бенни не мог понять, Спайк его подкалывает или издевается. Он решил, что всё-таки первое. Поэтому не стал сам выглядеть глупо, сказав: Да, но у нас есть репродуктивные органы.

Фурнитура на двери – матовая нержавейка – была с нажимной ручкой. Замок был заперт.

– Может, просто позвоним? – сказал Бенни.

Указав на камеру, Харпер сказала:

– Когда Хэнди увидит, кто пришёл, он вряд ли откроет.

Спайк взялся за дело. Тик треснул, словно это была бальза. Болты со шлицами сорвали резьбу, выскочили из отверстий и, звеня, запрыгали по каменным плитам двора. Защёлка и накладка – вместе с цилиндром, личинкой и скважиной – были выдраны из двери.

– После того как я закончу с мистером Дюроком, он ничего о нас не вспомнит. Такие мелочи, как это, будут ставить его в тупик и годами держать в напряжении, – сказал Спайк, рассматривая искорёженный металл.

Он уронил врезной замок на крыльцо.

Дверь распахнулась внутрь под собственным весом, и Спайк повёл их в прихожую, где, как и во всех комнатах первого уровня, пол был выложен отполированным кремовым мрамором.

Музыка, лившаяся по всей системе озвучивания дома, была громкой, но не громкость заставила Спайка скривиться и с презрением оскалиться.

– Электронная танцевальная дрянь.

Бенни бывал здесь дважды – на корпоративных вечеринках «Сёрфсайд». Оба раза этот дом его нервировал. Дизайнер интерьера верил в цвет. И в то, что его должно быть много. Потолки под медь и под серебро, и ещё под псевдомалахит. Люстры – как каскады щупалец морских тварей. Лакированные стены, блестящие абрикосом, персиком и малиной. Громадная плюшевая мебель. Приставные столики из кварцита с густыми прожилками. Огромные полотна абстрактного экспрессионизма – брызги, полосы, завитки, блоки цвета, которые швырнули, выдавили и размазали шпателем по холстам, – могли бы показаться работой психотических обезьян, дорвавшихся до широчайшей палитры акрилов, но на деле принадлежали кисти прославленного художника из Лос-Анджелеса.

Они вышли из прихожей в коридор, который уходил влево и вправо. Прямо впереди стеклянная стена просторной гостиной открывала вид на прибрежный круизер Хэнди в его месте у причала и на тёмную гавань, опоясанную мерцающими береговыми огнями.

Сжатая, повторяющаяся мелодия и долбящий ритм скрывали любые звуки, которые могли бы вывести их на человеческое присутствие. Бенни почти ожидал, что по коридору сейчас, чеканя шаг, пройдёт танцевальная шеренга путешественников во времени из поздней диско-эпохи: парни в чёрных ботинках до щиколотки и белых костюмах, рубашки распахнуты до середины груди; девушки на шпильках, в юбках с разрезами, в шёлковых блузках с глубокими вырезами и в чокерах, усыпанных стразами.

Потом музыка оборвалась. Внезапная тишина вызвала у Бенни реакцию, похожую на ту, что бывает, когда тишину вдруг разрывает визг охранной сигнализации. Он вздрогнул, резко оглянулся туда-сюда, будто его застали за кражей. Он даже – правда, лишь на миг – подумал, не рвануть ли из дома. Когда он заметил, что Харпер смотрит на него, словно оценивает, он выпрямил спину, расправил плечи и попытался придать лицу стальной прищур Клинта Иствуда.

Тишина длилась секунд шесть. Потом откуда-то справа раздался мужской смех, и дом наполнился другой танцевальной музыкой – пианино и струны, томящий саксофон, ритм не такой навязчивый, – и на куда более разумной громкости.

– Теперь это последний танец на выпускном, – пробормотал Спайк, который за восемнадцать веков, похоже, успел стать музыкальным снобом.

– Если я правильно помню планировку, смех был со стороны кухни, – сказал Бенни.

– Веди, – сказал Спайк.

Харпер удивила Бенни тем, что взяла его за руку. Он не думал, что она боится и ей нужно успокоение – не после того, как на трюк крэггла с глазным яблоком она отреагировала примерно так же, как на фокусника, вытаскивающего голубя из носового платка. На пару секунд ему пришло в голову, что её впечатлил его иствудовский прищур и потенциальная мужественность, но, разумеется, нет. Подходя ко входу в кухню, она прошептала, и загадка тут же разрешилась:

– Если Хэнди нападёт на тебя с порога, просто знай: я проходила курс по тому, как обрабатывать огнестрельные и колото-резаные раны. Я, наверное, смогу удержать тебя в живых, пока не приедет скорая.

– Приятно знать, – сказал он.

Огромная кухня имела всё, что и должна иметь кухня класса люкс, а потом – всё это ещё раз: четыре холодильника-морозильника Sub-Zero, две микроволновки, четыре обычные духовки, два острова, и в каждом – отдельная мойка для овощей, плюс ещё две больших мойки в других местах, две жарочные поверхности, два гриля, два вока, два ледогенератора, два пресс-контейнера для мусора. Брошюра назвала бы это «кухней, оборудованной для крупных светских мероприятий». То есть если ты пригласил на званый ужин на террасе тысячу близких друзей, тебе не нужно надрываться – можно положиться на кейтеринг и провести прекрасный вечер всего-то за четверть миллиона долларов, включая вычурный десерт размером примерно в два напёрстка и хорошие, но не выдающиеся вина.

В этот раз бутылка отличного шампанского стояла в ведёрке со льдом на меньшем острове. Рядом – два фужера Lalique, в золотистой жидкости поднимались крошечные пузырьки. У Хэнди Дюрока был всего одна гостья. Он медленно танцевал с ней в просторном рабочем пространстве вокруг островов.

Точнее, они не столько танцевали, сколько тёрлись друг о друга телами, двигаясь по этому кулинарному чуду. Бенни поразила способность Хэнди безошибочно вести партнёршу по восьмёрке вокруг островов и между ними – при том, что оба они держали глаза закрытыми и соприкасались нижней частью тела так, что у любого от желания – или, точнее, похоти – мгновенно мутнеет голова.

В иных обстоятельствах это было бы забавно, даже смешно: как если бы двое хладнокровных убийц старательно убеждали себя и друг друга, будто у них романтический вечер и будто оба они ещё хранят девственность, которую вот-вот потеряют. Но сейчас это не было смешно, потому что тем, кто был не Хэнди Дюроком, оказалась Джилл Свифт. Та самая Джилл Свифт, которая всего день назад должна была стать невестой Бенни; топ-агент не «Сёрфсайда», а «Прекрасного дома»; и, судя по всему, человек, который рассматривает несчастье бывшего жениха как карьерную возможность.

Хэнди, должно быть, почувствовал неладное. Он выключил питание у собственного вращающегося таза, открыл глаза и посмотрел на Бенни с куда меньшим восторгом, чем тот, с каким он любовался у себя в кабинете моделью McLaren Speedtail в половину натуральной величины.

– Что за… – сказал он, и снова: – Что за… – так и не решив, какое третье слово лучше всего завершит вопрос.

Джилл смогла выключить свой таз и грудь только после второго «что за…». Открыв глаза, она повернула голову, чтобы увидеть Бенни. За время их ухаживания Бенни ни разу не видел, чтобы её прекрасное лицо одновременно перекашивали удивление, ярость и злобное намерение – как сейчас.

Пока бывшая не успела вспомнить строку из Тейлор Свифт или Леди Гаги, Бенни заглянул дальше в поп-музыкальную историю и процитировал строчку из «Runaround Sue» Диона.

Танцующие были так ошарашены вторжением, что в замедленной съёмке расплелись из объятий и из соприкосновений бёдер – словно шаттл отстыковывается от шлюза Международной космической станции в невесомости.

Самообладание, любезность и профессиональная приветливость крайне успешного агента по недвижимости у Джилл испарились. Сделав шаг к ним, она превратилась в ядовитую, ухмыляющуюся мегеру из плохой мыльной оперы.

– Щеночек Бенни переключился в режим сталкера. Следи за манерами, щенок. Не обмочи мне дом. И что это за бодренькая малявка-беженка из диснеевского школьного спецвыпуска?

Прежде чем Бенни успел ответить, его спутница поразила его тем, что сказала совершенно бодреньким тоном:

– Помнишь те разы, когда он занимался с тобой любовью и называл тебя Харпер? Это была я.

– А-а, – сказала Джилл, – маленькая мисс Смешная Шляпка – язык острый.

– Не горчи, – нежно попросила Харпер. – Ты потеряла единственного мужчину, который тебя когда-либо удовлетворял, но ты найдёшь другого.

Харпер сознательно нажала психологическую кнопку, о существовании которой Бенни даже не подозревал. По причинам, которых он не понимал, Джилл-красавица внезапно сама себя обезобразила и стала Злой Джилл – такой, что, встреть он её в тёмном переулке, вскрикнул бы. Её идеально вылепленное тело чуть-чуть, но при этом фундаментально перекрутилось в колючую анатомию Круэллы де Виль. Лицо окаменело, черты заострились, кровь отхлынула, будто она только что устроила пир Дракуле. Её так триггернуло, что она сказала совсем не то, что хотела сказать.

– К твоему сведению, Барби без мозгов, я удовлетворила многих мужчин, многих.

Хэнди выглядел удивлённым – но не так, как выглядят, когда получают приятный подарок, – а Джилл выглядела настолько же разъярённой, насколько и опозоренной. Она торопливо исправилась, хотя и это не донесло мысль, которую она желала донести:

– Я хочу сказать, многие мужчины удовлетворяли меня.

Бенни испытал к Джилл такую жалость, что ему захотелось её обнять и сказать, что всё будет хорошо. Но, интуитивно понимая, что она может откусить ему пальцы, он удержался.

Вместо того чтобы исправиться во второй раз и ещё глубже провалиться в оговорки, она сказала:

– Хэнди, чёрт возьми, сделай что-нибудь. Это твой дом. Что они тут делают?

На ближайшей плите на холодной конфорке стояла сковорода, как будто позже вечером Хэнди собирался что-то поджарить или приготовить фламбе из черной вишни на юбилей. Он схватил это нестандартное оружие домашней обороны, взмахнул им и сказал:

– Бенни, я не хочу причинять тебе вред. У нас всегда были такие сердечные отношения.

– До вчерашнего дня, – сказал Бенни.

– Ты был мне как сын, почти как сын… такой, какого я хотел бы, будь у меня сын, если бы я когда-нибудь стал отцом.

– Ты не хочешь быть моим отцом, – сказал Бенни. – Это опасная работа. Моего отца застрелили в спину, а отчима ударили ножом в спину.

– Не уходи во мрак, Бенни. Мы расстались по-доброму. Давай, как взрослые, признаем: то, что случилось, было вне нашего контроля. У нас столько хороших воспоминаний. Давай не запачкаем их.

С раздражённым рычанием Джилл Свифт сказала:

– Господи, да дай мне сковороду, – и по её ясному намерению было понятно, что речь не о прожарке и не о фламбировании.

С безупречным чувством момента и талантом к запоминающимся появлениям Спайк-крэггл шагнул через арку в кухню.

Это явление повисло в долгой, задумчивой тишине, прежде чем Хэнди Дюрок отреагировал так, как реагировал бы в свои молодые годы – сёрфером и спасателем. Он тепло улыбнулся великану и показал ему «мир» двумя пальцами.

– Чувак. Как оно?

Бенни сказал:

– Это наш друг, мистер Спайк, – потому что, возможно, слово крэггл было закрытой информацией. – Он не адвокат и вообще не из тех, кто разводит суды. Тебе не нужно бояться, что тут кто-то кого-то собирается засудить. Нам просто нужно лучше понять, почему мою карьеру уничтожили.

Хэнди вернул сковороду на плиту.

– Круто. Мир был бы лучше, если бы мы все пытались понимать друг друга.

– Куда вы теперь ходите, – ядовито спросила Джилл, – когда вам нужен мужчина для такой работы?

Она подняла сковороду.

Спайк погрозил ей огромным пальцем.

– Вам это не поможет, мисс Свифт, – пророкотал он.

– Ты здоровенный сукин сын, – сказала она, – но ты меня не пугаешь. А теперь убирайтесь отсюда. Все.

Вытянув руку во всю длину и повернув ладонь к Джилл жестом «говори с рукой», Спайк произнёс что-то, что могло быть латынью – или ещё более древним языком. Для Бенни, в его взвинченном, стрессовом состоянии, поток слов звучал примерно как: «Воп боп а лу боп а лоп бом бом», но он не стал бы клясться в этом, если бы вечер закончился допросом в полиции.

Из раскрытой ладони Спайка вырвались пульсы янтарного света, плеснули в лицо Джилл Свифт, образовали два водоворота и утекли ей в глаза.

Лицо, перекошенное яростью, рот приоткрыт, словно из мозга к голосовым связкам уже мчатся новые ругательства, – Джилл была брошена в стазис. Она стояла неподвижно, как Статуя Свободы, только вместо факела свободы держала поднятую сковороду. Она была в том же состоянии, что и Роберт Джерико, который всё ещё застыл с пистолетом в гараже дома в Корона-дель-Мар. Когда её выпустят из этого заклятия, она не вспомнит ничего из случившегося – включая то, как опозорилась, – и это было единственное, что давало Бенни надежду на будущее человечества.

Отступив на шаг от великана и на шаг в сторону от Джилл, Хэнди сказал:

– Меня реально вынесло.

– Она просто в стазисе, – сказал Бенни. – Он вывел её из игры. Она дышит. С ней будет всё в порядке, когда Спайк её отпустит.

– Она всё равно останется коварной сучкой, – сказала Харпер, – но ей ничего не сделали. Ты можешь доверять Спайку. Я доверяю, а я неплохо разбираюсь в людях.

Страх отмотал психику риэлтора на тридцать пять лет назад – в те времена, когда он был подростком-громметом, юным сёрфером, у которого ещё не хватало волос, чтобы лезть на самые большие волны.

– Только не делай из меня эскимо, чувак.

Спайк подошёл к выведенной из игры женщине, вынул сковороду из её руки и обратился к Хэнди:

– Назови животное.

– Что?

– Назови животное, любое. Животное, которое тебе нравится.

Хэнди выглядел так, будто его попросили назвать часть тела, без которой он согласен обойтись.

– Не делай мне больно.

– Расслабься, бро. Просто назови животное.

– Белка, – сказал Хэнди. – Мне нравятся белки.

Большие руки крэггла были поразительно ловкими, двигались слишком быстро, чтобы Бенни успевал следить за всеми тонкостями его искусства. Он щипал, закладывал складки, загибал металл, складывал – с минуту, – и сковорода при этом издавала поток мучительных звуков. Когда он закончил, она превратилась в произведение металлического оригами.

– Белка, – сказал он, и это действительно оказался очаровательный чугунный грызун, хотя хвост у него получился не слишком убедительно пушистым.

– Дружеский дар от меня тебе, мистер Дюрок.

Он поставил своё творение на остров рядом с серебряным ведёрком со льдом, в котором остывало шампанское.

Хэнди смотрел на неё – безмолвный, дрожащий.

– Нам нужно всего несколько минут твоего драгоценного времени, – пророкотал Спайк. – Несколько ответов. Дай нам немного сотрудничества, будь паинькой – и мы уйдём, оставив тебя танцевать всю ночь напролёт.