Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

Ужин

Переходя через парковку от Explorer к ресторану – и снова, когда они вошли внутрь, – Бенни почувствовал, как у него учащается сердцебиение в ожидании чего-то, чего он и сам не мог назвать. Теперь жизнь казалась бесконечной чередой неожиданных драм, всё ускоряющихся и несущихся к глухой стене судьбы.

Те, кто ужинает вне дома в Южной Калифорнии, обычно едят рано, и после восьми-девяти вечера поток посетителей заметно редеет. Ещё каких-нибудь полдесятка лет назад эта привычка объяснялась тем, что культура Золотого штата была так богата возможностями, что большинство предпочитало поскорее перейти к любимым развлечениям, а не засиживаться за ужином. В последние же годы безопасные улицы стали лишь горьковато-сладким воспоминанием, и те, кто по-настоящему чувствовал дух времени, предпочитали возвращаться домой пораньше и запирать двери.

В заведении, куда дружки по судьбе привели свои аппетиты, три четверти столиков пустовали, зато в соседнем баре всё ещё шумела толпа. Роль чрезмерного алкоголя в личном разрушении, распаде семей, смертельных ссорах и дорожных авариях была понятна давно. Куда меньше внимания уделяли тому, что в гнетущие и опасные времена легионы людей опираются на коллективное употребление спиртного, чтобы испытать ощущение благополучия и уверенности в будущем – пусть ложное, – а это делает их более лёгкой добычей, когда они отправляются домой через мир, где хищники либо трезвы, либо – что хуже – сидят на наркотиках, которые делают их гипербдительными к тому, кто в стаде самый уязвимый зверёк.

– Я бы выпил вина, – сказал Бенни после того, как хостес проводила их к кабинке, где он устроился рядом с Харпер, а напротив сидел Спайк. – Я не чувствовал себя таким взвинченным с той ночи, когда агенты ISA убили Багбоя. Но при данных обстоятельствах я хочу сохранить ясную голову.

– Багбой, – сказала Харпер. – Похоже на воспоминание, которым стоит поделиться.

– Для ужина это неподходящая тема, – заверил её Бенни.

Их официант, Шейн, был симпатичным парнем лет двадцати с небольшим, с аккуратно ухоженной щетиной, которая, хотя сейчас и в моде, напоминала Бенни о толпах бездомных мужчин – тех, что ставят палатки в парках или валяются без чувств в спальниках на тротуарах, усыпанных пустыми ампулами из-под наркотиков. Бенни не понимал многих модных трендов – вроде колец в брови, обуви без носков и костюмов с шортами вместо брюк – если только их смысл не в том, чтобы сказать Смотрите на меня, что, по мнению Бенни, всегда было ошибкой. Когда ты привлекаешь к себе внимание, находятся плохие люди, которые решают сделать с тобой то, чего ты не хочешь. Как бы то ни было, Шейн оказался столь же расторопным, сколь и щетинистым: принял заказ – и потом принёс именно то, что они хотели, а не то, как он сам интерпретировал их желания.

Харпер получила салат «Кобб», а Бенни – чизбургер с двойной котлетой, беконом и особенно хрустящей картошкой фри. Спайк принялся за два заказа филе-миньона с брокколини и мини-морковью, с двумя порциями жареной моцареллы, затем – за жареный лосось с рисом басмати и брюссельской капустой, затем – за две пиццы пепперони с двойным сыром. И за целый мясной рулет.

Будучи представителем поколения, которое считало добродетелью не только игнорировать, но даже аплодировать чужим излишествам (к этому поколению относился и Бенни, хотя он не чувствовал себя его частью), Шейн никак не прокомментировал, как волнами прибывает на сторону стола Спайка еда в объёмах, способных прокормить небольшое семейство. Пристыжение за полноту ещё существовало в некоторых непросвещённых уголках общества, но пристыжение за мышцы никогда не было распространено сколько-нибудь заметно – особенно если потенциальная мишень таких комментариев выглядела так опасно, как Спайк.

– Там, на заправке, – сказала Харпер, – меня, признаться, удивила жестокость твоей реакции на тех угонщиков.

– Я никого не убил, – хмуро ответил Спайк.

– Но костей ты переломал достаточно.

Словно пытаясь умаслить её сменой тона и добавлением уважительного обращения, Спайк улыбнулся, кивнул, сделал виноватый вид и сказал:

– Да, но я никого не убил, маленькая леди.

– Костей – очень много, – сказала она.

– Кости – они и есть кости. Ломаются. Врачи вправляют. Жизнь продолжается.

– Я тоже немного удивился, – подхватил Бенни. – Я был уверен, что ты пользуешься только запугиванием. Может, ты и не говорил этого прямо. Не помню. Но у меня сложилось впечатление, что ты это подразумевал.

– В большинстве случаев, – сказал великан, – запугивания достаточно. Но эти плохие мальчики хотели не просто забрать Explorer. Они собирались убить меня и тебя, а Харпер похитить и изнасиловать толпой.

Бенни положил бургер, не будучи уверенным, что аппетит удержится.

Харпер, остановив вилку с салатом «Кобб» на полпути ко рту, сказала:

– Убийство и изнасилование? Откуда ты знаешь, что они бы так поступили?

Спайк ответил ей одной поднятой белой бровью.

– А, – сказала она. – Потому что ты крэггл.

Когда Харпер смогла продолжить есть без новой паузы, Бенни снова взял бургер. Сделав два укуса и поразмыслив, он сказал:

– Почему ты не мог просто вывести их из игры – усыпить, пока мы не уедем?

– А когда бы они очнулись, – сказал Спайк, – они всё равно были бы на взводе, сумасшедшие и жаждущие действий. Они нашли бы кого-то ещё, кого убить, и кого-то ещё, кого изнасиловать. Мы ведь не хотим, чтобы это было на нашей совести, правда? А теперь они выведены из строя на неделю-другую. И поскольку я позволил им помнить меня и все мои маленькие крэггл-трюки, у них появилось новое чувство глубокой странности мира, возможно – некоторое уважение к истине о том, что у жизни есть смысл. Со временем, конечно, они снова скатятся в порочность. Но до того один может умереть от передоза, а другого могут убить, когда он полезет в драку с таким же, как он. А может, они ещё раз пересекутся с нами – и тогда у меня будет шанс взорвать им мозги, вытряхнуть из них всю храбрость, разрушить их самоуверенность, так что единственными преступлениями, на которые они осмелятся, останутся превышение скорости в школьной зоне и проезд на красный. Я не могу сделать больше. Моя миссия – защищать тебя, Бенджамин, а не спасать мир. Никто из нас не может спасти мир. Мир должен спасти себя сам. Он знает дорогу.

Держа в одной руке нож, в другой – вилку, Спайк переключился на то, что ещё требовало его внимания, – на мясной рулет – и принялся методично его уничтожать.

Бенни сходил в мужскую комнату, Харпер – в женскую, а Спайк остался за столом и эффективно перерабатывал каждую проглоченную молекулу.

Когда Бенни и Харпер вернулись, грязную посуду уже убрали. На столе стояли девять из десяти десертов, перечисленных в меню – все на тарелках, и пока нетронутые.

Спайк счёл нужным объяснить, почему не заказал десятый.

– Белый шоколад – отстой. Он вообще не шоколад. Белый шоколад – это мошенничество.

Бенни попробовал грушевый тарт, Харпер – чизкейк с мандарином; они пили кофе, наблюдая, как Спайк доказывает, что крэгглы не боятся диабета.

– Этот Ф. Аптон Терон, – сказала Харпер, – якобы стоит миллиарды и миллиарды. По словам Оливера Ламберта, он странный старый тип, почти затворник. Его дом – крепость. Охрана уровня «высший класс», куда серьёзнее, чем у Ламберта. Мы не сможем просто так войти к нему, как вошли к Хэнди Дюроку, и он не будет устраивать вечеринку, куда мы могли бы пригласить себя сами. Ты уверен, что мы сумеем добраться до этого мерзавца?

– Проще простого, – уверенно заявил Спайк, поедая кусок торта. Доев последний кусочек, он вытер рот салфеткой, откинулся на спинку в кабинке и вздохнул. – Это было намного лучше, чем еда у тебя дома, Бенджамин. Думаю, я оставлю чаевые в четыреста процентов.

– Шейн сможет купить новую машину, – сказал Бенни.

– Моя щедрость тебя смутит?

– Я уже смущаться не умею.

– Ты скромный человек, – сказал Спайк.

– Я измотанный человек. Мне нужно беречь энергию для вещей поважнее смущения. Например, для ужаса.

Шейн принёс счёт, и Спайк сказал, что заплатит наличными. Пока великан отсчитывал из пухлой пачки стодолларовые купюры, а сумма чаевых всё росла, невозмутимость официанта прошла испытание. В лучших традициях поколения Непрошибаемых Шейн удерживал каменное выражение лица – выражение человека, который уже давно видел всё, что только можно увидеть, и продолжает своё дело, усталый от мира и равнодушный к материальным удовольствиям. Подняв со стола стопку наличных, он сказал лишь:

– Порядочно с вашей стороны, сэр, – словно превратился в британского дворецкого с той степенью мастерства недосказанности, которую требует эта профессия.

Выйдя из ресторана, Бенни, чувствуя, как поднимается тревога, оглядел ночь в поисках чего-то, эквивалентного троице угонщиков, которые нацелились на них у заправки.

Увидев беспокойство спутника, Спайк сказал:

– Пожалуйста, расслабься, друг мой. За эти многие столетия я служил защитником двадцати девяти других людей вроде тебя – мужчин и женщин, которые были слишком добры для своего времени и своей культуры. Двадцать семь прожили долгую жизнь, полную достижений и благополучия.

– А двое остальных? – спросила Харпер.

– Их убили ужасной смертью, – сказал Спайк.

Хотя до Explorer было, может, футов сорок, а вокруг них раскинулась потенциальная арена боя – парковка, – Бенни остановился.

Одной рукой массируя Бенни затылок, Харпер сказала:

– Господи, Спайк, так это же десятипроцентный уровень провала.

Крэггл явно обиделся.

– Это как-то жестоко, тебе не кажется? Я потерял не десять процентов тех, кто был мне поручен. Скорее уж семь. Кроме того, не я сделал так, что их убили ужасной смертью. Ё-моё, ребята. Мне даже печально, что вы думаете, будто это из-за меня.

– Что… что же тогда? – спросил Бенни.

– Они меня не слушали.

– Кто?

– Эти семь процентов. У них была свободная воля, знаешь ли. Я не был им начальником. Я говорил им, что нужно делать, но они этого не делали – и их убили ужасной смертью.

– Перестань говорить «убили ужасной смертью».

– Но их действительно убили ужасной смертью. Не спрашивай как. Мне пришлось бы тебе сказать. А если бы ты знал как, ты, возможно, никогда бы уже не спал спокойно.

– Даже это – уже слишком много информации, – сказал Бенни. – Зачем тебе вообще было говорить, что двое погибли? Почему ты не оставил это при себе?

– Я обязан быть с тобой честным – честным всегда. Это важный протокол крэггла.

– Некоторые протоколы крэггла, – сказала Харпер, – возможно, очень похожи на белый шоколад.

Она перестала массировать Бенни затылок и похлопала его по плечу – будто успокаивая, что его не убьют ужасной смертью… или будто грустно прощалась.

– Честность – всегда лучшая политика, – настаивал Спайк. – Ты же знаешь, что это так.

Он приложил обе руки к сердцу, словно хотел показать, что его ранили.

– Сделайте мне скидку. В любом случае, со второго раза прошло очень много времени.

– Сколько? – спросила Харпер.

– Девятьсот лет. А первый был за девятьсот лет до этого – когда я был новичком.

– Значит, – сказал Бенни после короткой паузы на подсчёт, – можно сделать вывод, что ты теряешь кого-то раз в девятьсот лет. И теперь снова подошло время.

– Вовсе нет, Бенджамин. Это не закономерность.

– Выглядит как закономерность, – сказала Харпер.

– Ну, это не она. Некоторые добрые люди могут быть удивительно добрыми, но не мудрыми. А я не могу сделать их мудрыми. Вот и всё. Это очень печально. Но так оно и устроено. Доброта плюс свободная воля минус мудрость равняется внезапной и ужасной смерти. Но с тобой этого не случится, Бенджамин, потому что ты мудр. Если я скажу тебе, что нужно сделать нечто, чтобы спасти свою жизнь, я уверен, ты это сделаешь. Понимаешь, эти отношения не только про меня. Это партнёрство. Мы в этом вместе. Мы делим ответственность. Мы с тобой против сил зла.

Харпер сказала Бенни:

– Теперь, когда он всё разложил по полочкам, я вынуждена с ним согласиться. Тебе нужно доверять Спайку. Он поступит с тобой правильно.

– Спасибо, мисс Харпер.

– Пожалуйста. Бенни, ангел-хранитель может защитить тебя от многих бед, но не от тебя самого.

Хотя Бенни понимал, что она права, его всё ещё пугало признание о семипроцентном уровне провала.

– Ладно, но что это за ангел-хранитель такой, который выбивает из плохих парней всё дерьмо?

– Я не ангел-хранитель, – сказал Спайк. – Я никогда не утверждал, что я ангел-хранитель.

– Он никогда не утверждал, что он ангел, – согласилась Харпер.

– Я крэггл.

– Он крэггл, Бенни.

– Я знаю, что он крэггл. Я не знаю, что такое крэгглы, откуда они берутся, какая у них предыстория, но я знаю, что он крэггл.

У него сам собой вырвался вздох.

– Ладно, мы в этом вместе. Я не хотел быть придурком. Я благодарен за то, что мне дали девяносто три процента шанса вернуть жизнь в нормальное русло, и я сделаю свою часть. Я буду настолько мудрым, насколько умею.

– Мы же иногда будем играть в гольф, да? – спросил Спайк. – Иногда ходить в кино, да? Как мы договорились?

– Да, конечно. Прогуляться по пляжу. Сходить в боулинг. После того, как мы выберемся из этого кризиса.

Спайк широко распахнул руки.

– Обними нас.

– Ах, да ну. Я вообще-то не любитель обниматься.

– Ты – абсолютный любитель обниматься, – сказала Харпер. – Именно такой ты и есть, милый.

Оглядев парковку и убедившись, что сейчас ни хулиганы, ни потенциальные жертвы вроде него самого туда-сюда не ходят, Бенни сказал:

– Спайк, если я тебя не обниму – если я просто не в настроении для объятий в данный момент, – у меня всё равно будет девяносто три процента шанса выжить, да?

– Сто процентов, – заверил его Спайк. – Но мне будет грустно.

Его улыбка дрогнула.

– Очень грустно.

Харпер шагнула вперёд и обняла Спайка.

– Я не хочу, чтобы тебе было грустно. Бенни, нет причин, чтобы кому-то из нас было грустно. Вечер получился отличный – и дальше будет только лучше.

Когда они завершили общее объятие и разошлись, Спайк сказал:

– Я так воодушевлён. Поехали-ка пропустим мистера Ф. Аптона Терона через мясорубку и посмотрим, что из него можно выжать.

По пути к Ф. Аптону Терону Бенни вспоминает один момент из Брайарбуша

Пока мальчишки шли назад к Дому Фелтхаммер через высокий лес, с северо-запада поползли облака, отняли у неба звёзды и украли свет луны.

Поскольку Менгисту Гидада не хотел оставаться один в своей комнате в остаток этой ночи, он последовал за Юргеном и Бенни через окно, через которое они несколько часов назад выбрались наружу. Юрген запер раму и опустил штору. Бенни приглушил свет лампы. По часам у кровати было 2:05 ночи. Вылетев в ночь в приподнятом, приключенческом настроении, теперь они рухнули в свои стулья с безжизненной уступкой правде о том, насколько всё у них плохо.

Прескотт Гэлсбери был мёртв – мёртв окончательно. Уцелевшие агенты ISA покинули территорию школы, увозя обезглавленный труп своего товарища. Миссис Бэйнберри-Смит укрылась в своей лаборатории или в доме директора – безумная энтомологиня, набитая тёмным знанием с дальнего края галактики, решившая перекроить цивилизацию и возвести себя в ранг высшей власти в стране, а то и во всём мире, и при этом позволяющая себе бессмысленные жестокости вроде межвидовой инженерии просто потому, что может.

– Когда-то Брайарбуш, возможно, был всего лишь пансионатом со злом, в общем-то, по мелочи, – сказал Менгисту. – Но теперь это ещё и учреждение беспримерного ужаса и фашистский проект по превращению сыновей видных семей в… в…

Когда Менгисту, похоже, не сумел произнести непроизносимое, Юрген сказал:

– В куклы-носки. Я и раньше знал, что это место как-то меняет мальчишек. Когда они приезжают сюда, большинство самовлюблённые, но некоторые – робкие; и в том и в другом случае это потому, что родители их искалечили. Самовлюблённые становятся ещё увереннее в своём превосходстве, но при этом выражают гордость менее раздражающе, более политично. Робкие обретают железную уверенность в себе. Яркие становятся менее яркими. Бесцветные становятся хоть чуточку ярче. Громкие говорят тише. Тихие говорят жёстче. Неделя за неделей, за исключением Менгисту и меня, каждый мальчишка здесь становится всё больше похож на любого другого мальчишку в Брайарбуше. Иногда мне кажется, что у них у всех уже нет душ. А теперь мы знаем: у них отняли свободную волю. Человеческий улей.

– Мы с Юргеном не хотим меняться. Мы точно не хотим стать куклами-носками.

– Когда мы с другими ребятами, – сказал Юрген, – мы стараемся вести себя как они, чтобы они не заподозрили, что мы отличаемся.

Менгисту поднял над головой сжатый кулак – жест сопротивления.

– Если Юрген или я увидим, что второй и вправду начинает меняться, мы рванём отсюда. У нас есть план.

– Какой план? – спросил Бенни.

– Подробности плана будут раскрыты по принципу «нужно знать». Сейчас тебе знать не нужно, Бенджамин. Но если мы с Юргеном увидим, что меняться начинаешь ты, мы вырвемся и заберём тебя с собой.

– Что бы они ни делали с остальными, – почему это не действует на вас? – сказал Бенни.

– Понятия не имеем, – пожал плечами Юрген.

– Мы живём каждый день, – сказал Менгисту, – боясь, что перемена начнётся у нас одновременно и, будучи в одном и том же состоянии, ни один из нас не заметит перемены в другом. Жизнь в Академии Брайарбуш не способствует здоровому сну, хорошему пищеварению и избеганию частых запоров.

– Мой отец, – сказал Юрген, – будучи тем, кто он есть, мог бы надавить на генерального прокурора, чтобы тот расследовал Брайарбуш по целому ряду оснований. Но если я подниму эту тему, я лишь дам персоналу здесь понять, что то, что меняет остальных, не меняет меня.

Бенни считал, что злодей во всей этой истории – его отчим. Хоть мать никогда и не была особо материнской, он отказывался верить, что она сознательно отправила бы его сюда, чтобы у него вырезали душу.

– Зачем нашим родителям делать с нами такое?

В приглушённом свете его лампы для чтения бледное лицо Юргена, казалось, побледнело ещё сильнее.

– Когда мы с Менгисту это поняли, мы поклялись никогда больше об этом не говорить.

– Разговоры об этом, – сказал Менгисту, – причиняют только боль, а боль ведёт к печали, а печаль ведёт к депрессии, пока депрессию уже невозможно поддерживать, после чего она превращается в злость, а затем злость разрастается до ярости, и человек начинает подумывать о том, чтобы убить своих родителей, что не является ни нравственным, ни рациональным – и, если уж на то пошло, не так-то просто осуществимо без серьёзного риска оказаться в тюрьме. Со временем ты, несомненно, придёшь к тому же ответу, к которому пришли мы, Бенджамин, и он довольно скоро станет шрамом на твоём сердце.

На комнату опустилась мрачная, тяжёлая тишина. Будь они достаточно измотаны, чтобы заснуть в своих стульях, тишина была бы недолгой и вполне терпимой. Но после ночных потрясений сон, вероятно, будет ускользать от них до самого рассвета. Чтобы занять себя чем-то, что могло бы снова завести разговор и положить конец тишине, Бенни обшарил карманы куртки и достал четыре шоколадных батончика, которые купил, чтобы обеспечить себе выживание в столкновении с Багбоем. Он предложил сладости друзьям. Менгисту взял Almond Joy, а Юрген взял чашечку Reese’s.

Разворачивая батончик Hershey’s, Бенни сказал:

– Ещё остался Clark Bar.

– Да, – сказал Юрген.

– Неизбежно, – сказал Менгисту.

На время отложив тему родителей-предателей, они снова разговорились и где-то между тремя и половиной четвёртого всё-таки уснули в своих стульях.

Утром, за завтраком, среди учеников в столовых обоих общежитий пошёл слух, который позже подтвердили официальным объявлением. Ночью доктор Лайонел Бэйнберри-Смит, директор, по-видимому, встал и ходил во сне и упал с лестницы, сломав себе шею. Школьный флаг приспустили до половины мачты, а занятия на этот день отменили.

Часть третья

Тихий маленький апокалипсис

Ф. Аптон Терон

До Ф. Аптона Терона дошли сведения, что в доме Хэнди Дюрока могло произойти нечто любопытное. И, разумеется, он слышал об Оливере Ламберте, который голышом скакал с палочкой жареного цукини перед двумя сотнями гостей, – выступление, которое адвокат не мог объяснить даже самому себе, но которое, похоже, не имело отношения ни к опьянению, ни к внезапному слабоумию. Аптон и тысячи других, кто разделял его убеждения, вели тайную войну против тех отсталых личностей, которые были – или могли стать – серьёзным негативным влиянием на общество. При всей скромности Аптон и такие же, как он, крестоносцы называли себя «Лучшими». Время от времени происходящее намекало, что некая реакционная организация, неизвестная «Лучшим», сопротивляется их усилиям. Если кто-то действует в интересах Бенни Кэтспо – особенно зловещего и опасного молодого человека, – то эти люди, похоже, поднимаются по цепочке командования, а значит, следующей остановкой станет порог Аптона.

В его интересах было узнать всё, что только возможно, о подпольных защитниках, которые иногда умудрялись сорвать планы и обратить вспять ущерб, нанесённый мужчинам и женщинам вроде Кэтспо. В прежних ситуациях даже высокопрофессиональные силы охраны не смогли оградить «Лучших» от этих загадочных агентов; не удались и попытки найти и перебить этих агентов; невероятным образом они умели вычищать свои изображения с видеозаписей камер наблюдения. Некоторые из «Лучших» оказывались выставлены на такое же изуверское посмешище, какое выпало Оливеру Ламберту. Однако никому не нанесли физических повреждений – и этот факт придавал Аптону смелости готовить эту гостиную к неизбежному визиту неведомых врагов.

Тридцать лет – с тех пор, как ему исполнилось шестьдесят, – Аптон держал на жалованье двух врачей на полной ставке: не только для того, чтобы при необходимости получить немедленную экстренную помощь, но и чтобы гарантировать себе рецепт на любое лекарство, которое ему захочется, для какой угодно цели. Один из нынешней пары докторов, Алистер Пинч, получавший больше миллиона долларов в год, полчаса назад заходил к Аптону, чтобы поставить катетер в вену на сгибе левой руки, даже не пытаясь спросить зачем. Доктор Пинч также воздержался от вопросов об Арабелле, которая в долгие вечера взаимной нежности часто растекалась на коленях у Аптона. Сейчас она была в безопасности – в главной спальне – и оставалась бы там, пока не закончится это мерзкое дело. После ухода врача Аптон до отказа наполнил два шприца для инъекций: их содержимое он мог ввести через катетер меньше чем за минуту.

Он был готов к столкновению.

Он сидел в кресле бидермейер в гостиной шестьдесят на сорок футов, откуда днём открывался ошеломительный вид на Тихий океан. Сейчас десять ламп Tiffany создавали волшебную атмосферу, навевавшую ностальгию. Он поймал себя на том, что перебирает в памяти хорошо прожитую жизнь.

Когда Ф. Аптон Терон был ещё в двадцатилетнем возрасте, пустобрёхи из прессы уже временами заявляли, что у него денег больше, чем у Бога. Когда это доходило до него, он, держа Арабеллу на коленях, говорил:

– Милая девочка, я не знаю Господа, но раз Он никогда не выходит вперёд, чтобы опровергнуть утверждение, будто моё состояние куда больше Его, я вынужден заключить, что Он и вправду беднее меня. А поскольку деньги – это власть, кто же тогда власть более великая, сладкая моя?

Арабелла всегда объявляла, что её дорогой Аппи и есть власть более великая; Аптоном она его никогда не называла.

Тогда он говорил:

– Пусть Бог остаётся на Небесах, а я позабочусь о том, чтобы Земля управлялась как следует.

Этот маленький диалог неизменно его забавлял. Поскольку Арабелле он нравился ровно так же, как и Аппи, они всегда завершали его чудесным обниманием. В этом распутном тисканье он часто зарывался лицом в её живот и гладил ей уши – и сколько бы ни длилось их взаимное обожание, Арабелла ни разу не опорожнила кишечник у него на коленях.

Если белого кролика породы фламандский великан по-настоящему любить и как следует воспитать, его можно приучить к туалету. Большой дом, где родился Аптон, перестроили после того, как он унаследовал его в двадцать семь лет: на каждом из трёх уровней сделали по комнате, служившей Арабелле туалетом. Двери всегда оставляли открытыми, а полы выстелили герметизированным известняком с центральным сливом. Доверенный сотрудник из персонала в четырнадцать членов восемь раз в день проверял каждую toilette de la lapin, чтобы собрать шарики и смыть мочу в слив.

Даже при заботливом уходе фламандский великан живёт лишь несколько лет. Аптон заключил договор с заводчиком: тот должен был беспрерывно выводить белых фламандских великанов и не выпускать их на рынок. Новая Арабелла всегда должна была быть на пороге взрослости и полностью приученной к туалету – чтобы её вложили в руки Аптона в тот самый день, когда нынешняя Арабелла умрёт. Кролики способны стойко переносить угасание. Часто Аптон и не знал, что потерял любимую Арабеллу, пока, после отчаянных поисков, не находил остывающее тело. Такие находки потрясали. Когда он знал, что его милая Арабелла больна, и ветеринар подтверждал, что продлить ей жизнь уже невозможно, Аптон избавлял её от одинокой смерти, усыпляя так нежно, как только умел. Он – и лишь он один – копал ей могилу и укладывал туда тело. Каждую Арабеллу хоронили в одном и том же углу поместья – рядом с первой крольчихой Арабеллой. Первая Арабелла досталась ему с дурацким именем Паудерпафф, и он его сменил.

Когда отец Аптона построил это поместье, он назвал его «Каса Что-то Что-то» – романтичным и глупым именем для столь грандиозного дома. Аптон обратился к итальянскому языку, когда переименовал его в Палаццо дель Конильо – Дворец Кролика. Десятилетиями он жил в счастье со множеством Арабелл. Каменная стена окружала пять акров с великолепным видом на побережье Сан-Клементе.

Дом – смутно тосканского облика – давал больше шестидесяти тысяч квадратных футов жилого пространства: более чем достаточно для убеждённого холостяка вроде Аптона, даже при том, что он редко покидал территорию. Тех, кого он желал видеть, приглашали в Палаццо дель Конильо – или вынуждали приехать, применяя тактику кнута и пряника, – или приводили к стремительному послушанию достоверной угрозой уничтожить всё, что им дорого. Аптон не интересовался путешествиями – ни по делу, ни ради удовольствия; вместо того чтобы смотреть мир, он хотел владеть значительной его частью.

Отец, Х. Эллсворт Терон, оставил ему солидное состояние, и год за годом он усердно приумножал его. На пути к своим целям Аптон был безжалостен, лжив, совершенно лишён совести. Он не испытывал ни сомнений, ни сожалений, ни стыда, потому что знал: его конечное намерение благородно – накопить достаточно власти и влияния, чтобы перезагрузить мир, превратив его из того, чем он был, в то, чем он должен быть, и заставить людей делать то, что для них лучше, хотят они того или нет. Некоторые называли его злом, но их суждение не значило для Аптона ничего: у него была здоровая самооценка, и он был умнее их, следовательно – лучше видел истину вещей. Его доброта была неоспорима, что доказывали время, деньги и безусловная любовь, которые он посвящал кроликам.

Аптон был достаточно самосознающим, чтобы понимать: отчасти его подталкивала к добродетели мысль о том, каким скверным человеком был его отец. Эллсворт построил «Каса Бла Бла» главным образом для того, чтобы умаслить свою жену – мать Аптона, Пелагию. Она могла царить в роли доайенны высшего общества: её грандиозное поместье притягивало знаменитостей, художников и политиков, которые приезжали на долгие уик-энды кутить с единомышленниками, разделяющими самые просвещённые взгляды. Взамен она никогда не жаловалась, что Эллсворт проводит большую часть времени вне дома – с очередной любовницей.

Хоть отца он почти не знал, мать знал слишком хорошо – и презирал её сильнее, чем Эллсворта. Поскольку Аптон очень походил на отца, Пелагия не могла заставить себя дать ему даже малую долю той ласки, которой осыпала младшую дочь – та на Эллсворта не походила, зато поразительно напоминала кинозвезду, которая часто приезжала в «Каса Глупое Название» на неделю и больше. Сестра получала всё, что хотела; Аптон получал то, что мать считала для него заслуженным.

Сестре было семь, когда она получила кролика, которого так желала, и назвала его Паудерпафф, – тогда как её десятилетнему брату продолжали отказывать в собаке, о которой он умолял годами. Однажды ночью, когда все спали, Сестра вышла из комнаты и, по всей видимости, упала, ударилась головой о борт бассейна и, потеряв сознание, ушла под воду; утром её нашли утонувшей. Скорбя по сестре, Аптон почтил её память, взяв на себя заботу о Паудерпафф. Белого кролика он переименовал в Арабеллу – в честь погибшей девочки.

Когда Аптону было пятнадцать и он только что получил третьего кролика, Эллсворт развёлся с Пелагией, оставив за собой и «Каса Дуби Дуби Ду», и опеку над сыном, а ей выплатив тридцать миллионов долларов согласно условиям брачного договора. После этого Аптон больше никогда не видел мать, хотя каждый год в день его рождения – до самой её смерти – она присылала ему новую фотографию сестры.

Хотя после развода Аптон иногда виделся с отцом, воспитывали его мистер и миссис Гамфри, исполнявшие роль родителей. Норберт Гамфри был управляющим поместьем и дворецким в одном лице, а Зенобия Гамфри – поварихой. По натуре они не были добрыми людьми, но умели понимать, когда им в руки падает удача. Они следили, чтобы юный Аптон имел всё, чего хочет, – больше, чем ему нужно, – а он, в свою очередь, никогда не сообщал о том, что знает о множестве игр, которые они вели с расходами поместья, и о суммах, которые они присваивали.

Через двенадцать лет после развода Эллсворт умер, и Аптон вступил в наследство. Гамфри, с инстинктом выживания двух кроликов в мире волков, подозревали, что их могут уволить и заменить честными работниками. Зенобия произнесла предупреждение, замаскированное под невинное замечание:

– Ах, дорогой мальчик, посмотри на себя: красивый хозяин Палаццо дель Конильо. Как быстро проходит время. Кажется невозможным, что родители доверили тебя нам с Норбертом двенадцать лет назад – и что прошло уже семнадцать лет с тех пор, как твоя любимая сестра была утоплена.

Даже если бы левый уголок её рта не изогнулся в едва заметном намёке на усмешку, Аптон всё равно понял бы угрозу, заложенную в формулировке «была утоплена», когда верным выражением при случайной смерти было бы простое «утонула».

На это тонкое вымогательство он ответил тем, что немедленно поднял Гамфри жалованье на двадцать процентов и щедро расширил оплачиваемый отпуск с двух недель до четырёх. Позже в том же году, когда они отдыхали в Лас-Вегасе и жили в президентском люксе со спа двенадцать на двенадцать футов, они погибли от странного поражения электрическим током: из-за поломки насоса и сбоя изоляции спа напряжение попало в воду.