Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Что случилось с Толстяком Бобом в гараже

Стоя вместе с Харпер у порога постирочной, Бенни смотрел через комнату на дверь, ведущую в гараж. Он никак не мог прогнать нелепый страх: вдруг, по какой-то поразительной цепочке связей и переносов, растянутой на десяток лет, в странном ящике – в одном из пустых мест рядом с его Ford Explorer – теперь сидит ещё более продвинутая версия Прескотта Гэлсбери. Это было крайне маловероятно: у князя мира сего слишком много ужасов на продвижении, чтобы повторять столь конкретный кошмар, как Гэлсбери, тем более что от повторов эффект только слабеет.

– Ну, – сказала Харпер, взглянув на наручные часы.

– Ага, – согласился Бенни.

– Мне не нравится эта тишина.

– Лучше, чем крики.

– Он не выстрелил.

– Нет. Это хорошо.

– Может, хорошо, а может, и нет, – сказала она.

– Ты о том, что у него могли отобрать пистолет?

– Никто не отберёт пистолет у Боба.

– Тогда ты о том, что могло случиться что-то похуже.

– Не говори так. Зачем ты такое говоришь?

– Это вполне обоснованная тревога.

– Если ты собираешься говорить такие вещи – просто заткнись.

Он заткнулся.

Через минуту она сказала:

– Мы здесь в долгу.

– Он мой друг, – согласился Бенни.

Харпер шагнула в постирочную, открыла шкафчик, посмотрела, что внутри, и выбрала баллончик аэрозольного крахмала.

– Ты что делаешь? – спросил Бенни.

– Напомню: пистолета у меня нет.

– Ты собираешься накрахмалить кого-то?

– Если понадобится. В лицо. Пусть вдохнёт Niagara Luxe.

Бенни вошёл за ней в постирочную.

– У меня клюшка для гольфа. Я пойду первым.

– Ещё чего. Я частный детектив на стажировке. Я пойду первой, – сказала она и открыла дверь в дальнем конце комнаты.

Бенни прошёл следом в гараж, и там что-то было не так с потолочными люминесцентными панелями. Они мигали, и тени дрожали. Всё было неподвижно – слишком неподвижно; настолько, что Бенни понял: эта тишина – прелюдия к событию или находке, которые не улучшат характер сегодняшнего дня.

– Боб, – прошептала Харпер, но Боб не ответил – и не ответил никто, кто мог бы сделать с Бобом что-то ужасное.

Они прошли мимо передка Ford. Там, где раньше богато украшенный сценами ящик лежал на полу, теперь он стоял вертикально. Из-за формы, этого стоячего положения и зловещего вида он напомнил Бенни саркофаг из старых фильмов про мумий, которые так радовали Менгисту Гидаду. Если крышка окажется на петлях и со скрипом распахнётся, то обитатель, пожалуй, будет куда более мерзким и опасным, чем Борис Карлофф, замотанный в лохмотья погребальных тряпок, с лицом фараона, сморщенным, как чернослив.

С аэрозольным крахмалом наготове, с умом, включённым на полную мощность – умом умной и исключительно эффективной официантки, решившей сменить профессию и уйти в гламурный мир частного сыска, – Харпер осторожно, но не робея, подошла к большому ящику из Бока-Ратона. Она остановилась перед ним, любуясь резьбой, но не касаясь, чтобы не рисковать: не потерять связь с реальностью и не провалиться в изображённые сцены.

Убеждая себя – не вполне успешно, – что девятка-айрон как оружие у него выйдет лучше, чем на поле для гольфа, Бенни стоял рядом с Харпер, когда она прошептала:

– Эй, крышка приоткрыта.

Даже при непостоянном свете мигающей люминесцентной панели Бенни видел: крышка и правда приоткрыта – хотя и не больше чем на четверть дюйма. Петли, судя по всему, были спрятаны в раме, и теперь щель вдоль правого края начала медленно расширяться.

Отступая от ящика вместе с Харпер, Бенни был уверен как никогда: полковник Талмидж Клеркенуэлл прислал ему не саркофаг, набитый книгами. Щель стала расселиной. Расселина стала зазором. Зазор превратился в трещину шириной в два дюйма. Разгоняясь всё сильнее под собственным весом, тяжёлая крышка распахнулась настежь – и вот он.

– Толстяк Боб, – сказал Бенни.

– Боб, – сказала Харпер.

Детектив стоял внутри ящика, широко распахнув глаза, с открытым ртом, словно собирался заговорить; пистолет крепко сжат в правой руке и направлен между ступней. Он дышал медленно, глубоко и ровно, его огромная грудь поднималась и опускалась.

Харпер шагнула вперёд и поводила рукой перед глазами Боба, но он не следил за ней.

– Боб? Роберт? Мистер Джерико?

– Он нас не видит и не слышит, – сказал Бенни. – А Боб видит и слышит всё. Это и есть Боб.

– Или он нас видит, – сказала Харпер, – но не может отреагировать.

Бенни был в отчаянии.

– Это не тот Боб, который нам нужен, не тот Боб, которого мы знаем и любим. Он как в трансе. На него наложили чары.

– Чары? У нас по соседству ведьмы и колдуны?

– Или его укусило какое-то насекомое с парализующим ядом.

– Насекомое? Не становись ещё чуднее, Бенджамин. Что бы это ни было, мы вытащим Боба из этого состояния.

Дверь между гаражом и постирочной захлопнулась с глухим, тяжёлым стуком.

Чудовище

Люминесцентные лампы в гараже перестали мигать, словно причина их неполадки закрыла за собой дверь, когда ушла в постирочную.

Бенни и Харпер стояли и смотрели на дверь, держась не настолько близко, чтобы протянуть руку и распахнуть её, – и не настолько близко, чтобы их могли схватить и сорвать с ног, если с другой стороны кто-то откроет её с желанием убить и съесть.

– Ладно, – сказала она. – Ради Боба нам надо войти туда и разобраться с этим. Найти ублюдка, который сделал с ним это. Снять с него то, что он сделал.

– Давай всё обдумаем, – предложил Бенни.

Прошло, может, секунд десять.

– Вопрос не в том, войдём мы или нет. Войдём. Это решено.

– Решено? Кем решено?

– Вопрос в том, входим мы через эту дверь или через парадную – может, через заднюю, может, через окно – и застаём его врасплох.

– Его? Откуда мы знаем, что это «он»? Откуда мы вообще знаем, что имеем дело с чем-то человеческим? Слушай, давай звонить в девять-один-один и пусть полиция с этим разбирается.

Харпер посмотрела на него тем взглядом, каким официантка смотрит на клиента, когда подозревает, что тот уйдёт, не заплатив по счёту.

– И что мы им скажем? Что в доме опасный человек – или неизвестное существо, – которое прибыло авиадоставкой, а на Толстяка Боба наложили заклятие?

– Боба, – поправил Бенни.

Её явно потрясло, что она сказала «толстяк»: события выбили её из колеи сильнее, чем она была готова признать.

Одним пальцем она постукивала по циферблату часов – тап-тап-тап; Бенни истолковал это как: Пойдём сейчас, потому что я не собираюсь ждать, пока тебе сделают укол тестостерона.

– Ладно. Хорошо. Давай, – сказал он.

– Ради Боба, – сказала она.

– Ради Боба, – сказал он.

Харпер двинулась прежде, чем Бенни успел. Она распахнула дверь, пересекла порог и повела баллончиком аэрозольного крахмала слева направо, потом справа налево. Размахивая клюшкой для гольфа, Бенни последовал за ней в постирочную.

Когда Харпер настороженно вошла на кухню, Бенни почувствовал, как у него ползёт кожа на голове, словно пытается выбраться из-под копны волос. Он велел себе успокоиться. Всё будет разворачиваться так же, как в большинстве фильмов про монстров. Доверчивого зрителя заставляют ждать и ждать первого полноценного появления твари – дразнят тут искажённой тенью, там комком слизи, брошенным на пол, где-то за кадром глухим рычанием, – пока наконец не наступит большой выход на сцену, и тогда пришелец, или мутант, или зверь, поднявшийся из недр времени, окажется унылой компиляцией всех чудищ, которые Голливуд уже породил. Увидев, как бледный, влажный, безволосый Гэлсбери ползает по потолку, Бенни способен выдержать что угодно. Так он себе говорил, выходя вслед за Харпер из постирочной, – и верил себе, ему помогали собственные увещевания. Когда оказалось, что кухня пуста, он испытал разочарование – совсем чуть-чуть.

Он любовался тем, как Харпер Харпер – такая миловидная, такая яркая – движется легко и бесшумно, осторожно, но уверенно проходит мимо холодильника к уголку для завтрака, где поворачивает налево, в семейную комнату, держа баллончик крахмала обеими руками. Боб верно разглядел в ней врождённую смелость, необходимую стажёру в его опасной профессии. В ней была хватка. Огонёк. Она была бойкая девчонка. Дерзкая. Остроумная. Харпер была совсем не похожа на Джилл Свифт – и всё же почти сразу после того, как она вошла в жизнь Бенни, одно её присутствие действовало исцеляюще: болячка уже затянула рану, которую нанесла Джилл. Воспоминание о мисс Свифт больше не отзывалось сердечной болью; более того, когда он думал о том, как она его бросила, он испытывал странное облегчение.

Три раза откуда-то из передних комнат дома донёсся яростный грохот – треск, хруст, разлетающиеся щепки; удары были такой силы, что столовые приборы задребезжали в кухонных ящиках.

Бенни развернулся, окидывая взглядом потолок, но из коридора на первом этаже никто не выполз и через распахнутую дверь в столовую тоже никто не появился. И на полу – ничего.

Оживлённая тем, что теперь есть что-то конкретное, за чем можно гоняться, Харпер метнулась обратно через кухню – такая же лёгкая и бесшумная, как прежде. Промелькнув мимо Бенни, она прошептала с убеждённостью:

– Гостиная.

И ускользнула, не издав ни звука в жёлтых кедах; хвостик прыгал позади, торча из прорези на задней части её бейсболки.

Шум с таким же успехом мог раздаваться и из кабинета, и из гостевого туалета, и из прихожей – не обязательно из гостиной. Казалось, Харпер отбросила прежнюю профессиональную сдержанность и уступила полному энтузиазму Нэнси Дрю. Если она рванёт прямо в гостиную, нарушитель может выйти из кабинета у неё за спиной и проломить ей голову – или откусить.

Беспокоясь не столько за себя, сколько за неё, и желая доказать, что ему не нужен укол тестостерона (если именно это она о нём думала), он поспешил следом – по коридору, в прихожую и налево, в гостиную.

Первое, что он увидел, – разбитое кресло. Его сделали в Швеции из выбеленного сикамора, вставив квадрат тонкой белой обивки в спинку и ещё один – в сиденье, под углом, так что кресло казалось не просто креслом, а ещё и транспортным средством, способным унести сидящего куда угодно с ракетной скоростью. Хотя это был прочный, отлично сделанный предмет мебели весом сорок фунтов или больше, его подняли и многократно швыряли об пол, пока он не стал выглядеть так, будто по комнате прошёл торнадо пятой категории. Две известняковые плитки размером два на два фута, послужившие наковальней, о которую кресло дробили в руины, оказались сколоты и сильно растресканы.

Второе, что заметил Бенни, – нарушителя: он уже переключился с кресла на дальний конец комнаты и стоял, уставившись на настольную люцитовую лампу с белым абажуром. Если он и не был ростом семь футов, то шесть футов и десять дюймов – точно. Чёрные ботинки, чёрные облегающие штаны, чёрная футболка – башня мышц. Ладони такие, что ими можно жонглировать шарами для боулинга. Голова выбрита. Кожа цвета мясного бульона. Белые брови. Когда он посмотрел в их сторону, глаза у него оказались выцветшего джинсового голубого. Лицо – жёсткое, словно выкованное в горне; казалось, при желании он мог бы выбить дверь одним лицом, если бы не захотел использовать кулак.

Харпер, всё ещё бойкая, но уже готовая бежать, сказала:

– Кто ты, чего ты хочешь, что ты сделал с креслом?

После мрачного молчания незнакомец заговорил голосом, который – не громкостью, а качеством, характером, самой своей основательностью – мог бы потрясти пустыню.

– Спайк, – сказал он.

Они ждали, что он добавит что-нибудь ещё, но когда стало ясно, что одного слова грубияну на данный момент достаточно, Харпер сказала:

– Спайк? И что это значит?

Нарушитель повторил первый вопрос Харпер, идеально подражая её голосу:

– «Кто ты?»

Потом вернулся к своему настоящему голосу и ответил:

– Спайк.

– Это твоё имя? Тебя зовут Спайк?

– Правосудие, – объявил громила.

– Спайк Правосудие? – спросил Бенни.

Снова голосом Харпер Спайк сказал:

– «Чего ты хочешь?»

Своим голосом он ответил:

– Правосудия.

Словно почувствовав, что Бенни может понадобиться перевод, Харпер сказала:

– Его зовут Спайк, и он хочет правосудия.

Бенни ничуть не утешало, что Спайк пока не напал на них и не оставил в том же состоянии, что кресло. Его странная манера разговаривать наводила на мысль, что он немного тугодум, но немало убийц отличаются умственной тупостью. Даже если Спайк не психопат-убийца, даже если он мягче, чем выглядит, это ещё не значит, что он просто большой безобидный увалень. В романе Джона Стейнбека «О мышах и людях» Ленни – с низким IQ и без злых намерений – случайно убивает щенка, а потом чуть менее случайно отправляет на тот свет жену Кёрли. И потом – как насчёт Боба, который стоит в гараже, словно заколдованный?

– Сломал, – сказал Спайк.

– Ты сломал правосудие? – сказала Харпер. – Ты хочешь сказать, ты нарушил закон?

Снова прибегнув к своему жутковатому подражанию ей, он сказал:

– «Что ты сделал с креслом?»

Это был третий вопрос, который она выпалила залпом.

– Сломал, – повторил он уже своим голосом.

Бенни не показалось, что Спайк сожалеет о том, что сломал кресло. Он выглядел так, будто сломает всё, что захочет сломать, – спасибо большое.

Харпер, похоже, считала: если загнать Спайка в оборону, можно захватить и удержать преимущество в этих отношениях. Бенни не верил, что она права, но не стал её отговаривать, когда она заговорила с громилой суровее.

– Уничтожать чужую собственность недопустимо. С чего ты взял, что имеешь право ломать кресло?

Спайк издалека разглядывал обломки сикамора и пояснил:

– Уродливое. Неудобное. Нелепое кресло.

Стоило ему позволить себе выразить свой дар мебельного критика в полной мере, как плотину прорвало, и он перестал выдавать слова по капле.

– Посидишь в этом идиотском кресле слишком долго – искривишь позвоночник. Я вправе принимать такие корректирующие меры.

– Какое ещё «вправе»? – спросил Бенни. – Мне нравилось это кресло.

И в ту же секунду, как Бенни закончил говорить, Харпер сказала:

– Что ты сделал с Бобом там, в гараже?

Спайк, похоже, считал себя более обязанным отвечать ей, чем Бенни.

– Я вывел его из игры, пока не сделаю то, что должно быть сделано. С ним всё будет в порядке.

– Нельзя просто так выводить людей из игры.

Спайк, отвлёкшись, щурился по комнате, словно всё вокруг его оскорбляло.

– Белое. Белое, белое, белое, – сказал он, будто собирался яростно переделывать интерьер – или сжечь дом.

– Нельзя просто так выводить людей из игры, – повторила Харпер.

– Можно, – сказал Спайк, хмуро глядя на люцитовую лампу.

– Это дорогая лампа, – робко вставил Бенни.

– «Пока я не сделаю то, что должно быть сделано». Что это значит? – сказала Харпер. – Что ты здесь собираешься сделать?

– Правосудие. Возмездие. Низвергнуть нечестивых. Всё поставить на место.

– Что именно? – спросила она.

– Око за око, – сказал Спайк.

– Чьё око? – нервно поинтересовался Бенни.

Спайк объявил, по-прежнему глядя на лампу, будто она сама нарывалась на неприятности:

– Начнём сегодня ночью. Сначала мы нанесём визит мистеру Хэнсону Дюроку.

– Хэнди? Хэнди Дюрок? Моему бывшему начальнику из «Сёрфсайд»?

Спайк повернул на Бенни свои выцветшие голубые глаза, и Бенни почувствовал себя невинным креслом, которое вот-вот сломают.

– Мы докопаемся до сути, Бенджамин.

– До сути чего? Слушай, я не хочу ни до какой сути докапываться. Я уже достиг дна и начал от него отскакивать. Я не хочу снова на дно.

– За то, что мистер Хэнсон Дюрок сделал с тобой, мы заставим его пожалеть, что он вообще родился.

– Нет, нет, нет. У нас было соглашение по принципу «по желанию». Каждый из нас имел право прекратить его. – Минуту назад Бенни и представить не мог, что станет защищать Хэнди Дюрока. И даже сейчас он не мог представить себя заставляющим Хэнди пожалеть, что он родился. – Это не то, чем я занимаюсь. И как это вообще должно выглядеть? Это должно быть что-то по-настоящему мерзкое. Я не причиняю людям вреда. Я стараюсь быть хорошим. Для меня важно быть хорошим.

Спайк сказал Харпер:

– Он всегда так бормочет?

– Я знаю его не так давно – всего со вчерашнего завтрака. По-моему, у него есть склонность бормотать, но он позволяет себе это только когда у него сильный стресс. Слушай, здоровяк: если ты собрался уйти с Бенни к этому Дюроку – или к кому-нибудь ещё, – я иду с вами. Я не спущу с тебя глаз, пока ты не снимешь заклятие с Боба.

Бенни смотрел на неё с изумлением: он растерялся от того, как она приспосабливалась к этой безумной ситуации, словно гиганты по имени Спайк регулярно входят в её жизнь и рассуждают о том, что заставят людей пожалеть, что те родились.

– Я тебя прекрасно понимаю, – сказал Спайк. – У тебя есть обязательство перед мистером Джерико, как у меня есть обязательство перед Бенджамином. Это весьма похвально.

– У тебя нет передо мной никаких обязательств, – запротестовал Бенни.

– Это не тебе решать.

– О, правда? И кто же тогда решает?

– Тебе не позволено знать.

– На кого ты работаешь?

– Я свободный агент. Сейчас я работаю на тебя.

– На меня? Но я не плачу тебе за то, чтобы ты заставлял людей жалеть, что они родились.

– Следовало сказать иначе: я буду действовать в твоих интересах. Бесплатно. Деньги мне не нужны. – Щурясь, с выражением отвращения, Спайк оглядел гостиную. Хотя в этом слове не было шипящего, у него получилось прошипеть его. – Белое, белое, белое.

Бенни не разозлился; правда не разозлился. Злость ничего не решает. Но он и не автомат: на него наваливались другие эмоции – множество других эмоций, таких как недоумение, раздражение и тревога. Сейчас он был тревожен, раздражён и озадачен одновременно, и держать в себе столько сильных чувств сразу было изматывающе. Ему хотелось лечь, но нужно было оставаться на ногах, готовым бежать.

– Что с тобой не так? С тобой что-то очень не так. Я не буду участвовать в убийстве. Это сумасшествие. Это безумие.

– Нам не придётся убивать мистера Дюрока, чтобы выжать из него информацию, – заверил Бенни Спайк. – Его вынудили сделать то, что он сделал. Настоящие злодеи – другие. При должной мотивации мистер Дюрок скажет нам, кто хотя бы один из них. Я помогал многим, таким как ты, Бенджамин. Я умею это делать. Это моя миссия в жизни. Другой у меня нет.

– «При должной мотивации»? Это как понимать?

Вместо ответа Спайк сказал:

– Однако ты должен понимать: возможно, до конца ночи мы выйдем на того, кому так же приятно будет прострелить тебе голову, как приятно ему было подтолкнуть уничтожение твоей карьеры. Тогда нам, возможно, придётся устранить его. В таком случае это будет самооборона, не убийство, – всего лишь оправданное лишение жизни.

– «Всего лишь оправданное лишение жизни», – повторил Бенни. – Ну так вот, тебя, возможно, удивит, но я ни разу в жизни не занимался оправданным лишением жизни, и я не стану участвовать в этом ни сегодня, ни завтра, ни вообще никогда.

Харпер похлопала его по плечу так, как похлопала бы по голове в целом хорошую собаку, которую временно взбудоражил приход почтальона.

– Ну, Бенни, никогда не знаешь, какие трудные выборы может подкинуть тебе жизнь.

Бенни уставился на неё в изумлении.

Она похлопала его ещё.

– Ты очень милый, и это хорошо. Девушке нравится, когда парень милый. Но ты ещё и очень наивный, и это уже не так хорошо.

– Уважай маленькую леди, – посоветовал Спайк. – Она стоящая.

– Ты уволен, – сказал Бенни.

Спайк улыбнулся и покачал головой.

– Ты не можешь меня уволить. Я не работаю на тебя. Я работаю в твоих интересах. – Пощадив люцитовую лампу, гигант двинулся через комнату к Бенни; его улыбка казалась улыбкой терпеливой и искренней, хоть и хрупкой, привязанности. – Доверься мне, Бенджамин, и я всегда буду по-доброму относиться к тебе, даже когда твоё поведение досадное.

– «Досадное»?

– Это значит: «раздражающее, досаждающее, провоцирующее».

– Я знаю, что это значит, – сказал Бенни, видя, как нарушитель будто увеличивается с каждым шагом.

Клюшка для гольфа висела у него сбоку. Не осознавая, что делает, он поднял её – не над головой, лишь до груди. Когда Спайк навис над ним, Бенни решил, что девятки-айрон для этого недостаточно, что даже топора было бы недостаточно, и что, в сущности, недостаточен он.

– Она тебе не понадобится с мистером Хэнсоном Дюроком, – сказал Спайк.

Он взял клюшку у Бенни, завязал стальной стержень узлом, будто тот сделан из теста для кренделя, и уронил девятку-айрон на пол.

– Круто, – сказала Харпер.

Бенни прикинул: если он обхватит ладонями шею Спайка, пальцы не сомкнутся. Даже близко. Вместо того чтобы пытаться подтвердить справедливость этого наблюдения, он вспомнил то, что гигант сказал раньше.

– «При должной мотивации». Как ты собираешься должным образом мотивировать Хэнди Дюрока, чтобы он сказал нам, кто вынудил его вышвырнуть меня из «Сёрфсайд»?

– Скорее всего, сработает запугивание, – сказал Спайк.

У него изо рта пахло сладкими булочками с корицей, греющимися в духовке.

– А если запугивание не сработает? – спросил Бенни.

– У меня есть другие приёмы.

– Я хочу знать, какие.

Спайк вздохнул.

– Ну, один из них я называю «шок и трепет».

– Мне не нравится, как это звучит.

– А мне вроде как нравится, – сказала Харпер.

– Шок и трепет не подразумевает насилия, – сказал Спайк.

– Тогда что подразумевает?

– Покажи, – сказала Харпер. – Покажи, что это подразумевает.

Бенни ценил, какая Харпер симпатичная, но сейчас она показалась ему слишком уж симпатичной – из той симпатичности, что легко съезжает в сторону Холли Голайтли и приглашает хаос. Она поставила свой баллончик крахмала на кофейный столик.

– Вот что я мог бы сделать с мистером Хэнсоном Дюроком, – сказал Спайк. – Я мог бы подойти к нему вплотную, как сейчас к тебе, Бенджамин. Я мог бы сказать примерно так.

Его лицо свело узлом от злости и презрения. Голос стал угрожающим.

– Скажи мне, что ты знаешь, Хэнди, – или я не дам тебе ни минуты покоя. Я сяду тебе на шею, как демон. Я с тебя глаз не спущу.

Договорив, он зажал правый глаз большим и указательным пальцами и выдернул его из глазницы. За глазным яблоком тянулись зрительный нерв, мышцы и блестящие кровеносные сосуды – невозможные два фута длиной – и он прижал глаз к правому глазу Бенни.

Застигнутый врасплох, Бенни обнаружил, что не может дышать, хотя сердце у него грохотало так быстро и так громко, как копыта лошади, несущейся по булыжной мостовой. Мгновение он не мог и пошевелиться, но потом попятился, наткнулся на диван, у него подломились ноги, и он рухнул на жёсткую белую мохеровую обивку.

Спайк наклонился над ним и, не ослабляя нажима, снова вдавил выдвинутый глаз ему в глаз.

– Я вижу глубоко у тебя в мозгу, ты, кусок дерьма, – прорычал Спайк, – и если я увижу, что ты врёшь, Хэнди, ты покойник.

Бенни спасло от позора крика то, что он не мог управлять работой лёгких, горла, гортани и рта. Когда Спайк отпустил глаз, и тот втянулся в глазницу, словно рулетка, скользящая обратно в свой корпус, единственным звуком, который смог вырваться из Бенни, было тонкое иииииииии – такой звук издаёт воздух, вырываясь через пережатое горлышко шарика.

Отступив от дивана и улыбаясь, Спайк сказал:

– Ну что, как тебе?

Харпер стояла и кивала, как кукла с болтающейся головой; хвостик у неё мотался за спиной. Потом она всё-таки нашла голос.

– Шок и трепет. Ты не преувеличивал. Это точно было «шок и трепет».

– Спасибо, – сказал гигант. – Это не лучшее, на что я способен, но ты видишь, насколько это может быть эффективно.

Бенни, покачиваясь, поднялся с дивана. Он попытался выразить своё недоумение и тревогу. Их озадаченные лица заставили его понять, что звуки, которые он издаёт, не являются словами.

Харпер, будто читая мысли, сказала за него:

– Слушай, здоровяк, ты меня до чёртиков перепугал.

Бенни это не показалось правдой. Харпер не рухнула на диван и не издала звук «воздух через пережатое горлышко шарика». Она выглядела так, будто у неё осталось ровно столько же «чёртиков», сколько было до трюка с глазом.

Она продолжила:

– Кто ты такой, Спайк? Что ты, чёрт возьми, такое?

– Крэггл, – сказал он.

– По буквам.

Он произнёс по буквам, и она сказала:

– Спайк Крэггл.

Он поправил её:

– Спайк-крэггл. Это не фамилия. Это как сказать: «Бенджамин-человек». – Он перевёл взгляд на Бенни и выдал жуткую улыбку. – Я твой крэггл, твой телохранитель, спасатель, паладин, защитник. Многие твои друзья будут друзьями только в хорошую погоду, Бенджамин, но я буду рядом в ненастье, в ещё худшее ненастье, в любую погоду.

(Изначально книга называлась «Спайк-крэггл». В отделе маркетинга никто от этого не пришёл в восторг. Мне приятно сообщить, что Спайк не пытался запугать меня, чтобы я всё равно назвал её «Спайк-крэггл». Он не из тех сущностей).

Ну а дальше…