Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 23 страниц)

В выражении Спайка была понимающая сострадательность, в которой нежность жалости соединялась с достоинством сочувствия и деятельной природой милосердия. Он показал Бенни один поднятый большой палец.

Хотя у Бенни трепыхнулся желудок, сердце колотилось тяжело и гулко, а зрение расплывалось, он ответил Спайку двумя поднятыми большими пальцами.

Поправляя свою розовую кепку, Харпер сказала:

– Эй, введите меня в курс дела. Почему не я, а она? Что с ней случилось?

Подхватив испуганную уиппетку со стула и прижав её одной рукой к груди, чтобы успокоить, Спайк сказал:

– Она сама в себя выстрелила. Ллевеллин Урнфилд всю жизнь стреляла в саму себя.

Возвращение Бенни в Брайарбуш, часть вторая

Когда дело касалось библейских материй, Бенни не знал, воспринимает ли он Апокалипсис всерьёз, но знал, что в этой книге говорится: в Последние Дни дьявол сойдёт вниз на землю в великой ярости, а не поднимется на неё снизу. Теперь же над Брайарбушем небеса наливались всё большей тьмой и злобой, словно над головой вздымались глубины ада и, когда разразится буря, с неба польётся не дождь, а кровь – или хлынет чума скорпионов.

Во внутреннем дворе брат Солнышко, будто светясь в своих белых облачениях, хотя день всё мрачнел, поднял посох, потряс им в сторону неба и снова выкрикнул: «Fulgur Prohibeo!»

– Это ещё что такое? – спросил Бенни.

– Я запрещаю молнии бить в нас, – ответил папа Церкви Земли.

– А. Хорошо. Спасибо.

Брат Солнышко описал посохом дугу и сказал:

– Время от времени они здесь появляются. Не во всей своей полноте, а лишь в виде проекций.

– Кто появляется?

– Те, кто населяет Брайарбуш, но не являются призраками.

– А кто они, если не призраки?

– Я думаю, директриса чуть было не открыла им путь из их мира – не путешествием на кораблях, которое заняло бы сотни или даже тысячи лет, а куда более быстрым способом перемещения. Ты можешь назвать это вратами, хотя это и не врата, и я на твоём месте не стал бы говорить «врата», потому что образованные люди могут тебя высмеять, а быть осмеянным – штука болезненная, уж ты-то это, я уверен, знаешь слишком хорошо. Это скорее червоточина, чем врата. Не червоточина, прорытая червями, разумеется. Это ещё нелепее, чем называть её вратами. В данном случае червоточина – гипотетическая структура пространства-времени, соединяющая две точки, разделённые колоссальным расстоянием в пространстве и времени. Можешь думать о ней как о тоннеле сквозь пространство-время, хотя и это слишком упрощённо. Я бы и этого не произносил вслух на твоём месте, чтобы снова не выставить себя дураком. Я полагаю, червоточину нужно было открыть с нашего конца – между Землёй и какой-то мерзкой планетой, вращающейся вокруг Регула, – но миссис Бэйнберри-Смит взорвала себя раньше, чем сумела довести дело до настоящего прорыва. Я видел их! Время от времени они проявляются, как духи на спиритическом сеансе, как смутные кошмары, будто заглядывают в тот или иной угол Академии Брайарбуш с дальней стороны зазеркалья, жаждут оказаться здесь, но не могут пройти через незавершённый портал: их не пускает последняя мембрана. Эта мембрана, эта линза, мутна. Регулонов нельзя увидеть во всей полноте их чудовищности. И слава Богу! И того, что можно увидеть, хватило бы, чтобы свести меня с ума, если бы я уже не был функционально безумен. Я часто их видел! Даже сквозь тусклое стекло они отвратительны сверх всякого воображения.

– Это настораживает, – сказал Бенни.

– «Настораживает»? – переспросил брат Солнышко. – «Настораживает»? Это ты сейчас сказал? Я не ослышался? «Настораживает»?

Жизнь Бенни уже восемнадцать лет была похожа на тёмный карнавал, в котором кружились чудаки, психопаты, уроды, социопаты и безумцы – среди них Большой Эл, бабушка Козима, Мордред Меррик, Багбой и Кэтрин Бэйнберри-Смит. Ни один из них не находился в безопасных световых годах от него и не был отгорожен непробиваемой мембраной. Все они были совсем рядом, вплотную. Он их пережил. До сих пор он пережил и собственную мать, которая, возможно, сама зарезала своего отчима в переулке в Каире, Египет, а может, наняла для этого кого-то вроде шофёра Омара. После всего этого Бенни просто не мог слишком уж взволноваться из-за злых пришельцев, которые скрежетали жвалами и топали восемью когтистыми лапами от досады, потому что не могли открыть врата, которые не врата, пройти по тоннелю, который не тоннель, и завоевать Землю.

И всё же, чтобы умиротворить брата Солнышко, он сделал уступку.

– Это тревожно, – сказал он. – Очень тревожно.

– «Тревожно»? – священнослужитель выглядел потрясённым. – «Очень тревожно»? Да это, мать твою, просто ужас как страшно! По-твоему, мои волосы были седыми, когда я приехал в Брайарбуш? Ничего подобного! Я был функционально безумен, но волосы у меня были каштановые и прекрасные. Что с тобой не так? Ты несерьёзный человек. Вон отсюда со своим «настораживает». – В далеко не христианском духе брат Солнышко потряс посохом в сторону Бенни. – Вон отсюда со своим «очень тревожно», желторотый дурак. Вон! Иди продавай то, что обычно продают тупицы без всякой квалификации, чтобы как-то зарабатывать на жизнь. Иди продавай подержанные машины или абонементы в спортзал, пока Земля в любую минуту может сорваться в инопланетный Армагеддон. Иди продавай ботинки, продавай душу, продавай младенцам оружие, продавай недвижимость, на которой чудовища с другой планеты смогут строить свои ульи. Вон, вон, вон!

И Бенни убрался.

Самая тёмная жила в небе лопнула, и из неё хлынул яростный свет – снова, снова и снова. С каждой такой вспышкой рождались резкие тени, и та, что была похожа на Бенни, раз за разом пыталась отпрыгнуть от него, словно он её опозорил. Он побежал к своей Honda, а гром обрушивался на гору с такой силой, что от него вибрировали сами волокна его костей.

Когда Бенни сел за руль и завёл двигатель, дождь уже лил стеной. Он включил дворники, фары, перевёл машину на ход и уехал из Брайарбуша – чтобы никогда туда не возвращаться.

По дороге на юг, к своему мотелю в одном из пригородов Лос-Анджелеса, когда впереди было ещё много часов пути, ему не хотелось предаваться воспоминаниям о Юргене Спире и Менгисту Гидаде и тем самым оплакивать их; он предпочитал делать вид, будто они где-то живы. Вместо этого он перебирал в памяти множество других эпизодов своей странной и богатой на события жизни, пока, уже к югу от Сан-Франциско, не начал думать о будущем. Поскольку у него был капитал, продавать душу ему не требовалось – а против такой сделки он и без того возражал по принципиальным соображениям. Даже если бы у младенцев были деньги и желание покупать оружие, он всё равно не стал бы продавать огнестрел детям. Не собирался он и иметь дело с чудовищами, строящими ульи, если бы тем когда-нибудь всё же удалось открыть эти свои врата-тоннель-штуковину между планетами. А вот мысль продавать хорошие дома хорошим людям – места, где они могли бы растить семьи, жить в безопасности и быть счастливыми в мире, где безопасности и счастья так не хватает, – казалась ему привлекательной.

Семь месяцев спустя он уже переехал в квартиру в Коста-Месе, получил лицензию на торговлю недвижимостью, устроился на отличное место в «Сёрфсайд – недвижимость» под наставничеством Хэнди Дюрока и был всего в нескольких неделях от знакомства с Джилл Свифт. Он перевернул страницу, открыл дверь в новую жизнь, нашёл путь к благополучию. Всё было к лучшему в этом лучшем из всех возможных миров.

Гараж

Итак, пока Харпер Харпер, вполне довольная, устроилась на заднем сиденье в компании Лили Лапен и Вирджинии Вулф, они уехали от прелестного коттеджа, служившего святилищем иссушающему душу искусству, в одном из пригородов Сан-Диего.

– Теперь, когда Урнфилд мертва, Терон тоже, а Оливер Ламберт не только унижен, но и дискредитирован, остальные заговорщики, называющие себя «Лучшими», затаятся и какое-то время будут сидеть тише воды, выжидая, не возьмутся ли и за прочих, – сказал Спайк. – Как все задиры, они трусы. Со временем они выползут из своих нор и снова примутся за то разрушение, которое так любят. Возможно, тебя они оставят в покое, Бенджамин. Вообще-то, думаю, так и будет. И правильно сделают. Но есть и другие, им подобные. Много других. Ты всегда будешь неотразимой мишенью. Так что, пока мы будем жить дальше твоей жизнью, мы будем сохранять бдительность. Твоей и Харпер. Это будет не только кино, боулинг и игры с котом – если, конечно, мы все согласимся добавить кота в наш зверинец. Будут кризисы и опасности, стресс и печаль. Но теперь, когда твоя доброта стала мудрой разновидностью доброты и ты будешь слушаться моих советов в минуты опасности, риск того, что тебя зверски убьют, гораздо ниже, чем прежде.

Оригами-трюк со складкой времени перекинул их из района Сан-Диего в Корона-дель-Мар, и, когда они въехали на подъездную дорожку к дому Бенни, он сказал:

– Мне нравится продавать людям дома, но, может быть, с меня уже хватит. То есть я занялся этим потому, что так посоветовал папа Церкви Земли, а мне не хотелось продавать оружие младенцам – или, если уж на то пошло, собственную душу, – или ботинки, или абонементы в спортзал. Мне всего двадцать три. Наверняка есть что-то, чем я мог бы заниматься и что приносило бы мне ещё больше удовлетворения, чем то, чем я занимался до сих пор.

Пока Спайк только смотрел на Бенни, Харпер сказала:

– С чего бы тебе вообще рассматривать вариант продажи оружия младенцам?

– Я его не рассматривал. Ни за что. Даже школьникам младших классов не стал бы продавать, не то что младенцам. Я просто говорю, что так посоветовал папа, брат Солнышко. Он был функционально безумен, способен выполнять свою работу, понимаешь, но в выражении «функционально безумен» вторая часть – всё-таки «безумен», и я всегда это помнил.

Когда Спайк нажал на пульт, поднимая гаражную дверь, Харпер сказала:

– Я вижу, мне ещё очень многое придётся наверстать, чтобы узнать всё о твоём прошлом.

Толстяк Боб – он же Боб, официально Роберт Джерико, – стоял в ярком, разрисованном гробу, широко раскрыв остекленевшие глаза и делая медленные, глубокие, ровные вдохи. Для всякого, кто пробудился к истине о природе крэгглов, Боб вполне мог бы сойти за крэггла-стажёра.

Бенни, Харпер и Спайк собрались перед детективом, который был выведен из игры примерно на семь часов.

– Что для тебя этот человек, Бенджамин? – спросил Спайк.

– Он мой друг. Мой единственный оставшийся друг – до сегодняшнего вечера.

– А для тебя? – спросил Спайк у Харпер.

– Мой друг и наставник. Он хороший, но не чересчур хороший. Он почти гладкий и наполовину на пути к синеве.

Бенни сказал:

– Он мудрый, мудрее меня и вообще всего, кем я когда-либо стану, но при этом никогда не заносится, как те люди из «Лучших».

– Он умеет хранить тайны? – спросил Спайк.

– Он зарабатывает на жизнь тем, что раскрывает тайны и хранит их, – сказала Харпер.

– Есть у него какие-нибудь серьёзные недостатки, о которых вам известно?

Бенни кивнул.

– Он высмеивает мои волосы.

– Возможно, тем самым он просто советует тебе что-нибудь с ними сделать, – сказал Спайк, – и тогда это не недостаток характера, а достоинство.

– Хм.

– Он помогал тебе выбирать обстановку для дома?

– Нет.

– Ему понравилось то ужасное кресло?

– Нет. Это было прекрасное кресло, но он его высмеял.

– А люцитовая лампа с белым абажуром ему понравилась?

– И её тоже высмеял.

– Мне нравится этот человек, – сказал Спайк.

– Ты с ним даже не знаком.

– Харпер может меня с ним познакомить.

– Я тоже мог бы тебя с ним познакомить.

– Без обид, Бенджамин, но он ещё не знает нового тебя. Он знает того Бенни, который был в рабстве у Джилл Свифт, хотел стать Хэнди Дюроком и ещё не отдал своё сердце крольчихе и уиппетке. К словам Харпер он отнесётся серьёзнее, чем ко всему, что скажешь ты.

– Тут не поспоришь, – сказал Бенни.

– Конечно не поспоришь. И потому я решил принять его в нашу маленькую семью, объяснить ему суть крэгглов и рассеять любое его недоверие, продемонстрировав мои уникальные физические способности.

– Ему это понравится, – сказала Харпер. – Но по дороге сюда вчера вечером он не успел поужинать. Когда ты закончишь своё представление и затолкаешь сердце обратно в грудь, он проголодается.

Спайк похлопал себя по животу.

– Я и сам уже голоден. Выдалось несколько очень насыщенных часов.

– Тогда, пока мы не разбудили Боба, лучше заказать ранний завтрак на дом, чтобы всё уже было готово, – сказала Харпер.

Бенни вытащил бумажник из заднего кармана.

– Я могу оплатить всё кредиткой. Но курьер обычно любит, когда чаевые дают наличными.

– Боб щедрый, – сказала Харпер. – Он даёт сорок процентов.

– Тогда и я дам сорок, – сказал Бенни. – Но в бумажнике у меня только триста. Мне понадобится, наверное, ещё долларов пятьсот.

– Проще простого, – сказал Спайк, отсчитывая стодолларовые купюры из своей вечно пухлой пачки денег.

Помолвка

Как детектив, за долгие годы расследовавший десятки дел, связанных с женщинами, и проведший десятки расследований в их интересах, Боб понимал женщин лучше, чем Бенни, и неплохо представлял себе вкус Харпер Харпер, поэтому пошёл с другом к ювелиру выбирать обручальное кольцо.

Кольцо привело Харпер в восторг. Она сказала «да». Бенни. По такому счастливому случаю Боб счёл нужным посоветовать будущему жениху не просто отдать кольцо Харпер, а надеть его ей на палец, и Бенни сумел выполнить этот манёвр, не причинив вреда ни себе, ни своей невесте, ни кому-либо из случайных свидетелей.

Помолвку задумал и оплатил Спайк; он заказал столик, который, как выяснилось, находился в ресторане в Скоттсдейле, штат Аризона. Никакого неудобства это не составило. Подруга Харпер согласилась посидеть с Лили Лапен и Вирджинией Вулф. Бенни, Харпер, Спайк и Боб на Explorer сложили время и перенеслись в Скоттсдейл.

Хотя Харпер Харпер по натуре не была хихикающей особой, за те две минуты пути она всё же пару раз хихикнула, пока сидела, прижавшись к своему жениху, на заднем сиденье. Как выяснилось, развеселил её вовсе не Бенни, который, обнимаясь, показал себя неуклюжим, потому что в этом отношении он был вполне на уровне, а секрет, известный ей одной.

Резервируя столик, Спайк на самом деле заказал для них отдельный зал в ресторане, где стол был накрыт не на четверых, а на восьмерых. Хотя прошло уже десять лет, Менгисту Гидаду и Юргена Спира Бенни узнал мгновенно.

В фэнтези последних лет обычно фигурируют грозные драконы и залитые кровью мечники с огромными грязными бородами; там почти всегда есть какой-нибудь волшебный предмет, который, если им завладеть, даёт власть над королевством или даже над целым миром, хотя выглядит он нередко как плохо спроектированная ёлочная игрушка, изготовленная в китайском потогонном цехе. В приключении Бенни ничего такого не было. Почти в каждой подобной истории, которые нынче разрастаются на столько томов, сколько автор успевает написать за жизнь, действует несметное множество персонажей, и один за другим каждый из них оказывается яростно забит до смерти, зарублен до смерти, сожжён до смерти, побит камнями до смерти или замучен до смерти – а то и сразу несколькими из этих способов. В истории Бенни хорошие и вменяемые люди сумели уцелеть и не пострадать – по крайней мере до этой волнующей минуты в ресторане в Скоттсдейле, штат Аризона.

Хотя Юргену и Менгисту было всего двадцать четыре и двадцать пять, ресторан принадлежал им. И пользовался огромным успехом. Юрген руководил всем заведением, а Менгисту был выдающимся, очень изобретательным шеф-поваром. После побега из Брайарбуша их приютил в Аризоне добрый дядя Юргена – тот самый, которого ненавидели все остальные родственники. Он сумел добыть им новые личности и вырастил обоих как родных сыновей, а со временем ещё и профинансировал их дело. Вскоре они собирались открыть второй ресторан.

Детективное мастерство Боба Джерико в сочетании с особыми способностями Спайка привело к тому, что времени на долгие роскошные обеды у них ушло больше, чем на поиски бывших однокашников Бенни.

Весь вечер был полон чувств, и при этом никто не испытывал ни малейшей неловкости. Все много смеялись – что редко случается в тех историях, где действуют залитые кровью мечники с огромными грязными бородами, – потому что Бенни и его друзья не соперничали друг с другом за королевство и не стремились первыми изнасиловать и поработить принцессу, а ещё никто из них недавно – да и вообще никогда – не лишался конечности, которую какой-нибудь хозяин подземелья потом прижигал бы огнём.

Гостя Менгисту за ужином звали Стоун, а гостя Юргена – Мейс. Насколько помнил Бенни, это был первый раз в его жизни, когда он оказался в комнате, где примерно тридцать восемь процентов присутствующих были ростом под семь футов. Ни Стоун, ни Мейс ничуть не походили на Спайка; однако, когда вечер подошёл к концу и персонал ресторана разошёлся, когда вся компания осталась в заведении одна, никого не удивило, что трое самых высоких из присутствующих знали наизусть все слова гимна крэгглов. Они пели его с таким чувством, что в доме не осталось ни одного сухого глаза, хотя все глаза при этом остались у себя в глазницах.

День свадьбы

Несмотря на то что недолгое ухаживание Бенни и Харпер было богато событиями, для рассказа о самой свадьбе не так уж много материала. Все свадьбы похожи одна на другую, кроме тех, где вдруг начинается пальба или на церемонию без приглашения заявляется первая жена жениха, с которой он так и не развёлся, вместе с их семерыми детьми. Эта церемония к таким исключениям не относилась. Вот церковь, вот шпиль; открой дверь – и увидишь людей. Кольца нёс уиппет. Спайк был свидетелем со стороны жениха. Отец Харпер вёл её к алтарю, а её мать была почётной свидетельницей. Роберт «Толстяк Боб» Джерико исполнял роль сопровождающего крольчиху-свидетельницу. И хотя священник был не так колоритен, как брат Солнышко, он зато был в здравом уме и никому не грозил пастушьим посохом.

Были принесены обеты. Жениха и невесту объявили мужем и женой. Пролились счастливые слёзы. Под звуки органа новобрачные шли по длинному проходу через неф, купаясь в улыбках друзей. Они почти дошли до притвора, когда из Тёмного Измерения проявился богадрил – тварь настолько уродливая, что простых слов для её описания было бы недостаточно. И даже если бы удалось кое-как слепить описание, достойное такого чудовища, вызванный им образ привёл бы к тому, что значительный процент читателей либо пережил бы нервный срыв, либо необратимо соскользнул бы в такую глубину безумия, какую обычно приходится терпеть лишь персонажам прозы Г. Ф. Лавкрафта.

Многие могли бы погибнуть, а церковь – пострадать так сильно, что восстановить её было бы уже нельзя, если бы на свадьбе не присутствовало три крэггла. Священник, органист, родители Харпер и гости, стоявшие рядами между скамьями, разом были выведены из действия. Присутствие одного-единственного крэггла обернулось бы яростной и затяжной битвой – захватывающей для десятилетнего ребёнка, но утомительной почти для всех остальных. Богадрил был неприятно поражён, обнаружив там трио крэгглов, тогда как рассчитывал наткнуться лишь на одного. Вместо славной битвы представьте себе вот что: трое здоровенных мужчин гоняются за юрким тараканом, стараясь прихлопнуть его, пока он не успел юркнуть в щель и спрятаться. Богадрил ничуть не походил на таракана и был чудовищно больше любого жука, но в общих чертах всё выглядело примерно так. Никто из присутствующих на свадьбе не пострадал. Ни у кого не осталось памяти об этом происшествии. С пришельцем было покончено меньше чем за три минуты, но тех, кого вывели из действия, пришлось оставить в этом состоянии почти на целый час, пока Спайк, Стоун и Мейс сметали останки богадрила и смывали слизь из церкви.

Свадебный приём оказался именно таким, каким и должен быть свадебный приём. Торжество проходило в бальном зале пятизвёздочного отеля, с открытым баром и едой, которая впечатлила даже Менгисту Гидаду. Невеста была прекрасна, и все хвалили Бенни за его новую стрижку, даже если сами не вполне были уверены, как к ней относиться. В оформлении было использовано столько роскошных цветов, что тем гостям, у кого была серьёзная аллергия, пришлось принимать двойную дозу лекарств. В сервировке столов не было, не было, не было тех маленьких чашечек с миндалём в твёрдой сахарной глазури, которые обычно подают на свадебных приёмах, и уже одно их отсутствие способствовало всеобщему хорошему настроению. Все много смеялись и вспоминали прошлое, звучали тосты, бокалы поднимались и осушались, а потом все танцевали под музыку Tyler Pinkflower and the Cooltones – группы из Лос-Анджелеса, о которой Спайк знал и которую пригласил.

Музыка оказалась настолько исключительной, что Бенни почувствовал: он просто обязан сам немного посидеть за роялем, освободив Тайлера Пинкфлауэра – пианиста и ведущего вокалиста – и дав ему возможность в течение трёх номеров сосредоточиться только на пении. Это был первый раз, когда Бенни сел за клавиши с тех пор, как жил в тени Мордреда Меррика. Случилось нечто волшебное, как вы и знали, что случится. Бенни, уже слишком взрослый, чтобы считаться ребёнком-вундеркиндом, оказался ещё более одарённым пианистом, чем Тайлер Пинкфлауэр. Он вдохновил остальных четырёх музыкантов играть на уровне, которого им прежде так и не удавалось достичь, а Тайлер запел с большей силой и более глубоким чувством. Как это всегда бывает в такие минуты, свадебные гости сперва насмешливо зааплодировали жениху, когда тот сел за рояль: они решили, что он перебрал и сейчас опозорится, но потом быстро поняли, что он великолепный пианист, и вскоре все уже были на танцполе и отрывались по полной.

Нас всех приучили ожидать, что подобные драматические повороты будут разворачиваться определённым образом, – и эти ожидания оправдались, когда Тайлер, Бенни и ребята заиграли следующий номер, по-настоящему волнующую вещь, какую вполне могли бы записать Righteous Brothers. Ликующие танцующие притихли и замерли, глядя на группу в состоянии изумления, захваченные подозрением, что они присутствуют при рождении момента, который войдёт в историю поп-музыки. И, разумеется, так оно и было. Третий номер оказался настолько потрясающим, что первые два на его фоне звучали как музыка в лифте, и собравшиеся стояли в благоговении, почти по-коровьи заворожённо уставившись на сцену: право же, это было похоже на то, как десятки коров в поле смотрят в одну сторону, подняв головы, перестав жевать жвачку и загипнотизированные чем-то таким, что вводит коров в массовый транс. Будь это сцена в кино, камера в этот момент приблизилась бы к лицу невесты: её глаза сияли бы слезами радости, а её лицо было бы живым портретом любви и гордости за своего необыкновенного мужа. Когда третий номер закончился, вы ожидали бы, что толпа вырвется из транса и взорвётся бурными аплодисментами, – что она и сделала. А чего ещё вы бы от неё ждали – чтобы люди подожгли зал, перебили друг друга в безумном экстазе? История Бенни и Харпер была не из таких – такого нынче где угодно навалом, только не здесь. Вы ожидали бы, что Тайлер Пинкфлауэр и Бенни обнимутся, – и они обнялись, оба понимая, что обрели духовного брата и что впереди у них нечто большое.

После этого великолепный свадебный приём стал ещё великолепнее, потому что гостям по-прежнему никто не навязывал миндаль в твёрдой сахарной глазури и потому что все знали: Бенни, Тайлер и Cooltones придумают себе новое имя и очень скоро станут самыми большими звёздами на музыкальной сцене. Люди, которых Харпер и Бенни пригласили на свадьбу, были не глупы – в основном, конечно, это была заслуга Харпер, потому что друзей у неё было куда больше, чем у Бенни. Те, кто собрался в этом зале, были умны и держали руку на пульсе культуры, и потому понимали, к чему неизбежно ведёт такая встреча талантов. Они знали, что уже к понедельнику Бенни поймёт: он способен писать великую поп-музыку. Они знали, что уже к среде группа послушает, как он играет две свои первые композиции, и едва не сойдёт с ума. Будь вы там, вы бы тоже это поняли. К пятнице Бенни осознает, что петь он умеет ничуть не хуже, чем играть, и станет подпевать Тайлеру. Роберт «Большой Боб» Джерико будет их менеджером – жёстким и неподкупным. Спайк проследит за тем, чтобы организованные уроды, движимые идеологией, и свихнувшиеся одиночки, которые делают жизнь знаменитостей опасной, не причинили ни одному участнику группы даже укола булавкой. Каждый гость на свадебном приёме интуитивно чувствовал всё это и многое другое, и все радовались за Бенни и Харпер, хотя некоторые – самую малость – им завидовали.

Одного, однако, почти никто на приёме не ожидал: что во время первой репетиции новой группы Харпер подпоёт в одном из номеров и обнаружит у себя поразительный голос, – хотя, если вдуматься, у этого брака было всего два возможных пути.

Во-первых, по мере того как Бенни и ребята становились бы всё успешнее и успешнее и колесили бы с гастролями, между ним и Харпер возникла бы эмоциональная дистанция; его начали бы искушать обожающие поклонницы и наркотики. Бенни был слишком хорош, чтобы изменять Харпер, так что с этой стороны беспокоиться было не о чем. Спайк решительно отсоветовал бы скатываться в наркотики, и представить себе Бенни, нюхающего кокаин, колющегося героином и занимающегося чем-то в этом роде, было трудно. С другой стороны, Бенни всё-таки человек; а потому нельзя было полностью исключить, что он, как двое других неудачников за последние тысяча восемьсот лет, проигнорирует совет крэггла и собственными руками устроит себе чудовищную смерть.

Второй вариант заключался в том, что Харпер войдёт в группу, и муж с женой сплотятся ещё крепче – благодаря уважению к таланту друг друга и общему опыту. Так всё и случилось. По правде говоря, ничего иного случиться не могло, потому что их история была не мыльной оперой вроде «Звезда родилась».

Более того, если вспомнить, что Бенни видел хладнокровное убийство своего отца, вытерпел психологическую войну, которую вела против него его бабка по материнской линии, пережил и Багбоя, и миссис Бэйнберри-Смит, был брошен матерью, выстоял после крушения своей карьеры в торговле недвижимостью, смирился с тем, что его любимое кресло разбили, сносил бесконечные насмешки над своими волосами и перенёс столько других бед и обид, то не было бы никакого смысла в фэнтезийном приключении, которое закончилось бы тем, что его изрубил насмерть залитый кровью мечник с огромной грязной бородой, – или чем бы то ни было иным, кроме счастливого брака с Харпер.

Фантазии могут становиться реальностью. Нет никакой причины, по которой крэгглы не могли бы быть столь же реальны, как поезда, подъёмные краны и девушки по имени Джейн. Именно к такому выводу подводят нас открытия физики последнего столетия, если только у нас хватает воображения и мужества продумать все свидетельства до конца.

Как заметил Спайк-крэггл на кухне Ллевеллин Урнфилд и как потом ещё долго развивал эту мысль вчера за обедом: на квантовом уровне, там, в субатомном основании всего сущего, никакой материи не существует. Материя в том виде, в каком мы её знаем, – всё, от камней до воды, от костей и крови до флоры и фауны, всё, всё, – возникает из того, что нельзя потрогать. Вселенная, по-видимому, соткана из чего-то столь же нематериального, как волны мысли. В основании своём всё неосязаемо, бесплотно, потусторонне. Более того, наименьшие и наиболее фундаментальные субатомные частицы, похоже, вообще не существуют до тех пор, пока человек не наблюдает их в процессе исследования. И потому получается, что, как читатель сотрудничает с автором, воображая историю, которую ему рассказывает роман, так и все мы сотрудничаем с каким-то неведомым автором, воображая то, что происходит в нашем мире, каков он есть и каким станет. А если так, то, по крайней мере до некоторой степени – и в такой степени, которую нам не дано знать, – у нас есть власть ткать те жизни, что принесут нам счастье, если только у нас хватит мудрости быть хорошими, но не настолько хорошими, чтобы сделаться глупцами, и если мы поймём, что нашу свободную волю и наше творчество следует использовать со смирением, а не для того, чтобы добывать себе власть угнетать других.

И не в последнюю очередь: если нас укусит и заразит накопленным знанием внеземной вид, на тысячелетия более развитый, чем человечество, мы ни в коем случае не должны поддаться искушению это знание использовать. Как заметил Спайк за завтраком этим утром, никакое знание такого рода не способно принести нам большего счастья, чем осознание той истины, что, будучи соавторами реальности, мы можем переписать самих себя так, чтобы стать персонажами, у которых хватит мужества выстоять. Более того, мы можем написать после этой жизни другую, ещё лучшую, и она будет не менее реальна, чем нынешний мир, где материя одновременно и твёрдый факт, и иллюзия, где в основании всего мы находим лишь нечто вроде вечно ткущих волн мысли.