Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

Внезапная смерть, переворачивающая все ожидания

Каким бы древним ни выглядел Ф. Аптон Терон, ярость состарила его ещё сильнее. Теперь он походил не просто на бородавчатую, обвислую, сморщенную грибовидную разновидность человечества, а на грибовидную разновидность человечества, которая к тому же умерла, была сохранена теми же способами, что применялись к трупам египетских фараонов, пробудилась через три тысячи лет и избавилась от своих погребальных пелен. Отныне, если он хотел получить столик в хорошем ресторане, ему следовало бы носить маску на лице.

Когда Терон увидел Харпер с крольчихой на руках, рот его раскрылся в беззвучном вое протеста и ярости. А затем из него ударил гейзер непристойностей. Это было такое наглое, вульгарное, похабное извержение, что Бенни почувствовал: при первой возможности ему следует выкупаться в ванне, полной дезинфицирующего геля. Старик вскочил на ноги не по-спортивному, а размахивая руками и рывками выбрасывая вперёд голову, отчего стал до гротеска похож на всполошённую курицу.

Стоя на ногах и выкрикивая ругательства, Терон вытянул правую руку, в которой держал пульт дистанционного управления, герметично запечатавший двери и окна. Если прежде он, возможно, намеревался заманить их в Палаццо дель Конильо и выжать из них объяснение, как они сумели установить, что он – один из организованных врагов Бенни, то в ярости от этого намерения не осталось и следа. Он хотел нажать вторую кнопку на пульте и, по-видимому, либо лишить их сознания, либо убить, пустив в гостиную какой-то газ.

Спайк не сделал в сторону Терона ни шага, но его рука вытянулась, словно он был Резинменом, давно забытым супергероем комиксов, чьи ограниченные способности были слишком нелепы, чтобы увековечить их в кино. Он сломал старику большой палец и выхватил пульт из его руки. Рука гиганта вновь сократилась до прежних размеров. Когда он нажал зелёную кнопку, пневматические преграды втянулись в верхние части оконных рам и в дверные косяки.

Между вскриками боли Терон выражал возмущение тем, что нечто столь чудовищное, как случившееся с ним, вообще могло быть допущено.

– Ты сломал мне палец! Мой палец! Ты его сломал!

– Это верно, – сказал Спайк.

– О чём ты думал?

– О том, что ваш палец необходимо сломать.

– Ты не имеешь права так делать.

– Имеющиеся данные свидетельствуют, что вы ошибаетесь.

– Кто ты, чёрт возьми, такой?

– Дизайнер интерьеров мистера Кэтспо.

С опозданием Терон понял, что стоял слишком далеко от нападавшего, чтобы тот мог сломать ему палец обычным способом. Нападение произошло как раз тогда, когда старик извергал поток непристойностей и богохульств, настолько захваченный яростью при виде Харпер с крольчихой, что ему недостало бокового зрения, чтобы заметить: случилось нечто противоестественное. Прижимая повреждённую правую руку левой, со сморщенным лицом, по которому трудно было что-то прочесть, но голосом, густо пропитанным недоумением, он сказал:

– Эй. Это что ещё? Как ты?.. Что ты?..

Наконец на него нахлынул тот страх, который он должен был почувствовать ещё при первом взгляде на Спайка, но гордыня не позволила ему отступить.

– Вон из моего дома, вон, вон сейчас же, кусок дерьма.

– Ой-ой, – сказала Харпер.

– Пожалуйста, не обзывайте меня, – сказал Спайк.

– Урод, – сказал Терон. – Кусок дерьма. Холоп.

– Я должен настоятельно потребовать, чтобы вы извинились.

Терон злобно взглянул на Харпер и снова перевёл взгляд на Спайка.

– Скажи этой шлюхе, чтобы положила мою Арабеллу.

После короткой паузы Спайк спросил:

– О ком именно вы говорите?

Не в силах отпустить свой гнев настолько, чтобы здраво оценить собственное положение, – а может быть, несмотря на сломанный палец, просто не способный вообразить, что такой важной персоне, как он, может что-то угрожать, – Терон сказал:

– Здесь в комнате только одна вонючая шлюха держит кролика. Эта шлюшья шлюха в розовой кепке. Скажи этой сучке в розовой кепке, чтобы положила моего кролика, а вы все, сифилитические уроды, вон из моего дома.

– Ой-ой, – сказал Бенни.

– Она леди, – сообщил Терону Спайк. – Не смейте говорить такие мерзости леди.

Девяносто лет всё растущего самомнения привели к полному исчезновению всякого самосознания, которое когда-либо могло быть у Терона. Маниакальная чистота его высокомерия была поразительна.

– Леди? Леди? Когда мои люди с вами закончат, ты будешь леди.

Харпер сказала Бенни:

– Господи, да он в крутых репликах не лучше меня.

Спайк бросил пульт Бенни, и тот ахнул при мысли о том, что будет, если он его уронит. Но поймал.

Не делая ни шага, здоровяк вытянул правую руку футов на десять и схватил хозяина Палаццо дель Конильо за горло, а левую вытянул на такое же расстояние и ухватил его за пах. Поднял в воздух. Поднял высоко. Перевернул вниз головой. Потряс Терона, словно собираясь вытрясти из него хоть немного здравого смысла. Потом снова перевернул правильно. И уронил обратно в кресло.

На этот раз старик не мог не увидеть, как руки вытянулись, а затем вернулись к своим обычным размерам. Из него вырывались слабые, жалкие звуки маленького зверька в смертельной беде, но это поскуливание не могло заглушить жидкий звук, сопровождавший его решение опорожнить мочевой пузырь без участия ванной комнаты и судна.

Когда он заговорил, язык уже не повиновался ему настолько, чтобы речь была связной.

– Не трогай меня. Назад стой! Что, что ты? Как ты что?..

Спайк навис над ним, осторожно держась подальше от пятна, медленно расползавшегося по старинному персидскому ковру.

– Я не хочу слушать ваши политические взгляды, ваши теории общественного устройства, ваши определения прогресса, ваше нелепое видение утопии, ваши оправдания разрушению людей и сносу цивилизации ради постройки новой, якобы лучшей. Мне не нужно это слушать. Более восемнадцати веков я слышу одни и те же глупые, бессердечные слова от других вам подобных. Мне нужно знать всего несколько вещей, очень немногие. Во-первых, мистер Терон, как вы, интриганы, себя называете? У вашего крестового похода есть какое-то имя. У таких, как вы, оно всегда есть. Имя, которое позволяет вам чувствовать себя просвещёнными, превосходящими, стоящими выше общего стада. Как вы себя называете?

Невероятно, но даже когда Аптон Терон вновь обрёл связность речи, он всё равно продолжал упрямо сопротивляться. Голос его дрожал, но высокомерие никуда не делось: он предложил Спайку поужинать экскрементами.

Не обращая внимания на это оскорбительное приглашение, всё тем же спокойным, но не менее зловещим голосом Спайк сказал:

– Ещё я хочу знать, сколько в вашей организации бредовых нарциссов и какими ресурсами вы располагаете.

Тогда Аптон предложил Спайку засунуть голову в одну из тех частей своей анатомии, которые никому не доставило бы удовольствия рассматривать с такой близости.

Хотя Спайк и был необычайным мастером выворачивать тело, способным, возможно, и выполнить столь невероятный трюк, у него не было нужды ходить в туалет, а потому отсутствовала и та часть, которую Терон столь грубо назвал.

Угроза быть убитыми ядовитым газом миновала, и всё же Бенни с каждым новым обменом репликами между крэгглом и сумасбродом напрягался всё сильнее.

Он взглянул на Харпер. Она улыбалась. И крольчиха тоже.

Спайк сказал Терону:

– И наконец, я хочу знать имя и местонахождение того, кто стоит во главе вашей стаи идиотов. Кто решил, что карьеру и жизнь Бенджамина нужно разрушить? Кто дал отмашку? Я хочу покончить с этим сегодня ночью.

Поразительно дерзкий, несмотря на промокшие от мочи брюки, Терон посоветовал Спайку совокупиться с самим собой, родить и отправить младенца в зоопарк, где тому и место.

Бенни не до конца уловил логику этого оскорбления, но многое в Аптоне Тероне и ему подобных вообще ускользало от понимания.

До сих пор Спайк проявлял больше терпения, чем Бенни ожидал, но и у гиганта терпение подошло к концу. Он мрачно смотрел сверху вниз на старика с таким видом, будто сейчас завяжет его в гордиев узел, а потом рассечёт мечом.

Явно напуганный, но черпая мужество из силы собственного презрения, Терон злобно уставился на Спайка снизу вверх из мокрого и вонючего кресла унижения.

– Возможно, – сказал Спайк, – вы не понимаете, насколько я предан Бенджамину, как много он для меня значит. Может быть, вам было бы легче понять, если бы я показал вам, что у меня в сердце.

И тут, с тем особым фокусническим изяществом, что присуще крэгглам, Спайк просунул руку сквозь чёрную футболку, в собственную грудь, и вырвал сердце. Он протянул его к Терону – фунт или два окровавленной мышцы, продолжавшей медленно и ровно биться. Разрыв в футболке открывал чудовищную полость.

Каждая дряблая складка на лице Терона ожила от ужаса; глаза его распахнулись, как немигающие рыбьи глаза, рот затрясся и раскрылся.

– Если вы не скажете мне то, что я хочу знать, – произнёс Спайк, – я почувствую необходимость извлечь ваше сердце и изучить его, чтобы понять, какие тайны оно хранит.

Так даже такой человек, как Ф. Аптон Терон, закованный в броню высокомерия, изолированный от разума и разведённый с реальностью, смог прийти к пониманию, что жить вечно он не будет и что, возможно, ему не осталось и минуты.

Сначала запинаясь, а потом всё быстрее, Терон выдал сведения, которых требовал Спайк, не отрывая взгляда от бьющегося сердца. Они называли себя «Лучшими». Их было пятьдесят два человека, и возглавляла их женщина по имени Ллевеллин Урнфилд. Совокупные их активы составляли две трети триллиона долларов. Хэнди Дюрок, Джилл Свифт и им подобные были сбродом, отбросами общества, неблагородной вульгарностью – не членами закрытого клуба «Лучших». Они были всего лишь инструментами, выскочками, которых можно было запугать, подкупить или иным образом заставить помогать «Лучшим» уничтожать любого, кого сочтут угрозой для Новой Истины, Нового Пути, Нового Мира, славной и неизбежной Новой Будущности. Потенциальных врагов Новой Будущности, таких как чудовище Бенни Кэтспо, определяли по критериям, установленным «Лучшими», а затем выявляли с помощью алгоритма, применённого ко всем социальным сетям, государственным архивам и корпоративным массивам данных.

– Чудовище? – сказал Бенни.

Его чувства вроде бы не должны были быть задеты, если обвинителем выступал такой безумец, как Аптон Терон; и всё же их слегка задело.

– Я не чудовище. Я просто человек, который пытается жить свою жизнь.

– Хороший человек, – добавила Харпер.

– Не идеальный, – сказал Бенни. – Таких нет. Но мне нравится думать, что я нахожусь на хорошей стороне спектра.

– Да ты вообще далеко-далеко на хорошей стороне, – настаивала Харпер.

– Не так уж далеко, просто довольно удобно устроился где-то посередине хорошей стороны спектра, – сказал Бенни, смутившись оттого, что почувствовал необходимость настаивать и на собственной добродетели, и на её пределах.

Хотя ужас по-прежнему держал Терона в когтях, на ярость он всё ещё был способен. Утверждение, что Бенни не представляет угрозы счастью и благополучию всего человечества, настолько привело его в бешенство, что он рывком поднялся из своей антикварной мочевой губки и ткнул обвиняющим пальцем в человека, которого заклеймил чудовищем, осыпая его в громогласной тираде ненависти и горечи:

– Стоишь тут со своей мальчишеской физиономией, со своими невинными глазками маленькой девочки, со своей дурацкой копной волос, прикидываешься безобидным, как крольчонок, а в своём с-с-сердце знаешь, кто ты такой на самом деле, какой ты революционер, какая ты угроза надежде и прогрессу человечества. Ты милый!

Слово «милый» он прошипел так, словно считал милоту худшей из всех возможных порочностей.

– Ты глупо, нелепо, опасно милый. И к тому же мудрый, ты, самодовольный мелкий кусок дерьма, мудрее, чем сам понимаешь. И это неправильная мудрость, основанная на истине, которая не является Новой Истиной. Когда ты поймёшь, насколько ты мудр, ты станешь мудрым и милым, ты, чванливая кучка ангельской блевотины. А когда ты мудрый и милый, у тебя появится харизма. А когда у тебя появится харизма, ты, омерзительный пай-мальчик, ты, возможно, вдохновишь других на милоту, откроешь их с-с-сердца пути вперёд, который НЕ ЯВЛЯЕТСЯ НАШИМ ПУТЁМ! Такие мерзкие твари, как ты, принесут нам Армагеддон Милоты, основанный на тупой мудрости самого тупого сорта. Ты всё испортишь. Ты мне отвратителен. Меня от тебя тошнит. Я тебя не терплю, презираю, ненавижу, гнушаюсь, ненавижу, ненавижу, ненавижу. Ты мерзость, и я хочу, чтобы ты умирал мучительно, чтобы твой мозг взорвался, чтобы твоё с-с-сердце, чтобы, чтобы...

До смерти напуганный сердцем, всё ещё капавшим кровью в руке Спайка-крэггла, а затем ещё сильнее распаливший себя приступом ярости и ненависти, оставаясь при этом всё так же перепуганным, Аптон Терон доказал: как девяностолетний человек, он уже не обладает тем запасом сил, который позволил бы вместить в один рычащий припадок возмущения столько эмоций и вынести его без последствий. Рука с обвиняющим пальцем отдёрнулась от Бенни и вцепилась Терону в грудь. Вся масса его морщин смялась в выражение, говорившее: Ой-ой. Маленькие злобные глазки закатились, словно он решил заглянуть в собственную совесть, пока не стало слишком поздно. Но было уже поздно. Он рухнул ничком, что, пожалуй, стало бы благом для того, кто найдёт его первым.

– Аккуратно, – сказала Харпер.

– Давно пора, – сказал Спайк, засовывая окровавленное сердце обратно себе в грудь. Рана затянулась. Он разгладил футболку, и разрыв исчез.

Бенни сказал:

– Было время, когда я подумал бы, что раз уж я пришёл сюда и вышел на него, то отчасти виноват в этом, и мне было бы плохо.

– А теперь? – спросил Спайк.

– Я чувствую себя отчасти виноватым, но мне не плохо. И я даже немного удивлён, что мне не плохо.

– Ты пришёл к крэггл-мышлению, – с одобрением сказал Спайк.

Крольчиха так уютно устроилась на руках у Харпер, что тихонько похрапывала.

Она сказала:

– Мне надо поговорить с домоправительницей, которая помогла мне найти Арабеллу. Персонал должен знать про этот ядовитый газ или что там у него, чтобы случайно его не запустить. И потом, у них осталось не так уж много времени, чтобы как следует компенсировать себе необходимость работать на этого гада.

Она уже повернулась уходить, но добавила:

– А ещё я оставляю себе эту сладкую зайку, – и поспешила из комнаты.

– Полагаю, – сказал Спайк, – мы положим конец этой нынешней войне против тебя, Бенджамин, если нанесём визит Ллевеллин Урнфилд. Если ты готов рискнуть.

– Рискнуть чем?

– Тем, чем каждое человеческое существо рискует каждое утро, когда просыпается, – смертью.

– Ну, по крайней мере, шансы у меня вроде бы неплохие. С тобой на моей стороне – девяносто процентов выжить.

– Девяносто три, – поправил Спайк.

– Только одно.

– Что именно?

– Если мне всё-таки придётся умереть, я бы хотел, чтобы это было быстро и чисто, а не долго и ужасно.

– Будем надеяться, – сказал Спайк, когда они шли через гостиную к вестибюлю.

– Меня немного нервирует кое-что из того, что ты сказал.

– Что именно? Как мне тебя успокоить?

– Ты сказал, что мы «положим конец этой нынешней войне» против меня. Слово «нынешней» как будто подразумевает, что в будущем могут быть и другие такие войны.

– Может быть, я этого не подразумевал. Может быть, это ты сам так истолковал.

Когда они вышли в вестибюль и остановились ждать Харпер, Бенни сказал:

– По-моему, звучало так, будто ты именно это и подразумевал, причём довольно прямо.

– Ну, я пытался успокоить тебя, друг мой, но, похоже, ты мне не даёшь этого сделать. Если нам удастся сломать этих фанатиков «Лучших» или хотя бы сильно их дезорганизовать, мы сможем вернуть твою жизнь на место. Но они всегда могут перегруппироваться. Даже если их проект рухнет, всегда найдутся другие, подобные им: одни богаты, другие не богаты, но обладают политической властью и могут использовать ресурсы государства, чтобы травить тебя и других вроде тебя.

– То есть им в кайф мучить хороших людей, которые просто хотят жить мирно?

– Да. Но они ещё и боятся таких, как ты. Терон в этом был отчасти прав. Когда доброта и порядочность – то, что ещё называют милотой, – соединяются с мудростью, возникает харизма хорошего рода. А когда харизматичные люди ещё и обладают большим мужеством, они могут вдохновлять других и вместе с ними совершать по-настоящему добрые дела. Именно это до чёртиков пугает Терона и его дружков, которые заявляют, будто творят добро, даже когда творят великое зло.

– Значит, для них всё сводится к деньгам и власти?

– Не совсем. Одни знают, что творят зло, другие – нет. Но во всех случаях они одинаковы: нетерпеливые, близорукие, безрассудные исправители. Именно то, что они считают себя исправителями, придаёт их жизни смысл.

– Исправители?

– Это люди, которые не могут позволить чему-либо быть таким, каково оно есть. Каким бы хорошим ни было что-то, для них этого всегда недостаточно. Всё, на что падает их взгляд, кажется им либо не совсем правильным, либо вовсе неправильным, и они убеждены, что знают, как это исправить. Чаще всего они уничтожают это до основания, а потом возводят на обломках нечто худшее.

– И какой в этом смысл? Если у меня на машине сломан дворник, я же не взрываю всю машину, прежде чем начать ремонт. И уж точно не хочу, чтобы мою жизнь взорвали и потом чинили. Даже если ты на моей стороне, что это будет за жизнь – всё время быть мишенью?

Спайк ласково ущипнул Бенни за щёку.

– Это будет жизнь, мой главный человек. Кто в этой жизни не является мишенью – так или иначе? У тебя всё будет хорошо, Бенджамин. Мы с этим справимся. Скажи: «Мы с этим справимся». Я хочу услышать, как ты говоришь: «Мы с этим справимся», – и чтобы ты действительно это имел в виду.

– Мне не кажется, что мы с этим справимся.

– Ещё как справимся. Скажи: «Мы с этим справимся».

– Не хочу этого говорить. Скажу – и всё сглажу.

Спайк взял Бенни за губы большим и двумя другими пальцами и мягко помассировал их, словно лепил нужные ему слова.

– Скажи это ради дяди Спайка. Скажи: «Мы с этим справимся».

Бенни терпел массаж рта, пока тот не закончился. И вместо того чтобы сказать требуемое, произнёс:

– «Большое мужество». По твоим словам, формула успеха – это милота, мудрость и большое мужество. Но у меня нет галлонов мужества. У меня, может, одна чашка мужества, и то, пожалуй, не полная.

– У тебя будут океаны мужества, когда оно понадобится, – заверил его Спайк. – Когда человеку есть что терять, кроме собственной жизни, страх утратить это большее придаёт ему огромное мужество.

– Большее, чем моя жизнь? Что я могу потерять, кроме собственной жизни?

Спайк посмотрел на великолепную лестницу и улыбнулся. Бенни обернулся, чтобы понять, чему посвящена эта улыбка, и увидел: Харпер спускается вниз с крольчихой на руках. Его качнуло. Его словно ударило. На мгновение он не мог дышать. Он уже осознавал, что эта женщина всё сильнее входит в его жизнь – не как грибок какой-нибудь или ещё что-то мерзкое, а в хорошем смысле, в самом лучшем, становясь ему ближе и в мыслях, и в сердце, становясь всё дороже с удивительной быстротой, особенно если учесть, при каких обстоятельствах проходило их ухаживание. Можно ли вообще одно свидание назвать ухаживанием? Одно свидание под присмотром крэггла? Это даже свиданием по обычному определению не было. Да, они поужинали вместе, пока Спайк поужинал десять раз, но они не ходили ни в кино, ни на танцы. Они вторглись в дом Хэнди Дюрока, раздели Оливера Ламберта догола и отправили его размахивать палочкой жареного цукини перед гостями на его вечеринке, а потом вместе избежали гибели от газа, который мог пустить злой старик, ныне лежащий мёртвым в мокрых от мочи штанах; однако даже беглый обзор событий этого вечера не выявлял ничего, что можно было бы с уверенностью назвать романтикой. Бенни уже понимал, что между ним и Харпер Харпер развивается нечто – сладкое взаимное притяжение, возможно, даже нечто, что можно назвать отношениями. Но когда он увидел, как она грациозно спускается по лестнице с большой белой крольчихой, его так глубоко потрясла нахлынувшая эмоция, что сама мысль о том, чтобы её потерять, стала невыносимой. Страсть его не имела никакого отношения к крольчихе; дело было только в Харпер. Он сделал бы всё, чтобы защитить её, всё что угодно, вплоть до самопожертвования ради спасения её жизни – чего, скорее всего, от него никогда не потребуется, и он очень на это надеялся, – но если бы дошло до этого, он принял бы пулю за неё.

Когда Харпер сошла с последней ступеньки и ступила в вестибюль, к Бенни вернулось дыхание, и он сказал:

– Мы с этим справимся. Я с этим справлюсь.

– Ты заставляешь меня гордиться тобой, – сказал Спайк.