Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Вечеринка

Охраняемый закрытый посёлок назывался Пеликан-Крест. Бенни считал, что пост охраны – серьёзная помеха, если ты занимаешься тёмными делишками. Спайк же воспринимал его как возможность немного развлечься.

Он опустил стекло и улыбнулся молодому мужчине, стоявшему в распахнутой двери будки – одному из двух охранников, которые сейчас были на смене.

– Как вы сегодня, Эхуд? – спросил он, прочитав бейдж на куртке охранника.

– Нормально, сэр. Чем могу помочь?

– Эхуд – имя нынче редкое.

– Да и вообще-то, – согласился Эхуд.

– Двулезвийный кинжал носите?

– Не нужно. Царь Еглон уже много веков как мёртв.

– Великолепно! Вы знаете происхождение. Не мог ли один из ваших предков – давний Эхуд – освободить сынов Израилевых от мерзкого царя Моава?

– Сомневаюсь, сэр. В нашей семье тяжёлую работу всегда брали на себя женщины.

– Так обычно и бывает, но это редко признают.

Очарованный этой болтовнёй, Эхуд вышел из будки, чтобы получше рассмотреть Спайка.

– К кому вы сегодня, сэр?

– Самовлюблённый и насквозь продажный адвокат Оливер Ламберт устраивает вечеринку, – сказал Спайк: о празднике он узнал от Хэнди Дюрока. – Я его брат, Филдинг, и со мной двое спутников, которые будут куда интереснее, чем напыщенные снобы, которых Оливер называет друзьями.

Эхуд изо всех сил старался удержать серьёзное выражение, но улыбку сдержать не смог.

По словам Хэнди, Оливер Ламберт был человеком неприятным и водился с такими же неприятными людьми – все они изображали любовь друг к другу ровно до того момента, когда появлялась возможность вонзить друг другу нож в спину. Реакция молодого охранника, похоже, подтверждала эту оценку.

– Одну минуту, сэр, – сказал Эхуд. – Я проверю список гостей.

Он вернулся в будку.

– Вечеринка началась больше часа назад, – сказал Бенни. – А вдруг Филдинг уже проехал и его отметили в списке?

– Ты слышал, что сказал мистер Дюрок. Оливер отчаянно жаждет одобрения брата, а брату нравится его не давать. Самое вероятное: Филдинга пригласили, и он с удовольствием не явится.

– А если нет?

– Ты видел крэггл-мышление в деле на примере Эхуда, но иногда нам нужна и крэггл-удача.

– Вообще-то, – сказала Харпер, – эта история с Эхудом немного напоминает то, что сделал бы Боб.

– Вы о мистере Толстяке Роберте Джерико? – спросил Спайк.

– О Роберте Джерико, о Бобе, да.

– Думаю, мне бы понравилось с ним познакомиться, если однажды появится оправданная причина сделать его дружком по судьбе и открыть ему существование моего вида.

Эхуд вернулся к Explorer и протянул пропуск, который следовало положить на приборную панель, на видное место.

– Повеселитесь на вечеринке, мистер Ламберт.

– Ну что ж, – сказал Спайк, – возможно, именно сегодня ночью явится Сатана, чтобы забрать душу, которую мой брат продал, но, скорее всего, это будет та ночь, когда мне повезёт отсутствовать и пропустить всё веселье.

Украшенные ворота отъехали в сторону. Спайк поднял стекло и въехал внутрь – снова между пальмами, стоявшими колоннадами.

Бенни хорошо знал этот район. Он продал здесь дом за двенадцать миллионов долларов – один из более скромных. Архитектура у здешних особняков часто была, мягко говоря, неудачной, зато вид на Тихий океан и на сияющее шоу огней округа Ориндж стоил денег.

Они поднялись выше вглубь посёлка, и вскоре вдоль улиц стояли роскошные машины гостей. Перед домом Ламберта ждали молодые парковщики в белых рубашках и чёрных брюках: они рассчитывали на щедрые чаевые и на удовольствие покататься на сверкающих седанах и спорткарах, которые стоят куда дороже, чем средний дом где-нибудь на Среднем Западе. При виде Ford Explorer они не помрачнели – лишь ошарашенно уставились, словно не могли поверить, что в такой плебейской повозке сюда вообще кто-то приехал: на раут, где все остальные – гранды или, в крайнем случае, карьеристы-светолазы, которым до вершины осталось всего несколько перекладин.

Дом, стоявший на участке почти в акр и смотревший на мир обзором градусов в сто восемьдесят, был грандиозен по масштабу и вульгарен по исполнению. По правилам посёлка он должен был быть средиземноморским – или, по крайней мере, называться так, что, видимо, считалось достаточным. На деле он больше напоминал особняк из мультяшной страны Кэнди-ленд, где зефир признают допустимым строительным материалом, а понятие «точность деталей» устанавливал архитектор, который, в буквальном смысле, был гусём-дурачком. Давным-давно, ещё по невинную сторону пубертата, Бенни понял: богатство и хороший вкус вовсе не обязательно связаны.

Под сочувственно-насмешливыми взглядами парковщиков он и Харпер вышли из внедорожника и подошли к Спайку – тот уже принял у одного из парней номерок. Чёрные ботинки, чёрные легинсы и чёрная футболка исчезли. На нём были чёрные лакированные туфли, смокинг, рубашка с жабо и французскими манжетами, чёрный галстук и камербанд.

– Ты только посмотри, – сказала Харпер.

– Милый фокус, – сказал Бенни, – но не так впечатляет, как история с глазным яблоком.

Парковщик, таращась на чаевые, которые только что получил, сказал:

– Э-э… сэр, вы, кажется, случайно дали мне сотню.

Спайк вытащил из кармана брюк толстую пачку стодолларовых купюр.

– Ой, простите.

Он отделил ещё одну сотню и протянул, но передумал – и вложил парню в руку всю пачку, долларов на две тысячи, а то и больше.

– Раздели между остальными конюхами. Только не помни крыло. Ford принадлежит моему дружку по судьбе. Он такой перфекционист: поцарапаете краску – наложит кирпичей.

Делая вид, что их сдувает бешеным ветром этой спокойной ночи, у входа на дорожку к дому их встретила пара мимов – мужчина и женщина – и повела к парадной двери, будто хотела заранее гарантировать: на вечеринке беспрерывно будет обеспечено развлечение мучительно-унылого свойства.

Когда Бенни и Спайк вслед за Харпер вошли в просторный вестибюль, оставив несчастных мимов погибать в несуществующем торнадо, на изгибе парадной лестницы позировали двенадцать длинноногих шоу-гёрлз в откровенных костюмах с огромными розовыми перьями. Более-менее попадая в такт музыке, которую где-то в доме играла группа, красавицы спустились вниз, как в номере Базби Бёркли из фильма 1930-х, обошли троицу, улыбаясь и посылая воздушные поцелуи, а потом торжественно прошли обратно наверх – слегка линяя по дороге.

Десяти музыкантам отвели сцену, обтянутую чёрным бархатом, во внутреннем дворике, украшенном, пожалуй, двумя тысячами чёрно-белых воздушных шаров; двери со всех сторон были распахнуты, чтобы музыка заливала весь дом. Гул разговоров мужчин в смокингах и женщин в роскошных платьях перекатывался громче, чем играла группа. Изобилие декольте, уходящих в пещерные глубины, было вдохновляющим свидетельством мастерства бесчисленных пластических хирургов Ньюпорт-Бич. Официанты в ливреях скользили среди бриллиантовых и заботоксенных гостей, без усилия нося подносы с лучшими винами и закусками. Одни пили шампанское, шардоне или каберне, другие ели креветки на шпажках, леденцы из ягнятины или кусочки ахи в васаби-соусе. Юные сильфы в чёрных облегающих футболках и легинсах с почти сверхъестественной грацией освобождали гостей от пустых бокалов, шпажек и запачканных салфеток. В разных уголках особняка женщины, переодетые цыганками, гадали по руке, раскладывали таро и, возможно, за отдельную плату насылали проклятия на врагов гостей. Огромный бассейн, должно быть, сначала осушили, а потом наполнили солёной водой – иначе два дельфина, резвившиеся в нём, давно бы умерли. Усатый мужчина с эспаньолкой, с фальшивыми рогами, приклеенными ко лбу гримёрным клеем, и с красным резиновым хвостом, торчавшим из-за пояса брюк, крутил шарики-зверушек; он бы выглядел не к месту, если бы не использовал баллоны с кислородом, надувая ими разнообразные презервативы для своего зверинца, но где бы он ни появлялся, его встречали шквалами хохота. Три или четыре раза Бенни услышал, как кто-то говорит: мол, весь этот балаган – точь-в-точь «Великий Гэтсби», а значит, эти люди никогда не читали роман Фицджеральда.

Снова держась за руки – главным образом, чтобы не разлучиться и не потеряться навсегда в этом море веселья, – Бенни и Харпер пошли за Спайком: с высоты своего роста он высматривал Оливера Ламберта, фотографию которого Хэнди Дюрок раньше нашёл в интернете. В конце концов адвоката обнаружили на кухне – похожей на кухню в доме Дюрока, но большей, – где суетливая команда поваров трудилась, чтобы гости весь вечер имели что закусывать, сопровождая избыточное потребление алкоголя. Воздух был так густо прошит вкусными запахами, что Бенни не удивился бы, если бы прибавил фунт просто от одного дыхания. Ламберт стоял у одного из островов, пробовал что-то только что из духовки и беседовал с кейтерщиком Чазом Шампленом – тем самым, чей дом Бенни когда-то выставлял и продал.

Спайк подошёл к адвокату и положил руку ему на плечо. Ламберт, жуя, поднял глаза; Спайк наклонился и что-то прошептал ему на ухо. Адвокат сглотнул, и лицо у него сделалось стеклянным. Обняв его за плечи по-братски, Спайк вывел Ламберта из кухни по чёрной лестнице.

Бенни улыбнулся Шамплену.

– Отлично всё устроено.

Он и Харпер последовали за крэгглом и его пленником наверх, по коридору, в одну из гостевых спален. Харпер закрыла дверь, а Спайк мягко усадил Ламберта на край кровати.

В пятьдесят у адвоката была уложенная грива тёмно-каштановых волос – как будто ему двадцать; всё ещё гладкое, но уже опытное лицо тридцатилетнего юриста; ядовито-метилово-зелёные глаза столетнего человека, который сто лет смотрел на злые дела – свои и чужие; аристократический нос бостонского брахмана; сочный рот прирождённого распутника; и выдающаяся челюсть гордого докера. Казалось, его сшили в лабораторном эксперименте – красивее, чем существо, которое Виктор Франкенштейн поднял к жизни, – но спроектировали так, чтобы он был всем для всех и ничем надёжным.

Сев, Ламберт оглядел комнату, явно не понимая, как и зачем он здесь оказался. Потом он перевёл взгляд на Харпер, оценил увиденное, пришёл к странному выводу, что его пригласили в менаж-а-катр, подмигнул ей и похлопал по матрасу рядом с собой.

– Фу, гадость, – сказала Харпер. – Спайк, быстро обработай эту жабу, и пошли отсюда. Я не хочу дышать одним воздухом с ним дольше, чем придётся.

Если Ламберт ещё и был слегка в тумане крэгглового заклятия, харперовская реплика мигом вернула его к реальности. Он начал вставать, но снова сел, когда Спайк положил огромную ладонь ему на грудь и вежливо переустановил на место.

Вдруг осознав, что даже человек его положения и власти может быть в опасности в собственном доме, Ламберт зашарил рукой в одном кармане брюк смокинга, потом в другом. Он, похоже, ещё не испугался – только раздражался.

Спайк с фокусническим блеском показал предмет размером с тюбик помады. Откинул крышечку, под ней оказалась кнопка.

– Если я нажму, сколько телохранителей прибежит?

– Откуда это у вас? – потребовал Ламберт. – Вы не имеете права! Кто вы такой? Кем вы себя возомнили?

– Я бы сказал – не меньше восьми охранников на мероприятии такого масштаба. Двое должны были всё время быть у тебя в поле зрения. Но ты чувствовал себя настолько в безопасности в толпе себе подобных, что поставил всех восьмерых по периметру.

– Вы из этого дома не выйдете. Вы не уйдёте. Вам конец.

Голос Спайка сделался более крэггловым.

– Не будь занудой. Я не терплю зануд. Я люблю веселиться. А ты не весёлый.

Он повернулся к Харпер и Бенни.

– Я чего-то не вижу? Он сейчас весёлый, а я просто не понимаю?

– Он вообще никакой не весёлый, – сказала Харпер.

– Ты совсем не весёлый, – сказал Бенни адвокату. – Ты разрушил мою жизнь. Я тебе ничего не сделал, а ты пришёл и разрушил мою жизнь.

Ламберт вскинул подбородок и посмотрел с таким оскорблённым видом, будто сама жизнь человека столь ничтожного, как Бенни, не могла быть ему интересна.

– Разрушил твою жизнь? С какой стати мне разрушать твою жизнь? Я тебя никогда не встречал. Я даже не знаю, кто ты.

Адвокат и впрямь звучал так, словно недоумевал искренне, но Бенни уже не обманешь так легко, как раньше. Когда выясняется, что твоя мать – совсем не тот человек, которого ты в ней видел; когда она бы вызвала отлов, посадила тебя в приют и сдала как проблемного, будь ты не человеком, а псом; когда она выкинула тебя из жизни в тринадцать – всё наивное, что ещё держалось в сердце, смывается так же резко, как содержимое вакуумного туалета космического шаттла.

– О, ты знаешь, кто я, – сказал он Оливеру Ламберту. – Ты давил на Хэнди Дюрока и на других, чтобы сделать меня неперсоной. Я Бенджамин Кэтспо.

Недоумение Ламберта раздулось до изумления.

– Ты? Зачем ради тебя утруждаться? Ты же очевидное пустое место.

– Я – вполне себе место, – возразил Бенни. – Я очень даже место.

– Ты – посредственность, – сказал Ламберт; на лице у него было ровно то отвращение, какое было бы, если бы он ложкой вычерпал из буйабеса дохлую мышь. – Посмотри на себя. Эта одежда. Осанка. Эти волосы. Ты – никто.

– Он симпатичный, – сказала Харпер.

– Спасибо, – сказал Бенни.

– Если бы я видел твою фотографию, пусть даже размытый снимок, – сказал Ламберт, – я бы предложил им: это ошибка – тратить время и силы на такую ничтожность, как ты.

– Ты даже фотографии моей не видел?

– Твои ценности и принципы, возможно, и есть то, что нужно подавить ради лучшего мира, но ты – лёгкая соломинка, не способная стать для других примером, не способная распространить свою опасную идеологию.

– Идеологию? Какую идеологию? У меня нет идеологии.

Ноздри Ламберта раздулись, словно он чуял гнилую правду о нежеланном госте.

– Ты – ходячая-говорящая идеология, но новой формирующейся эпохе ты не опасен: у тебя нет харизмы. Ты не великий фактор – ты peu de chose. Самый бессильный вид ничтожества. Посмотри на себя.

Бенни никогда не злился. Жизнь слишком коротка для злости, а ярость не делает ничего стоящего. Но сейчас ему хотелось защититься, особенно после того, как Харпер сказала, что он симпатичный.

– У меня было два отличных года по продажам. Я быстро поднимался в грязевом бизнесе, пока… пока не случилось это.

– У меня есть антикварные автомобили, которые стоят дороже любого дома, что ты когда-либо продал, – сказал Ламберт. – У меня есть картина Джексона Поллока, которая стоит дороже, чем все дома, которые ты продал, вместе взятые. Ты – безвестность, пустячник, мелочёвщик, и меня до глубины души бесит, что я потратил целый день, организуя твоё стирание.

– Знаешь, не всё крутится вокруг тебя, – одёрнул его Бенни. – Это не про тебя.

– Не будь идиотом. Это только про меня, – сказал Ламберт. – Ты пришёл ко мне. Я к тебе не приходил. Ко мне приходят все. Твой отец был запойным пьяницей, а твоя мать – souillon, распутная потаскуха, и ты – всего лишь последствие их взаимного опьянения.

У Оливера Ламберта была неиссякаемая энергия для препирательств и для словесной травли – и, вдобавок, богатейший словарь. Он бы продолжал порочить, поносить и клеветать задолго после того, как Бенни, обессилев, ушёл бы из этого разговора. Поэтому Бенни сказал только:

– Ты не хороший человек.

И на этом закончил.

Ламберт раздувался от гордости, услышав это обвинение.

– Я бы предпочёл умереть, чем быть хорошим. Хорошесть – убежище дураков. Смирение – для лузеров. Это суровый мир, и эффективно управлять им могут только суровые люди. Что бы ты ни пришёл у меня вымогать, тебе это не удастся, мелочёвщик вроде тебя. А теперь убирайся.

Почти невероятно, но Оливер Ламберт настолько увлёкся тем, чтобы унижать Бенни, что, кажется, почти забыл о семифутовой башне смокинговых мышц, которая утащила его из кухни и усадила на кровать.

Башня спросила:

– Они?

Ламберт перевёл взгляд с Бенни на Спайка.

– Что?

– Ты сказал: если бы увидел хоть фотографию моего друга, ты бы «предложил им, что это ошибка – тратить время и силы» на него. Они – это кто?

То, что Бенни свёлся к простому «ты не хороший человек», похоже, убедило Ламберта: значит, можно и Спайку дерзить. Он поднялся с кровати.

– Вы понятия не имеете, с кем связались. Если не хотите, чтобы вас арестовали, посадили, держали без права залога и предъявили обвинение как угрозе национальной безопасности – убирайтесь к чёрту из моего дома.

Это было ошибкой.

Левой рукой Спайк схватил Ламберта за горло и поднял над полом так, словно тот весил фунтов пять-десять. Потом – так, как может только крэггл, – он вырастил руку вместе с рукавами рубашки и пиджака до длины футов в шесть и поднял адвоката к потолку, легко стукнув его головой о штукатурку.

Пока на лице Ламберта боролись ужас и изумление, он обеими руками вцепился в запястье нападавшего, но без толку. С высоты он глянул на Харпер – и не подмигнул; на Бенни – и не скривился; на Спайка – и выдавил:

– Гх…

– Ты всего лишь курьер с завышенной самооценкой, – сказал великан. – Скажи мне, кто решил стереть карьеру и счастье Бенни. Скажи, как им удалось принудить таких людей, как Хэнди Дюрок, сыграть против него. Быстро и по делу – или я сожму так, что кровь брызнет из глаз, мозги потекут из ушей, а голова отскочит.

Бенни почти был уверен: угроза не искренняя, это просто запугивание. И всё же он сказал:

– Э-э… Спайк?

Великан посмотрел на него с лёгким раздражением, и Бенни добавил:

– Ну, я обязан был спросить.

Болтаясь на конце вытянутой руки, Оливер Ламберт вынужден был выдавать нужные сведения сквозь стиснутые зубы: Спайк давил прежде всего снизу, под подбородок, а не обхватывал горло. Ламберт говорил немного как Дональд Дак, но по тембру было ясно: это не раздражение, как у знаменитой утки перед очередным срывом, а страх.

Когда Спайк получил ответы на вопросы, он сказал:

– Олли, дружище, поскольку я душа великодушная, я склонен оставить тебя в живых и ограничить твою боль унижением. Снимай одежду.

Подвешенный мужчина выразил ужас и нежелание – и ладонь, удерживавшая его, выросла; толстые пальцы расползлись по лицу, как лепестки распускающегося цветка. Не нужно было слов, чтобы стало ясно: запечатать ему рот и нос будет нетрудно, и палач потом не будет ворочаться ночью от сожалений.

Ноги Ламберта болтались, как у мальчишки, висящего на ветке. Он кое-как стащил смокинговый пиджак – тот слетел на пол. Снял камербанд, развязал галстук, разодрал рубашку с жабо, провозился с запонками – всё это падало вниз. Брюки соскользнули по удивительно тонким кривоватым ногам, но зацепились за туфли.

Спайк резко отпустил его. Ламберт грохнулся на пол с тем же звуком, что и мешок картошки, только куда менее грациозно.

Пока опухшая рука и вытянутая рука возвращались к прежнему виду, великан сказал:

– Милая леди, вам, пожалуй, стоит отвернуться.

Улыбка Харпер подсказывала: она ожидает много смешного и ничего такого, что могло бы её оскорбить.

Бенни понимал: радоваться унижению тщеславного, заносчивого Ламберта недостойно. Хотя он и был хорошим, даже если кто-то считал его слишком хорошим, святым он себя никогда не называл. Он не отвёл взгляда.

Сняв обувь и отшвырнув спутанные брюки, Ламберт стянул майку и остался в красно-чёрных трусах с узором «арлекин», дрожа и не понимая, что происходит. Ухоженный загар теперь лежал на мертвенной коже, делая её тускло-серовато-бронзовой.

– Хватит, – сказал он, изображая вызов.

Нависая над ним, Спайк проделал трюк «вот смотрю я на тебя, малыш» – на этот раз обоими глазами.

Издав тонкий вскрик – словно за мгновение сбросил сорок пять лет и поменял пол, – адвокат отшатнулся на два шага и упёрся в стену.

С глазами, выдвинувшимися на волокнистых стебельках и качавшимися, как кобры в дюйме от лица Ламберта, Спайк сказал:

– Если мне придётся снимать с тебя эти модные трусики самому, я схвачу не одну ткань – я сорву всё, что попадёт в кулак. Вуаля: эсквайр становится евнухом.

Подумав, хозяин всё-таки выскользнул из трусов.

Глаза втянулись обратно в глазницы. Тяжёлые веки наполовину прикрыли их. Спайк наклонил лицо к лицу Ламберта.

У адвоката дыхание рвалось хриплыми клочьями, пока мучитель обеими руками держал его голову и поворачивал набок, шепча ему в ухо что-то, совсем не похожее на нежности. Когда голый мужчина перестал дрожать и задышал ровно, Спайк отпустил его и отступил.

– Бенджамин, он будет помнить, что вы с Харпер были здесь, но не вспомнит обо мне ничего. Он не поймёт, как вы сумели заколдовать его так, что он сейчас сделает то, что сделает, – но отныне он навсегда будет жить в страхе перед тобой.

Капля пота висела у Ламберта на кончике носа; лицо блестело, как глазированный пончик, только куда менее аппетитный. Он огляделся, словно не был уверен, где находится. Потом, совершенно будничным, почти нормальным голосом сказал:

– Ну… мне пора обратно на вечеринку.

В одних чёрных носках – как артист в похабном мужском фильме 1950-х, занесённый во времени в новый век, – он пересёк комнату, открыл дверь и вышел в коридор второго этажа.

Спайк, Харпер и Бенни последовали за ним вниз по чёрной лестнице на кухню.

Ламберт остановился у одного из островов: шеф-повар завис над серебряным подносом, раскладывая палочки цукини, обваленные в крахмале батата и пармезане перед тем, как их обжарили во фритюре. Ламберт взял одну палочку, откусил кусок, прожевал, сглотнул и сказал:

– Великолепно.

Он направился к ближней из двух распашных дверей – той, что вела не в буфетную и дальше в столовую, а в коридор, соединявший несколько залов, где веселились гости.

Ламберт ещё не успел дожевать цукини, как Чаз Шамплен и его команда замерли и затихли, словно манекены в диораме. Все взгляды следили за адвокатом, пока он неторопливо выходил из кухни, держа палочку цукини в руке; и никто, казалось, не замечал Бенни и его спутников, когда те прошли через другую распашную дверь.

В столовой справа широкая арка выводила в коридор, но они пошли не туда: к дальней двери, ведущей в огромный вестибюль, где на лестнице ждали шоу-герлз. Бенни слышал, как рёв разговоров по дому затихает волнами – там, где адвокат с голой задницей шествовал среди гостей с палочкой цукини в руке.

Когда Бенни вслед за Спайком и Харпер Харпер вышел из дома, Rolls-Royce, занимавший почётное место у парадного подъезда, уже сменился их Ford Explorer. Один парковщик выполнял роль наводчика и выкрикивал команды. Команда парней сорвалась с места: распахивали двери, заводили двигатель. Будь у них щётки-смётки, они бы, наверное, ещё и дорожку перед ними подмели.

Как и в прошлый раз, по бокам от дружков по судьбе оказались двое бодрых мимов. Теперь они уже не боролись с несуществующим ветром: вместо этого двигались боком, полируя невидимые стеклянные стены, якобы окружавшие дорожку к выходу.

Подходя к Ford, в тот миг, когда десять музыкантов вдруг нестройно оборвали мелодию, Бенни оглянулся и увидел: из дома в великой спешке вываливается яркая стая женщин в роскошных платьях и на ходулях-каблуках; они шатались и цеплялись за мужчин в смокингах, чтобы не упасть.

Харпер юркнула на заднее сиденье, Бенни забрался вперёд, на пассажирское, Спайк-крэггл втиснулся за руль, благодарные парковщики захлопнули двери раз-два-три – и где-то в доме Оливер Ламберт как раз начинал осознавать, что он голый, если не считать чёрных носков, при этом он не помнит, как снимал с себя одежду, и не имеет ни малейшего понятия, зачем вообще это сделал.