Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

Урнфилд срывается с цепи

Когда Ллевеллин Урнфилд доела почти весь стейк тартар, вместе со всем рубленым луком и каперсами, она оставила часть мяса уиппетке, которую, как выяснилось, звали Вирджиния Вулф. Бенни подумал, что Сильвия Плат тоже была бы не менее литературным именем и при этом не таким жеманным, но, поскольку уиппетка была не его, своё мнение он оставил при себе. Вирджиния Вулф с достойной восхищения деликатностью взяла мясо из пальцев Урнфилд. Приняв второй кусочек, собака сдержанно облизнулась, опустила голову на лапы и снова уснула.

Промокнув рот салфеткой и отпив ещё красного вина, Урнфилд оглядела троих своих посетителей, стоявших по другую сторону кухонного острова. Презрение в ней было такой едкости, что у Бенни дёрнулись ноздри.

– Мистер Кэтспо, – сказала она, – вы понятия не имеете, насколько я ненавижу вас и вам подобных.

– Вообще-то довольно неплохо представляю, – сказал Бенни.

– Нет, вы не представляете. Вы только думаете, что представляете. Вы просто не способны постичь ни тяжесть, ни сложность моего презрения к вам. Вам известно, в чём разница между вами и мной, мистер Кэтспо?

– Наверное, я и тут ошибусь, но всё-таки попробую. Люди всё время говорят мне, что я хороший.

– Уже лучше, но и это не исчерпывает всей глубины нашей разницы. И что вам когда-либо дала эта ваша хорошесть?

– Не знаю. Наверное, не так уж много.

– Тогда почему вы продолжаете идти по этому прискорбному пути?

Бенни пожал плечами.

– Ничего не могу с собой поделать.

– Какая, должно быть, у вас жалкая жизнь. Есть и ещё одна, более важная разница между нами: вы работаете ради денег, а мои деньги работают на меня.

– Вы унаследовали миллиарды.

– Богатство передаётся генетически, мистер Кэтспо. Если бы оно не досталось мне из наследства моих родителей, я бы очень быстро заработала его сама в каком-нибудь высокотехнологичном деле. То, что я получила его по наследству, позволило мне посвятить себя улучшению мира. Не нуждаясь в труде ради удовлетворения своих повседневных нужд, я трачу время на размышления о вопросах, которые веками ставили человечество в тупик, – и нахожу решения. Мой IQ – сто восемьдесят. Я не стану ставить вас в неловкое положение, спрашивая, каков ваш.

– Спасибо.

– «Повседневных» в данном случае, – сказала Харпер, – значит просто повседневных. Только и всего. Ваших ежедневных нужд.

– Вы утомительное существо, – сказала Урнфилд. – Если хотите прожить достаточно долго, чтобы произвести на свет следующее поколение заполнителей пространства, больше меня не перебивайте. А теперь, мистер Кэтспо, удовлетворите моё любопытство и как можно лучше ответьте ещё на один вопрос. Я многократная миллиардерша, и всё же живу в районе среднего класса. У меня нет прислуги, которая жила бы в доме, только дневной персонал. На вид у меня нет никакой особой охраны. Как вы полагаете, почему я решила жить в столь скромных обстоятельствах?

Рассмотрев висевшую над столешницей между двумя холодильниками Sub-Zero картину Фрэнсиса Бэкона – настолько тревожную композицию, что она могла бы сниться в кошмарах даже убийце с топором, если бы до этого он всегда видел исключительно приятные сны, – Бенни сказал:

– Скромных, если не считать картин сумасшедших алкоголиков на пару сотен миллионов.

Вздох Урнфилд выразил презрение не хуже слов.

– Прошу вас, мистер Кэтспо, воздержитесь от притворства, будто вы хоть что-то понимаете в искусстве. Поллок, Мунк и прочие, чьи работы здесь висят, были алкоголиками, но мистер Бэкон – нет. Неужели вы не в состоянии ответить на мой вопрос?

– Наверное, вы живёте здесь потому, что хотите казаться скромной.

– Вы только что сказали нечто настолько глубоко невежественное, что теперь возникает сомнение, умеете ли вы вообще одеваться и кормить себя. Позвольте просветить вас. Мне совершенно безразлично, считают ли меня скромной, блестящей или элегантной. Чужое мнение обо мне ничего не значит, потому что, если бы оно значило, я была бы точно такой же, как они. Я живу в этом доме, потому что меня не интересуют символы статуса и расточительные демонстрации богатства. Я вижу в огромном богатстве одну-единственную полезную цель – власть. Каждая существующая ныне цивилизация построена неверно и управляется чудовищно плохо. Я намерена использовать свою власть – и побуждать других, подобных мне, использовать их богатство, – чтобы привести мир в порядок, перезапустить его, переделать так, чтобы созданное нами уже нельзя было ни разрушить, ни хоть как-то изменить.

– Работа большая, – сказал Бенни.

– Да, я это понимаю. Однако меня не пугает объём предстоящего труда. У нас есть многочисленные программы, а не только та, по которой выбрали вас в качестве цели. Но мы выстоим. Мы не позволим маленьким людям победить нас.

– Вам не стоит беспокоиться о маленьких людях, – посоветовал Бенни. – Их не так уж много, и живут они обычно недолго. К тому же денег у них почти никогда не бывает, если только они не играют эльфов и хоббитов в кассовых фильмах.

Ллевеллин Урнфилд уставилась на него, сражённая редким для неё мигом недоумения.

– Я совершенно не понимаю, что вы сейчас сказали, мистер Кэтспо. Вы нарочно стараетесь быть глупым или просто ничего не можете с этим поделать? Неважно. Это был риторический вопрос.

– Она и правда считает себя недосягаемой, неуязвимой, – сказала Бенни Харпер.

Либо Урнфилд этого не услышала, либо просто не была способна услышать. Она перевела внимание на Спайка.

– Вы. Как, вы сказали, вас зовут?

– Спайк.

– Вы сказали, что можете объяснить, кто вы такой и как здесь оказались. Я готова вас выслушать, хотя советую быть кратким: я занятая женщина.

Спайк не заставил себя просить дважды.

– Я крэггл.

– С виду вы ничуть не кряжистый. В вас есть лоск, и выглядите вы как большой ком мышц.

– Крэггл. Не кряжистый. Если объяснять это как можно понятнее существу вашего вида, – разъяснил Спайк, – крэггл – это по большей части безобидное сверхъестественное существо, чья миссия – помогать хорошим людям жить безопасной и осмысленной жизнью, когда им чинят препятствия и причиняют зло такие, как вы, – хорошим людям, которые могли бы принести миру пользу, сделать его лучше и поднять дух другим, творить добро там, где вы творили бы зло.

Во время этой речи Ллевеллин Урнфилд попробовала своё вино и поставила бокал на место.

– Добро и зло – понятия относительные, а потому бессмысленные. Чтобы ускорить вашу декламацию, скажу сразу: оскорбления ко мне совершенно не пристают.

– Это я уже заметил. Короче говоря, я телохранитель Бенджамина, его друг и дружок по судьбе. Сейчас я покажу вам такие способности, что вы поймёте: силы неравны и вам следует отступить, перестать мучить тех, кто нравственно выше вас, и уползти обратно в ту змеиную нору, откуда вы выползли. Если вы не умрёте от сердечного приступа и не сойдёте с ума от того, что сейчас увидите, то всё равно не запомните ни того, что я вам сказал, ни того, что показал. Однако ужас останется с вами и будет гноиться, превращаясь в целый выводок фобий, так что вы уже не окажетесь достаточно дееспособной, чтобы продолжать свои замыслы по переделке мира на ваш вкус.

И снова Урнфилд улыбнулась – улыбкой, острой как бритва и изогнутой, как поварская меццалуна.

– Я ничего не забываю. Я помню каждую обиду, которую лелеяла с колыбели.

– Тогда сердце у вас, должно быть, очень чёрное, – сказал Спайк. – Моё – нет. Вот, сейчас покажу.

Как и в случае с Ф. Аптоном Тероном, он вырвал бьющееся сердце из груди и протянул его ей; кровь закапала на остров.

Урнфилд дёрнулась, но не вздрогнула, откинулась на дюйм назад в кресле, но не отпрянула.

– Что это за фокус?

– Фокус? – сказал Спайк. – Нет, по-моему, всё это очень даже настоящее, но я сейчас присмотрюсь получше.

Его глаза выкатились из глазниц на жгутах из мышц, кровеносных сосудов и зрительных нервов и повисли вокруг пульсирующего сердца, разглядывая его то с одного угла, то с другого.

По-видимому, Ллевеллин Урнфилд была куда дальше от здравомыслия, чем казалось до сих пор. На всё это она смотрела так, словно зрелище было любопытным, но никак не настолько шокирующим и чудовищным, как то, что ей приходилось видеть каждый день. Например, как из водопроводного крана бесконечным потоком выползают змеи. Или как её дневные служащие режут на обед живых младенцев. Или как по полу и стенам кишат огромные тараканы с человеческими головами. Такое видят хронические алкоголики во время белой горячки.

– На Комик-Коне вы соберёте толпу, – сказала она, – но реакция будет куда сильнее, если вы потратите время и придумаете костюм получше, чем та одежда, которая сейчас на вас.

И тут выяснилось, что у неё припасён и свой жестокий сюрприз. Со своей стороны острова, с полки, скрытой под столешницей, она достала пистолет, в патроннике которого уже был патрон, и выстрелила в Харпер Харпер.

Когда в Харпер стреляют, Бенни слишком потрясён, чтобы предаваться воспоминаниям о своём возвращении в Брайарбуш, но вот часть того, что тогда произошло

На четвёртом из пяти спокойных лет, проведённых у доктора Фернзеен Либхабер, Бенни ненадолго вышел из своего отшельничества: взял уроки вождения и получил права на управление автомобилем.

Теперь, в субботу, прожив два дня самостоятельно, на следующий день после своего восемнадцатилетия, он купил подержанную Honda и отправился в долгий путь на север, к Академии Брайарбуш. Он и сам не до конца понимал, почему его так тянет вернуться на кампус. Тогда он ещё не знал, что Менгисту и Юрген исчезли в лесу в тот день, когда Наоми приехала за ним на лимузине, чтобы увезти его, и не знал, что отряд из шестидесяти двух специалистов по поиску и спасению не сумел обнаружить ни малейшего их следа.

(Крайне важно помнить, что эта удручающая весть о судьбе Менгисту и Юргена уже сообщалась раньше, в эпизоде, происходившем в настоящем времени, спустя много лет после той поездки, о которой сейчас пойдёт речь. В той сцене Бенни вспоминал именно ту, что разворачивается перед нами теперь. Иногда истории приходится строить именно так, и с этим ничего не поделаешь – остаётся лишь дать вот такое разъяснение и дружеское напоминание).

Даже если бы мальчики не погибли, пытаясь бежать, в Брайарбуше их всё равно уже не было бы: Юргену было бы девятнадцать, а Менгисту – двадцать. После восемнадцати в академии не оставался ни один ученик. Отчасти Бенни ехал туда в надежде, что ему удастся уговорить отдел по работе с выпускниками сообщить нынешние адреса двух единственных друзей, которые у него когда-либо были.

Ему, конечно, было также любопытно, остаётся ли миссис Бэйнберри-Смит по-прежнему директрисой и превратила ли она уже весь ученический состав в сероглазых рабочих пчёл, а ещё – до каких пределов и с какой целью она сумела применить внеземную науку, впрыснутую ей тем яростным укусом.

(Не менее важно помнить и то, что в современной по времени главе под названием «Не навреди» уже было сказано: директриса взорвала себя вместе с несколькими учениками Брайарбуша – трагедия для мальчиков, погибших при этом, но, возможно, счастливый исход для мира, избавленного от зла инопланетной технологии. Нынешняя глава относится к более раннему периоду жизни Бенни, когда о взрыве он ещё не знал).

Если учесть ужасы, свидетелем которых Бенни стал за недолгое время учёбы в этой отдалённой школе-пансионе, можно было бы счесть странным, что он возвращается туда, понимая, что рискует не только свободой, но, возможно, и жизнью. Но именно друзья делают жизнь стоящей; а когда у человека друзей было всего двое – да и то меньше трёх месяцев, – желание вновь соединиться с ними спустя полдесятилетия может оказаться непреодолимым, несмотря на опасность.

Кроме того, его влекло нечто, чему он не мог дать названия. Перед внутренним взором живо стояла фигура поразительно хорошо сложённой директрисы, одетой во всё чёрное и держащей в руке хлыст. Ему не хотелось верить, что над ним тяготеет унизительное эротическое влечение, но себя он знал достаточно хорошо, чтобы понимать: себя-то он как раз знает не до конца. Порой во время долгой дороги он слышал голос, говоривший с ним и его друзьями на языке другого мира и звучавший из головы Лайонела Бэйнберри-Смита, когда та парила внутри стеклянной сферы. Скорее всего, теперь он слышал всего лишь память об этом голосе, хотя не мог исключить, что он был более зловещим, чем просто воспоминание.

По этим причинам – и, возможно, ещё по каким-то другим – он выехал на север из пригородного разлива вокруг Лос-Анджелеса, заночевал в Санта-Розе, к северу от Сан-Франциско, а на следующее утро рано двинулся дальше – к неизвестности.

В воскресенье после полудня Природа почтила смелое, хотя, возможно, и безрассудное возвращение Бенни в Брайарбуш тем, что создала в точности ту же атмосферу, какая стояла в день, когда мать увезла его оттуда на лимузине. Небо затянулось тревожной серостью мёртвой ткани, прорезанной чёрными язвами. Над всем висело погребальное предгрозовое затишье, и тёмные вечнозелёные деревья походили на гигантских монастырских плакальщиков, чьи рясы неподвижно свисали в безветренном воздухе.

У начала подъездной дороги к школе окна караулки были забиты досками, а ворота стояли открытыми, словно уже этим давая понять: в Брайарбуше всё стало не таким, как прежде. На высоком плато обширные лужайки давно не стригли, и трава повсюду поднялась такой же высокой, как и всегда на диком лугу. Школа, общежития и прочие здания, образующие внутренний четырёхугольник, по-прежнему впечатляли: памятники мастерству каменщиков, возводивших их, и славному прошлому учреждения. И всё же, хоть до развалин им было далеко, в этих строениях не было ни малейшего признака жизни, и казались они заброшенными.

Бенни поставил свою Honda на подъездной дорожке, где между булыжниками уже щетинились сорняки, и первым делом подошёл к главному входу в Дом Фелтхаммер. Огромная деревянная дверь оказалась запертой и явно нуждалась в ремонте; резное изображение рыцаря верхом на коне пострадало от непогоды и просило новых слоёв морилки и защитной пропитки. В окнах не было ни огней, ни признаков обитателей. Ему хотелось бы зайти в комнату, которую он пять лет назад делил с Юргеном. Но, возможно, и хорошо, что это сентиментальное паломничество не довело его до открытия, которое наверняка ожидало бы его там: вместо тёплой ностальгической грусти – одна лишь меланхолия.

Он побрёл через высокую траву к ближайшим воротам внутреннего двора, открыл их и вошёл в огромное вымощенное известняком пространство. Фонтан в центре стоял сухим. Восемь мраморных статуй знаменитых философов, прежде расставленных через равные промежутки, больше не возвышались на своих постаментах. Наверняка их продали какому-нибудь торговцу искусством. Но Бенни улыбнулся, представив, что все восьмеро ожили и, прекрасно понимая, что им не место в этом заведении, где учёбы мало, а идеологической обработки много, ушли пешком в другое учреждение, где их умеют ценить.

Хотя Бенни теперь уже был уверен, что его приезд не даст ему никаких сведений о том, где находятся Юрген и Менгисту, и искать зацепку придётся в другом месте, он всё же пересёк двор и подошёл к Сейдлиц-холлу, где прежде помещались классы и административные кабинеты. Если архивы академии не уничтожили, а лишь упаковали в надежде когда-нибудь вновь открыть школу, то, возможно, они всё ещё здесь и до них можно добраться.

Пока он пробовал запертую дверь, сзади раздался голос:

– Могу я вам помочь, молодой человек?

Бенни вздрогнул, обернулся и увидел мужчину в белой тунике с длинными рукавами, доходившей до щиколоток и подпоясанной шнуром, а поверх – в белой мантии до пят, застёгнутой высоко на груди пряжкой. У мантии был капюшон, хотя в эту минуту он не был надет. Белые носки и кроссовки довершали наряд. В руке мужчина держал деревянный посох, какой мог бы носить пастух на каком-нибудь греческом острове в далёком прошлом.

– Меня зовут Кнут Пеббити, но я предпочитаю, чтобы ко мне обращались брат Солнышко, с тех пор как сам себя рукоположил в своей церкви.

– В какой ещё церкви? – спросил Бенни.

– В Церкви Земли.

Волосы и борода у брата Солнышка были белые, лицо – загорелое и обветренное. Левый глаз голубой, правый зелёный, и оба распахнуты чрезвычайно широко. На вид ему могло быть слегка за пятьдесят.

– Я Бенни. Я когда-то здесь учился. Недолго.

– Я сам в Брайарбуше не учился. Я бывший армейский рейнджер, а ныне сотрудник ISA, Агентства внутренней безопасности, которое некоторые зовут американским гестапо, хотя сам я себя фашистом не считаю – особенно с тех пор, как рукоположил себя сам. Меня назначили жить здесь, нести наблюдение, следить за происходящим и раз в неделю докладывать начальству о необычных явлениях, если таковые будут, – а их тут хватает. По-моему, вы недостаточно необычны, чтобы о вас сообщать, но там видно будет.

Бенни не хотел быть предвзятым, хотя и не мог не насторожиться в отношении брата Солнышка.

– Странно, что Агентство внутренней безопасности берёт на службу священнослужителей.

– О, когда меня сюда прислали, я ещё не был саморукоположенным. Это случилось через несколько месяцев – из-за того, что я тут увидел. Вашингтон направил меня в Брайарбуш не потому, что им нужен был на этом месте священник, а потому, что я функционально безумен.

– А. И что это значит – «функционально безумен»?

По какой-то причине брат Солнышко взглянул на грозовое небо, вскинул посох, потряс им и выкрикнул: «Fulgur Prohibeo!» Потом снова перевёл внимание на Бенни.

– Я безумен, но способен выполнять свою работу. Вот потому и функционально. Я не из тех опасных безумцев.

– Это приятно знать.

– Меня свела с ума война.

– Какая война?

– Та тайная война, о которой мне запрещено говорить. После взрыва меня отправили сюда, в Брайарбуш, потому что, если я когда-нибудь напишу книгу о жутких вещах, которые видел здесь, или начну рассказывать об этом прессе, никто мне всё равно не поверит – с учётом того, что я официально признан сумасшедшим. Что иронично, потому что я никогда не лгу.

Жизнь так хорошо подготовила Бенни к разговору с функциональным безумцем, что ему показалось, что он сидит у судьбы на коленях.

– Я никогда не слышал о Церкви Земли.

– Это я её основал, – сказал брат Солнышко. – Я там и папа, и единственный священнослужитель, и на данный момент единственный приверженец веры. Но если инопланетяне с планеты, обращающейся вокруг Регула, когда-нибудь прорвутся к нам, моя церковь резко разрастётся и станет духовной армией, которая спасёт Землю от порабощения.

– Большая ответственность.

Брат Солнышко пожал плечами.

– Кто-то же должен этим заниматься.

В ту ночь, когда убили Багбоя и Бенни с друзьями прятались в горном пиерисе, миссис Бэйнберри-Смит, разговаривая с агентом Кимболлом, упоминала технологию Регула.

– Брат, вы сказали, что вас прислали сюда стоять на страже «после взрыва». Какого взрыва?

– Директриса проводила эксперимент, и что-то пошло не так. Она взорвала и себя, и семерых учеников. ISA, которая тайно владела Академией Брайарбуш, отправила по домам остальных учеников – тех, кого не разнесло на куски, – уволила персонал и навсегда закрыла школу. Что они сделали с кусками, я не знаю. Наверное, собрали их и тоже отправили по домам.

– Когда это было?

– Во вторник будет ровно четыре года.

По спине у Бенни пробежал холодок.

– А мальчики, которые погибли, – вы знаете их имена?

– Когда-то знал, но теперь уже не уверен. Надо бы посмотреть в архиве, в административном хранилище.

– А имена Менгисту Гидада и Юрген Спир вам ни о чём не говорят?

Суровое выражение лица брата Солнышка треснуло улыбкой.

– Эти имена я знаю! Я читал о них, когда изучал недавнюю историю школы. Они не погибли при взрыве.

Бенни захлестнуло облегчение.

– Должно быть, мальчишки были страшно глупые, – продолжал брат Солнышко. – Эти два тупицы удрали в лес. Во время бури. Не представляю, о чём они думали. Там настоящая дикая местность. Шестьдесят два специалиста по поиску и спасению отправились их возвращать, но никто так и не нашёл от тех мальчишек ни следа. Ни зуба, ни ногтя. Ни разлагающегося носа, ни косточки пальца. Эти двое мертвее мёртвого. Скорее всего, пумы разорвали их в клочья, сожрали, а потом выкакали ещё за год до взрыва.

Роковая пуля

Больше пятидесяти лет жизни, избалованной удачей, не внушили мисс Ллевеллин Урнфилд благодарности. Напротив, она считала, что ей причитаются ещё пятьдесят. Она всегда получала всё, чего хотела. Лёгкое исполнение каждого её желания унесло её дрейфом чуть южнее здравомыслия, на плавучую мель иллюзий собственной неуязвимости и бессмертия. С маниакальной уверенностью она выхватила из-под стойки пистолет, взяла его двумя руками и в упор выстрелила в Харпер, несомненно намереваясь через секунду пристрелить Бенни, а ещё через две – лупоглазого крэггла с сердцем в руке.

Поскольку Урнфилд не верила ни во что, кроме себя самой и своей власти, в ней не было никакой способности признать существование сверхъестественного существа, даже когда оно совершало у неё на глазах чудеса. Она списала Спайка на обычного иллюзиониста и картёжного шулера, показывающего фокусы с краплёной колодой. Бенни мог бы сказать ей, что человек, любой человек, никогда не подвергается большей опасности, чем тогда, когда верит лишь в самого себя. Разумеется, попытайся он втолковать ей эту суровую истину, она застрелила бы его прежде, чем он успел бы произнести хоть что-то после слов человек, любой человек.

Когда в её руке появился пистолет, Бенни подумал, что треск выстрела – это ещё и звук того, как его последний шанс на счастье разбивается вдребезги. Но в то же мгновение из сочащегося кровью сердца Спайка ударили пульсирующие янтарные лучи и ввинтились Урнфилд в глаза. Безумная женщина не только застыла на месте, с застывшей на лице злобной ухмылкой презрения, но и пуля тоже была остановлена. Она повисла в воздухе на полпути между дулом и лицом Харпер; её кинетическая энергия на этот миг стала лишь потенциальной, а бледная струйка пара всё ещё отмечала тот путь, который она уже успела пройти от пистолета.

Пока Спайк втягивал глаза обратно в глазницы и возвращал сердце в грудь, Бенни выдавил из себя несколько звуков, похожих на повизгивание спящей собаки, которой снится кошмар. Потом к нему вернулись слова.

– Господи, как близко, слишком близко, чёртова безумная ведьма!

– Ещё не всё, – торжественно, почти шёпотом сказал Спайк.

– Что? О чём ты? Ты же её остановил. Ты всё можешь.

– Посмотри на Харпер, – сказал Спайк.

Бенни повернул голову и уставился на неё, стоявшую рядом. Как и Ллевеллин Урнфилд, Харпер была остановлена. Голубые глаза распахнуты при виде пистолета. Рот открыт в крике ужаса, который она не успела выпустить наружу. Одна рука полуподнята, словно она пыталась заслониться от выстрела ещё до того, как он прозвучал.

На втором барном стуле Вирджиния Вулф, уиппетка, была заколдована не меньше своей хозяйки.

Цифровые часы на духовках больше не отсчитывали минуты. Бенни посмотрел на свои часы и увидел, что секундная стрелка больше не идёт от риски к риске. Когда из игры был выведен Боб Джерико, когда были заколдованы Хэнди Дюрок и Джилл Свифт, время продолжало свой неумолимый ход. А теперь время остановилось для всех, кроме него и Спайка.

– Что это, чёрт возьми, такое? – спросил Бенни, и в муке, прозвучавшей в его голосе, слышалось, что где-то в глубине души он уже знает ответ на собственный вопрос.

– Это тайм-аут, Бенджамин, шанс выйти из того, кем ты был, и шагнуть в того, кем можешь стать. Время, когда даже самый хороший из хороших людей должен сделать нечто трудное – то, чего его сердце делать не хочет, но что разум знает как правильное. Как твой паладин, я могу вывести из-под этого заклятия только тебя, но не Харпер. Попробуй сдвинуть её – и увидишь, что не сможешь изменить её положение даже на тысячную долю дюйма. Сейчас она стоит здесь, воплощая весь вес прожитой ею жизни и весь вес той жизни, которую она ещё, возможно, сумеет прожить, если этот ужас будет разрешён как следует. Я не могу отмотать время назад, Бенджамин. Как бы мне этого ни хотелось. Это вне моей власти. И убить человека я тоже не могу, даже такого хладнокровного убийцу, как Урнфилд. Это нарушает священные протоколы крэггла. Это запрещено. Я могу запугивать, ужасать, унижать, ломать пару костей – и даже получать от этого удовольствие, – но никогда не убивать. Я могу лишь остановить главных действующих лиц этой страшной драмы – стрелявшую и ту, в кого стреляют, – а по сути и весь мир, потому что каждая человеческая судьба влияет на все остальные, и потому вы все – главные действующие лица в любой такой драме. И сейчас здесь нет другого возможного героя, кроме тебя.

Хотя Бенни промёрз до костей, на лбу у него выступил пот. Ладони стали липкими. Мысли неслись с такой скоростью, будто мчались к обрыву, к пропасти отчаяния.

Он навалился на кухонный остров и протянул правую руку, словно собираясь заслонить собой пулю.

– Подумай, Бенджамин. Если пуля пробьёт тебе руку, её, возможно, отклонит настолько, что она не попадёт в Харпер, – а возможно, и нет. При той чудовищной скорости, с какой пуля вылетает из ствола, ты, вероятнее всего, лишишься руки. В лучшем случае ты уже никогда не сможешь пользоваться ею в полной мере.

– Я с этим смирюсь, если Харпер останется жива.

– Но она может и не остаться жива. Пуля может пройти сквозь твою руку и всё равно убить Харпер. И вне зависимости от того, уцелеет она или нет, на пианино ты больше никогда не сыграешь. В двенадцать лет выяснилось, что ты фортепианный вундеркинд. Такой дар не выбрасывают.

– Я одиннадцать лет не садился за пианино. У меня его не было с тех пор, как я покинул музыкальную комнату Джубала. Когда продаёшь дома, не до этого.

– Смотри. Подумай об этом.

Спайк перегнулся через остров, взял книгу, которую читала Урнфилд, и положил её в другое место.

Бенни уставился на книгу.

– Людей нельзя передвигать как кукол, как предметы, – сказал Спайк. – У людей есть не только физический вес, но и нравственный. А вот неодушевлённые вещи – совсем иного порядка.

Бенни перевёл взгляд на пулю, зависшую в воздухе. Нерешительно протянул к ней руку.

– Подумай, – предупредил Спайк. – Направишь её к потолку – и в то мгновение, когда тайм-аут закончится, Урнфилд успеет выстрелить ещё раз, потом ещё и ещё, прежде чем даже я доберусь до неё и отниму пистолет.

Бенни посмотрел на Ллевеллин Урнфилд.

– Пистолет закреплён у неё в руке. Пока она в тайм-ауте, ты не можешь вырвать его у неё точно так же, как не можешь поднять и передвинуть её. Это не просто обычная остановка.

Книга. Пустая тарелка. Вилка. Бокал с вином. Ни одна из этих вещей не давала Бенни никакого преимущества, которое он мог бы увидеть.

Ему казалось, будто он зажат в невидимых тисках, стальные губки которых всё туже и туже стягиваются. Давление распирало ему череп, сплющивало грудь. Боль кольцом стиснула сердце. Лёгкие сжимались, и каждый вдох давался труднее предыдущего.

Он перевёл взгляд с бокала на Спайка.

– Пожалуйста.

– Это твой поворотный миг, Бенджамин. Не мой. Это тот миг, когда твоя мудрость либо дорастёт до другого твоего лучшего качества, либо нет.

– Но законы физики… – слабо возразил Бенни.

– Скорость заключена в пуле. Значит, она сохранится, пусть и несколько уменьшившись.

Нерешительно потянувшись к снаряду, Бенни сказал:

– Тут столько же магии, сколько науки.

– Разве твоя жизнь ещё не показала тебе, что такова правда мира? Познанное и навсегда непостижимое переплетены. В основании всего лежит квантовая тайна. Учёные говорят нам, что на квантовом уровне никакой материи не существует. Всё там кажется таким же эфемерным, как волны мысли. Это твой миг.

Его рука дрожала. Всё нужно было сделать с предельной точностью. Он посмотрел на Харпер. Такая уязвимая. Как и все. Он заставил руку замереть.

Девятимиллиметровая пуля должна была бы обжигать, когда он зажал её между большим и указательным пальцами, но она оказалась такой холодной, что он испугался: когда попытается её отпустить, она примерзнёт к коже. С величайшей осторожностью он повернул пулю так, чтобы её носик был направлен на Урнфилд. Потом чуть-чуть подправил угол, стараясь задать ей траекторию над дулом пистолета.

Когда судьба, возможно, была обманута – если её вообще можно обмануть, – Бенни посмотрел на Ллевеллин Урнфилд, содрогаясь от того, что сейчас произойдёт, и в то же время чувствуя, как предвкушение неминуемого возмездия освобождает его от ощущения, будто его сдавливают тиски. Возмездие – не то же самое, что месть. Оно безлично и праведно. Он понимал разницу. И всё же… Глядя на неё, хотя он и знал, что она – зло, он также знал, что она не чудовище из другого мира. Она была человеком – таким же человеком, как и он, хотя уж точно не человечной.

– Подожди, подожди, – сказал он, опасаясь, как бы Спайк не снял заклятие.

Бенни попытался представить, что бы он почувствовал и как бы поступил, если бы лицо Урнфилд не было искажено ухмылкой ненависти и презрения. Что, если бы она выглядела измученной, охваченной мукой от того, что делает? И что, если бы Харпер не была так дорога Бенни? Что, если бы Харпер была ему незнакома – или даже неприятна? Но Харпер была невинна, а Урнфилд – нет. В этих «что, если» Бенни не нашёл ни убежища, ни причины уклониться от ответственности, которую уже взял на себя. В конечном счёте решение убить невинного – это бесчеловечный поступок, и убийца невинного лишается своих человеческих прав. Скольких ещё Урнфилд убила – собственными руками или через других? Не было никакой добродетели в том, чтобы даровать милость таким убийцам, и не было ничего хорошего в том, кто не сумел защитить невинного. Он положил руки Харпер на плечи и сказал Спайку:

– Ладно. Хорошо. Давай.

В то самое мгновение, как заклятие было снято, и по кухне загрохотало эхо выстрела, Бенни рванул Харпер в сторону – не потому, что боялся первой пули, а потому, что ждал второго выстрела, едва первый покинет ствол. Почти одновременно – различить было невозможно – за его спиной разлетелись стеклянные вставки дверцы шкафа: это была вторая пуля; и в то же мгновение он увидел, как лицо Ллевеллин Урнфилд словно схлопнулось внутрь, когда она вместе с барным стулом опрокинулась назад и исчезла из виду.

Харпер пошатнулась, но удержалась на ногах.

– Что за чертовщина?

Последняя зелёная цифра на табло часов духовки сменилась новой. Время идёт дальше.

Всё ещё сидя на своём барном стуле, дрожащая уиппетка издала тонкий звук ужаса. Жизнь продолжается.