Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

То, как Спайк складывает сковороду, напоминает Бенни о Менгисту Гидаде

Девятнадцать часов спустя после того, как они выбрались на крышу лаборатории миссис Бэйнберри-Смит, мальчики собрались в комнате общежития Юргена и Бенни, при том приглушённом свете лампы, который им нравился. Они пили кока-колу, сдобренную аспирином, хотя и не до конца верили слуху – который остальные мальчишки Академии Брайарбуш считали догмой, не терпящей сомнений, – будто эта смесь даёт алкогольный эффект.

Формально они встретились в этот час общения перед отбоем, чтобы сыграть в разновидность пинокля без партнёра, но никто так и не достал нужные карты. Почти час они обмякали в креслах и обсуждали темы, малоинтересные по сравнению с тем, что было у них на уме и к чему они не хотели подступаться. Версия: школьный диетолог по указанию директора, доктора Лайонела Бэйнберри-Смита, ежедневно подмешивает в еду для учеников селитру или какое-то другое вещество, чтобы подавлять либидо. Хотя среди учащихся это убеждение было широко распространено, последствия некоторых особенно событийных снов, казалось, его опровергали – как и популярность полуэротических журнальчиков для мальчиков, которые один из рабочих по благоустройству, Вигор Мэтр, покупал во время вылазок в цивилизацию и перепродавал ученикам по цене в шесть раз выше указанной на обложке. С другой стороны, учитывая доказанную двуличность администрации академии, ни Юрген, ни Менгисту, ни Бенни не могли отбросить мысль, что накопительный эффект брайарбушской еды в подростковом возрасте обернётся к выпускному дню вечной импотенцией. Лучшее, что они могли сделать, чтобы справиться с этим страхом, – открыть ещё одну колу, бросить в неё ещё одну таблетку аспирина и надеяться на опьянение. Версия: директор и мастера Дома Фелтхаммер и Дома Кентвисл тайно являются (а) сатанистами, (б) инопланетянами, (в) потомками Гитлера, (г) разумными грибами. Единогласный вывод: без всяких сомнений, они – сатанисты-разумные грибы, поклоняющиеся Гитлеру, но при этом недостаточно разумные, чтобы быть инопланетянами, способными изобрести сверхсветовые межзвёздные перелёты.

Пока шли эти разговоры, Менгисту был занят однодолларовыми купюрами: он складывал их в миниатюрные оригами-чудеса. Этому искусству его научил отец, Соломон, который теперь снабжал его тремястами хрустящими купюрами каждый месяц. Соломон требовал, чтобы сын делал такие вещи и дарил их товарищам-ученикам, учителям и сотрудникам академии как выражение благодарности или дружбы. Соломон говорил, что такая внимательность расположит к Менгисту преподавателей, которые со временем смогут помочь ему поступить в один из самых престижных университетов, а ещё поможет завести друзей среди других мальчиков, которые однажды станут почётной элитой, управляющей миром. Хотя Менгисту каким-то образом собирался избежать университета и стать шеф-поваром, хотя считал остальных здешних мальчишек – за исключением Юргена Спира и теперь Бенни – самовлюблёнными болванами, которые обрушат цивилизацию себе на головы, он делал то, что велел отец, потому что был послушным сыном. Он мастерил оригами ещё и потому, что подозревал: Соломон требует этого и по другой причине – чтобы заполнить часть свободного времени, в которое Менгисту иначе мог бы соблазниться жизнью такого сексуального экстаза, что родители лишились бы внуков. И вот Менгисту создавал из долларовых купюр птиц, кроликов, бабочек, лодки, сверчков, кур, слонов, обезьян, розы, звёзды и даже оригами-изображение популярной русской закуски, которую называют zakuska. Академия Брайарбуш стала бы хранилищем крупнейшей в мире коллекции оригами, если бы ученики не сговаривались расправлять творения Менгисту и использовать купюры, исчерченные сгибами, чтобы покупать у Вигора Мэтра непристойные журналы.

Во время всех этих разговоров о селитре и разумных грибах, под аккомпанемент глотков заряженной кока-колы, Юрген время от времени вставал с кресла, подходил к окну и отодвигал штору. Он разглядывал футбольное поле и лес за ним, пока с западного неба стекал дневной свет, но Бенни и Менгисту знали: Юрген высматривает как раз то, о чём никто из них не мог заставить себя заговорить.

Наконец Менгисту отбросил недоделанного дикого кабана и сказал:

– Прескотт Гэлсбери. Чудовище, в которое он превратился. Что нам делать с Гэлсбери?

– Это затруднение, – сказал Юрген, отворачиваясь от окна.

– Это хуже, чем затруднение, – заявил Менгисту. – Это дилемма, где для нас существуют только неблагоприятные варианты.

Выпрямившись в кресле, Бенни сказал:

– Это дилемма, обёрнутая в тупик.

– Даже это, – сказал Менгисту, – недостаточно точно описывает то, с чем мы столкнулись. Но приятно иметь друзей, достаточно умных, чтобы проводить такие различия.

Они улыбнулись друг другу – три ботана, которым повезло наткнуться на настоящую дружбу, – но улыбки быстро исчезли.

– Гэлсбери – угроза, – сказал Менгисту, – но он же и страдающая жертва. Перед нами моральный вопрос.

Расхаживая по комнате, Юрген сказал:

– Он умолял нас накормить его. Но как, чёрт возьми, мы можем это сделать?

Большие глаза Менгисту стали ещё больше.

– Мы и не собираемся его кормить, Юрген. Не наша работа – содержать для монстров бесплатную столовую.

– А я думаю, – сказал Бенни, – я думаю, что есть он хотел нас.

– Я тоже так считаю, – сказал Менгисту. – Как только Гэлсбери это сказал, он облизнулся своим мерзким языком.

Юрген вернулся к креслу и сел на самый край.

– Можно сочувствовать бедному сукиному сыну, но надо помнить: Гэлсбери был мерзавцем ещё тогда, когда был больше похож на человека. Сейчас он может быть смертельной угрозой. Пусть взрослые этим занимаются.

– Какие взрослые? – спросил Бенни.

Этот колючий вопрос повлёк за собой неловкую тишину: друзья пытались найти ответ, который не показался бы им самим мгновенно смешным.

Наконец Юрген сказал:

– Пожалуй, мы уже давно знаем, что в Брайарбуше нельзя доверять ни одному взрослому.

Бенни вздохнул.

– Родители отправили нас в психушку, а не в академию.

– В притон разврата, – сказал Юрген, – только такого разврата, в котором нет ни капли веселья. А если позвонить шерифу округа?

Менгисту покачал головой.

– Не вариант. Да, мы трое мальчишек, которые через тяжёлый опыт обрели трезвое понимание тревожной природы человечества и поломанного состояния мира. Однако…

Бенни перебил:

– Никогда не думал, что это можно так сформулировать. Это правда, и нет ничего плохого в том, чтобы быть мудрее своих лет, но всё же это немного печально.

– Это очень печально, – сказал Юрген.

– Прекратить и не начинать прямо сейчас. Мы не будем устраивать жалостливые посиделки, – сказал Менгисту и продолжил прежнюю мысль. – Однако при всём нашем опыте мы всё равно мальчишки, дети. Если дети заявят, что видели бледного, лысого человека-жука с серыми губами и жёлтыми зубами, диспетчер 911 ни за что не пришлёт группу SWAT.

Признание этой истины породило ещё одну тишину, которую нарушил только Бенни:

– Нам нужна фотография Гэлсбери. Если раздобудем камеру, снова пойдём на крышу лаборатории и выманим Гэлсбери к световому люку.

Юрген откинулся в кресле.

– Они решат, что снимок сделан в фотошопе.

Паузы становились всё чаще и всё длиннее.

Юрген достал из холодильника ещё три банки колы.

– Больше никакого аспирина, – сказал Менгисту. – Кровь будет такая жидкая, что я умру от пореза бумагой.

Одна возможность пришла Бенни в голову некоторое время назад, но он не хотел задерживаться на ней. Нежелательные картины всё равно теснились у него в голове, и он сказал:

– Как думаете, Гэлсбери мог съесть миссис Бэйнберри-Смит?

Юрген зажал уши ладонями, словно пытался задним числом заблокировать эту жуткую мысль.

– Он устроился в лабораторию, чтобы получить шанс вдуть ей, а не сожрать.

– Его потребности могли измениться вместе с физиологией.

– Ну, она наверняка вкуснее, чем её печенье.

– Печенье у неё было нормальное, – сказал Бенни, – даже если и пахло грибами.

Как обычно, Менгисту привнёс в разговор логику.

– Если бы жена директора была съедена монстром собственного производства, это вызвало бы немалый переполох даже в Академии Брайарбуш. А переполоха не было. Не было даже преподавательского собрания, чтобы обсудить, кто будет вести курс миссис Бэйнберри-Смит по истории Италии пятнадцатого века. Преподавательские собрания всегда становятся бешено шумными. Мы бы услышали этот гвалт.

Юрген осел в кресле ещё глубже.

– Есть ещё одна штука, от которой ты наделаешь в штаны, если слишком долго о ней думать. В книгах и фильмах, когда есть лаборатория, полная монстров, или отель, полный убийственных призраков, или что угодно такое, всё всегда заканчивается огнём. Должно закончиться огнём – всё и все сгорают, чтобы угроза исчезла.

– Иногда место накрывают ядерным ударом, – сказал Бенни.

– Я бы предпочёл, чтобы меня накрыло ядерным ударом, чтобы я испарился в одно мгновение, – сказал Юрген, – чем медленно сгореть заживо.

– Нас не накроют ядерным ударом и не сожгут, – сказал Менгисту так, будто мог складывать судьбу под себя так же легко, как долларовые купюры. – По крайней мере, не в ближайшие день-два. Или даже три. Между тем моральный вопрос страданий Гэлсбери по-прежнему стоит перед нами. Мы должны думать об этом всю ночь и к завтрашнему дню прийти к плану действий.

Хотя Менгисту Гидада и был мудр не по годам, будущего он видеть не умел. Жестокое разрешение проблемы Прескотта Гэлсбери произошло позже той же ночью, уже после отбоя.

(Должен сказать вам: Спайк отмечает, что последние строки этой главы – пример сюжетного приёма под названием «предвосхищение», полезного для того, чтобы задать настроение и создать атмосферу тревожного ожидания. Спайк предлагает: если вы состоите в читательском клубе, имеет смысл обсудить это и сопоставить эти строки с репликами трёх ведьм в первом акте «Макбета»).

Снова в пути

После того как Хэнди Дюрок, выражаясь образно, вывалил всю подноготную, его оставили на кухне в заколдованном состоянии – в объятиях Джилл Свифт, а она – в его объятиях, в классической позе для медленного танца. Единственным, что не вязалось с романтической сценой, были застывшие на их лицах выражения: на его – маска ужаса, на её – мучение ярости.

Спайк оглядел эту парочку и затем поправил правую руку Дюрока, переместив её с поясницы Джилл на её задницу – туда, где она и была, когда они раньше важничали и скользили по кухне.

– Как только они снова станут подвижными, выражения лиц изменятся. Его страх будет забыт, как и её ярость, и они снова попадут в такт этой невыносимой музыке, продолжая своё гротескное вертикальное соблазнение так, словно мы их и не прерывали. – Его передёрнуло.– В такие минуты, наблюдая экземпляры вроде этих, я особенно благодарен за то, что у крэггглов нет репродуктивных органов.

Ещё несколько минут назад Бенни и представить не мог, что настанет день, когда Джилл перестанет казаться ему идеальной упаковкой сплошной чудесности – такой, о которой тоскуют даже после того, как она так решительно тебя отвергла. Теперь один её вид заставлял его содрогаться, вызывал желание рассмеяться и – как ни странно – чуть-чуть поплакать о ней, причём всё одновременно.

Бенни и Харпер последовали за Спайком через дом и вышли наружу через сломанную парадную дверь. Когда они пересекали двор под яркой, хмурящейся луной, Хэнди и Джилл уже вернулись к танцу.

Приехав из Бока-Ратона, Флорида, в ящике, Спайк испытывал почти детский восторг от того, что ведёт Explorer.

– Нет ничего такого бодрящего, такого освобождающего, как вести по открытой дороге автомобиль на бензине. Через годы, когда все машины станут электрическими, когда десятки миллионов акров земной поверхности будут изуродованы карьерной добычей – ради колоссальных объёмов лития, кобальта, никеля и меди, необходимых для электромобилей, – когда тысячи новых свалок окажутся забиты батареями, которые нельзя переработать, и эти батареи начнут сочиться кошмарными токсинами в грунтовые воды, когда тысячи квадратных миль ветряков истребят сотни видов птиц с катастрофическими экологическими последствиями, я всё равно – всегда, всегда – буду помнить эту особенную, захватывающую ночь: как я вожу вас двоих туда-сюда в упрямой погоне за справедливостью, дружки по судьбе.

С заднего сиденья Харпер сказала:

– Меня странно проняло – и я действительно имею в виду странно.

К тому времени, как дружки по судьбе двинулись на юг и вглубь материка – из приокеанского Ньюпорт-Бич, собственно, к присоединённому району Ньюпорт-Кост, – Джилл и Хэнди, возможно, успели приостановить трение телами ровно настолько, чтобы выпить шампанского, а значит, наверняка заметили бы загадочную белку-оригами, которая когда-то была чугунной сковородой.

Как это любопытно, подумал Бенни: с одного дня на другой Джилл Свифт может превратиться из солнышка его жизни во всё более тусклую фигуру – едва ярче маломощной лампочки в ночнике для ванной из прессованного пластика, скажем, в виде миниатюрного старинного фонаря или сортирчика с полумесяцем, вырезанным в дверце. Не менее любопытно и то, что Харпер Харпер за тот же отрезок времени эволюционировала из милой, бойкой официантки в интересную женщину – всё ещё милую и бойкую, но при этом с острым умом, здравым суждением, храбростью первоклассного будущего частного детектива, с таинственными глубинами; с ней было ужасно весело говорить и на неё было приятно смотреть. Бенни не знал, означает ли стремительный подъём Харпер в его чувствах, что в свои двадцать три он наконец обретает более точное и зрелое понимание характера, личности и красоты, – или же он настолько поверхностен, что способен выбросить одну любовь, как использованный Kleenex, и тут же выдернуть новую из коробки. Ему хотелось думать, что в этой нескончаемой кризисной ситуации стресс событий лепит из него человека получше, но он знал: человеческое сердце лукаво превыше всего – эту истину он впервые прочёл на бумажке из печенья с предсказанием в двенадцать лет и сразу понял, что это и есть квинтэссенция мудрости. Ну что ж: будет ли у него будущее с Харпер Харпер, покажет только время – и, больше всего на свете, это будущее зависело от того, окажется ли он к концу этой ночи мёртв.

Пока Харпер занимала видное место на сцене в голове Бенни, другие важные вопросы толкались рядом с ней, требуя внимания, – в том числе выражение «дружки по судьбе», которое тревожило его с тех пор, как Спайк впервые его произнёс. Теперь, когда они направлялись к дому адвоката, имя которого им выдал Хэнди Дюрок, Бенни сказал:

– Спайк, а что будет, если я верну свою карьеру?

– Не «если». Никогда «если», – отчитал его великан. – Когда вернёшь. Крэггл-мышление не допускает возможности провала.

– Даже если объявится богадрил?

– Тогда всё может стать… грязным. Ужасно, ужасно грязным. Но ты всё равно вернёшь свою карьеру – или получишь что-то лучше.

С заднего сиденья Харпер спросила – как уже спрашивала раньше, по дороге к дому Хэнди Дюрока:

– А что такое богадрил?

– Долго обсуждать этих тварей – значит приманить одну из них к нам. Мы не хотим приманивать одну из них к нам. Обсуждение закрыто.

– Ладно, – сказал Бенни, – но что происходит потом, когда я верну карьеру или что-то лучше?

– Не думай, что дальше будет «жили они долго и счастливо», сплошное вино и розы до конца дней.

– В этой фантазии меня разубедили давным-давно.

– Ты будешь счастлив какое-то время, очень счастлив, а потом на тебя обрушатся злонамеренные силы.

– Опять они.

– А вот что нового: эти люди, выступающие против тебя, – не обычные злонамеренные силы. Они организованы. Они остаются анонимными, но при этом выпускают информационный бюллетень, который могут читать только те, у кого имплантирован идентификационный чип; проводят банкет с вручением наград; и дважды в год встречаются лично, в условиях строжайшей секретности. Весной – в Антверпене, осенью – в Аспене. У них много целей, не только ты. У них достаточно ресурсов, чтобы мучить тысячи таких, как ты. Время от времени нам придётся принимать контрмеры и снова приводить твою жизнь в порядок.

Бенни не сомневался в Спайке и не пал духом от того, что узнал: несчастья, преследовавшие его всю жизнь, больше не были делом рук случайных тёмных сил – их проектировали и осуществляли заговорщики, могущественные люди. Хотя он был убеждённым оптимистом, чего-то подобного он, так или иначе, ожидал – рано или поздно.

– Значит, когда всё это закончится… ты не уйдёшь?

– Я никогда тебя не оставлю, – сказал великан. – Не переживай об этом, друг мой. Крэггл-мышление придаёт огромную ценность долгу.

– Сколько ты был с моим двоюродным дедом, Талмиджем Клеркенуэллом?

– Семьдесят лет – с его девятнадцатого дня рождения.

– Но ты ведь ушёл от него.

– Пришло его время уходить из этого мира. Я уже ничем не мог ему помочь.

Из правого глаза крэггла выкатилась одна-единственная слеза, скатилась по щеке к уголку рта. Он слизнул её и несколько раз причмокнул губами.

– Твой дядя был чудесным человеком. Таким хорошим. Как и у тебя, доброта была его проклятием. Он стал особой мишенью. Они хотели сточить его, сломать, довести до такой депрессии, чтобы он покончил с собой. Но у Талмиджа был я, как и у тебя… как и у тебя, другой особой мишени, теперь есть я на твоей стороне.

Голос у него сделался более хриплым, зацепился за эмоцию, и потом он сказал:

– Дружки по судьбе. Ты без меня не выживешь, но тебе и не придётся пытаться. Тебе больше не нужно идти в одиночку сквозь тьму и бури этого мира. Я никогда тебя не подведу.

– Это… мило, – сказал Бенни.

– Когда ты узнаешь меня получше, – сказал Спайк, – ты обнаружишь, что я бываю милым. Да, конечно, я большой и на вид немного страшный, и если надо, я могу напугать до усрачки кого угодно, но настоящий я, в душе, – я маффин.

С заднего сиденья Харпер сказала:

– Я тут разваливаюсь на куски от умиления.

Бенни решил, что не станет раскисать, пока не поймёт, что именно подразумевает «дружба по судьбе».

– Тогда какие мне нужны будут… договорённости? Ну, ты понимаешь. Насчёт того ящика, в котором ты приехал, и вообще…

– Ну, я мог бы оставаться в своём тайм-аут-тубусе…

– В своём чём?

– В тайм-аут-тубусе. В моём ящике. Я мог бы жить там, в уголке гаража, и это не доставляло бы никакого труда, а выходить – когда в твоей жизни всё летит к чертям и ты во мне нуждаешься. Меня это полностью устраивает. Я не против…

– Говори.

– Я не хочу быть навязчивым. Скажи, если я навязчивый.

– Скажу. Обязательно скажу.

– Ну… было бы неплохо иметь свою комнату в твоём доме. Она не обязана быть большой. Скромное пространство. Просто кровать, чтобы лежать. Стул, чтобы сидеть. Подставка для ног была бы очень кстати. Я бы хотел душ. Душ меня расслабляет. Но туалет мне не нужен.

– Прости?..

Спайк похлопал его по плечу.

– Не волнуйся. Если ты издал нечто неделикатное, я не услышал.

– Я не об этом. Я… почему тебе не нужен туалет?

– Внутренняя сантехника у крэггла устроена иначе, чем у тебя. Я никогда не опорожняю кишечник или мочевой пузырь. У меня нет ни того, ни другого.

– Но ты жрёшь как лошадь.

– А я на сто процентов метаболизирую каждую молекулу – без отходов. Я также не потею, не выделяю слизь, не рыгаю и не осыпаю среду клетками кожи. Не хочу хвастаться, но я – аккуратная особь.

Харпер спросила:

– Можно я скажу?

Когда загорелся зелёный, Спайк повернул Explorer на Ньюпорт-Кост-драйв.

– Конечно, малышка. Что ты хочешь сказать?

– Я помогала Бенни убирать кухню. Мне неприятно так выражаться, но… ты всегда ешь как свинья?

Разгоняясь вверх по длинному подъёму, Спайк звучал так, будто воспоминание о том бардаке искренне его сокрушало.

– Мне стыдно. По-настоящему, до глубины души унижен. Обещаю: больше никогда.

Бенни задумался:

– А почему это случилось в первый раз?

– Ну, понимаешь… я пять дней ехал в ящике. Я был голодный, изголодавшийся. И когда я заперт вот так, без возможности размять ноги и почувствовать солнце на лице, я немного съезжаю с катушек.

– Кто бы не съехал? – сказала Харпер.

– Спасибо, что понимаешь. И всё было куда хуже потому, что Талмидж отправил меня, зная, что умрёт через несколько дней. Я хотел быть рядом с ним, когда он уйдёт, но он настоял, чтобы меня отправили к тебе, пока он ещё достаточно здоров, чтобы всё устроить. А потом… хотя я был совершенно уверен, что ты мне понравишься, Бенни, – никогда не знаешь наверняка. За века я служил некоторым людям, которые мне не слишком-то нравились. Они были хорошие. Некоторые – даже добрее тебя. Но они не были мудры. Доброта и мудрость – разные вещи. Служить человеку, который добр, но при этом дурак, – мучительно: он не узнает злонамеренного человека, даже если этот злонамеренный человек будет грабить старушку под дулом пистолета на ступенях церкви. Всё это не оправдывает того, что я чуть-чуть поехал крышей и оставил такой свинарник, но, возможно, ты учтёшь, что были смягчающие обстоятельства.

Когда Спайк свернул налево на Пеликан-Хилл-драйв Норт, Бенни сказал:

– После всего, что ты для меня сделал… или пытаешься сделать… держать тебя в ящике в гараже было бы неблагодарностью. В моём доме четыре спальни, у каждой – своя ванная. Одна будет твоей.

– Спасибо, спасибо, спасибо, Бенни. Я никогда этого не забуду. Крэггглы не способны забывать ничего, но даже если бы я не был крэгглом, я бы всё равно не забыл твою доброту в этом вопросе. Мы можем снять туалет в моей ванной.

– Зачем нам это делать?

Спайк выглядел озадаченным.

– Ты же понял, что мне никогда не нужно… ну, в туалет?

– Понял. И всё равно мы оставим унитаз – на случай, если я когда-нибудь буду продавать дом.

Спайк с энтузиазмом ударил огромной ладонью по рулю.

– Оставить для перепродажи! Вот это мудро! Так мудро!

– Мне придётся начать вести записи, – сказала Харпер. – Я не крэггл и не хочу забыть ничего из этого.

– Когда мы закончим с этим злым адвокатом, – сказал Спайк, – может, обсудим ещё парочку вопросов.

– Каких? – спросил Бенни.

– Например, регулярный мальчишеский вечер.

– Вообще-то я это предвидел.

– Кино время от времени. Боулинг. Или дневной гольф.

– Только если это честное соревнование. Я не хочу думать, что ты поддаёшься, чтобы я выигрывал. Если я буду проигрывать каждый раз – ничего страшного, лишь бы я знал: если и когда я всё-таки выиграю, это будет только моя заслуга.

– Договорились, мой главный человек. Просто чтобы иногда мы делали вместе что-нибудь весёлое. Но, слушай, не бойся, что я буду всё время крутиться рядом, захватывая твой социальный календарь. Это твоя жизнь, а я – как старый друг: вы вместе учились в колледже или вместе воевали, или, может, вы оба любили одну и ту же девушку, она бросила обоих, и вы сплотились. Такой расклад тебе подходит?

– Да.

Спайк вывел Explorer на длинную двухполосную подъездную дорогу, обсаженную пальмами; она вела к охранной будке за воротами, а дальше начиналось закрытое сообщество дорогих поместий.

– У нас проблема, – сказал Бенни. – Единственный способ туда попасть – если наши имена оставлены на КПП.

Спайк состроил физиономию Невероятного Халка – только не зелёную.

– Если какой-нибудь охранник попробует меня остановить, я ему башку оторву и засуну ему в задницу.

– Э-э… – сказал Бенни.

Хлопнув спутника по колену, Спайк сказал:

– Расслабься, дружище. Это шутка. Вылетел из колледжа, пережил войну, бросила любовь всей жизни – нам нужно сохранять чувство юмора.