Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Бенни сумел рассмотреть и четвёртого – Маршалла Чо, чёрные как смоль глаза которого выцвели до пепельно-серых.

Несколько минут спустя в комнате Менгисту все трое сидели, развалившись в креслах, и каждый был наполовину в мягком свете лампы, наполовину в тени – в точности как и в комнате Юргена с Бенни; такая атмосфера отвечала подростковому ощущению, будто мир – это сумеречное царство, которое в один день дрейфует к бледной надежде, а на следующий – к тьме и уничтожению. Ни у Бенни не было конфет – ни для утешения, ни в качестве оружия; ни у Юргена под рукой не было украденного ножа для стейка; ни у Менгисту – баллончика с мощным инсектицидом. Они пришли к тревожному выводу, что любое оружие, доступное им, не соответствует той угрозе, с которой они столкнулись.

– Что бы там ни происходило, – сказал Юрген, – к чему бы она ни вела, всё это ускоряется.

– Несомненно, – сказал Менгисту.

Бенни сказал:

– В Брайарбуше все – преподаватели, персонал, ученики, все, кроме нас, – как будто под чарами, загипнотизированы принимать всё, что она делает, всё, что происходит, как просто новую норму, как нечто, о чём не стоит тревожиться, на что и смотреть-то нечего.

– Совершенно очевидно, – сказал Менгисту.

– Я могу лишь предположить, – сказал Юрген, – что если она с полной уверенностью знает, что все они удерживаются в каком-то мороке невежества и иллюзии, при помощи какой-то инопланетной технологии, – значит, она знает и то, что мы трое ослеплены не так, как остальные.

– Бесспорно, – сказал Менгисту.

Бенни сказал:

– В какой-то момент, когда она решит, что время пришло, она придёт за нами, и мы либо станем такими же, как все остальные, либо кончим, как её муж, – не обязательно похороненными рядом с Лестером и Бертой Смит где-то в Канзасе, но уж похороненными точно.

– Безусловно, – сказал Менгисту.

– Нам конец? – спросил Юрген.

– Нам конец, – подтвердил Бенни.

Менгисту сказал:

– У нас есть одно потенциальное оружие – знание.

– Какое знание? – одновременно спросили Юрген и Бенни.

Менгисту сказал:

– Мы должны искать подсказки к тому, как именно она пользуется той силой, которой обладает, и как ей можно помешать. Мы должны искать это знание, и как можно быстрее. Не думаю, что будет мудро искать понимание в её лаборатории, где мы можем наткнуться ещё на одного Багбоя или ему подобных. Но когда она занята в лаборатории, может оказаться весьма плодотворным вломиться к ней в дом и перетряхнуть там всё к чёртовой матери.

Палаццо дель Конильо

Когда он переступил через открытую дверь и вошёл в Палаццо дель Конильо, Бенни почувствовал, будто не только физически съёжился, но и как человек стал менее значительным. Архитектура и внутреннее убранство, казалось, были рассчитаны на то, чтобы сделать его покорным. Это было не то смирение, которое рождается перед величием, чудом и тайной в великом соборе, где смирение, как правило, расширяет дух. Хотя дом поражал масштабом, Бенни чувствовал себя придавленным его тяжестью, даже смутно зажатым, словно в тесноте, и ему хотелось поскорее выбраться отсюда.

Диаметр вестибюля составлял футов сорок. Куполообразный потолок, покрытый сусальным золотом, вздымался более чем на тридцать футов над полом. Стены из полированного красного дерева. Известняковый пол с клетчатой каймой из малахита и чёрного гранита. В центре стоял шестифутовый ореховый стол, французский, возможно двухсотлетней давности, с инкрустацией из слоновой кости, перламутра и серебряной проволоки.

– Архитектор и дизайнер интерьеров были гениями, – заявил Спайк. – Они потратили баснословные суммы, чтобы создать впечатление величия, и при этом применили бесчисленные хитроумные приёмы, чтобы высмеять Х. Эллсворта Терона, доведя всё до чрезмерности – ровно настолько, чтобы возвышенные пропорции и детали стали безвкусными. Они наделили это фальшивое великолепие гнетущим качеством, не уступающим тому, что может навязать самое зловещее готическое здание. Должно быть, Эллсворта Терона они ненавидели всей душой.

– Значит, у белого, белого, белого всё-таки есть свои достоинства, – сказал Бенни.

– Никаких. Это просто другой вид кошмара.

В дальнем конце вестибюля две изогнутые лестницы с позолоченными бронзовыми перилами весом в несколько тонн вели разными путями к одной и той же галерее второго этажа. Харпер промчалась мимо Бенни, спеша наверх искать спальню, где ради её же безопасности держали очередную Арабеллу.

Справа от вестибюля открытые двери вели в огромную библиотеку с антресолью, персидскими коврами драгоценных тонов и несколькими парами массивных французских кресел, обитых тканью с узорами вроде fleur-de-lis. Хотя комната была такой же старой, как и весь дом, она выглядела так, будто её собрали совсем недавно и ещё не успели обжить.

Слева от вестибюля, за другой парой открытых дверей, находилось нечто вроде мужской гостиной с громадным камином из чёрного гранита. Рубиново-красные кожаные диваны и такие же кресла. Бильярдный стол. Бар с восемью табуретами. За стойкой бара – пёстрая фреска: люди в форме на конях доблестно мчатся по пейзажу, усеянному мёртвыми солдатами и прорезанному лентами пушечного дыма, – возможно, по мотивам «Атаки лёгкой бригады» Альфреда лорда Теннисона. Здесь мужчины могли бы собираться без дам на бренди после ужина, сигары и настолько затхлые разговоры, что без открытого окна рисковали бы задохнуться.

Бенни и Спайк пересекли вестибюль к ещё одной паре дверей, за которыми находилась гостиная больше профессионального теннисного корта, с несколькими зонами для сидения. Свет лился с двух огромных хрустальных люстр и исходил от ослепительного множества великолепных ламп Tiffany. По плану Бенни задержался в дверях, а Спайк шагнул через порог.

Даже со своего места он видел человека, сидевшего справа в кресле у приставного столика. В девяносто лет Ф. Аптон Терон не выглядел на свой возраст. Он выглядел гораздо старше. Возможно, его голова и не была крупной картофелиной, которая высохла до почти полного исчезновения влаги; однако складки сморщенной и ломкой кожи, свисавшие по его лицу, требовали более пристального осмотра, прежде чем картофельную гипотезу можно было бы опровергнуть. Какого бы цвета ни были когда-то его волосы, скорее всего, какое-то время они были белыми, прежде чем окончательно приобрести болезненно-жёлтый оттенок рваного шёлка с больного кукурузного стебля. Поскольку Бенни хотел быть великодушным, он предположил, что когда-то нос Терона был таким же прямым и точёным, как у любого, кто родился в истоках новоанглийского общества, а нынешнее его чудовищное состояние – либо свидетельство дегенеративного ринологического недуга, либо следствие десятилетий крайнего злоупотребления алкоголем. Распухший, бесформенный, странно смятый на кончике, темнее бледного лица вокруг, оплетённый выступающими красными капиллярами, этот нос вряд ли выглядел бы более тревожно, даже если бы его когда-то откусила игуана, проглотила, потом его извлекли бы из желудка рептилии и пришили обратно хирургом, так и не окончившим медицинскую школу. Несчастный вид Терона открыл в Бенни кран сострадания. Сочась жалостью к одному из тех, кто намеревался разрушить его жизнь, он чувствовал себя идиотом, но жалость всё равно сочилась, как протекающий кран.

– Джентльмены, я сижу здесь, наслаждаюсь рутбиром и с удовольствием предвкушаю ваш приход. – Голос Терона был столь же приятен, сколь отталкивающим было его лицо. – Прошу, присядьте со мной и давайте уладим это недоразумение. Входите, мистер Кэтспо, входите. Возможно, господа тоже хотят рутбира.

Бенни остался в дверях, оглядывая гостиную и притворяясь, будто ошеломлён великолепием этого места.

– Какая комната. Какой дом. Какая ночь, чтобы её запомнить.

Если бы он вошёл в комнату до того, как Харпер вернётся с гигантским белым кроликом, он, вероятно, умер бы скорее рано, чем поздно; умереть было бы несправедливо по отношению к его личному крэгглу, у которого тогда процент неудач приблизился бы не к семи, а к десяти.

Спайк стоял сбоку от кресла Терона и смотрел на него сверху вниз, как на мерзость, выползшую из канализационной решётки.

Глядя на гиганта снизу вверх, Терон изобразил улыбку – щель на сдувающемся пляжном мяче.

– И как вас зовут, сэр?

– Спайк.

– Мистер Спайк, могу я спросить, каково ваше положение по отношению к мистеру Кэтспо?

– Нет.

– Он мой дизайнер интерьеров, – сказал Бенни. – Я не умею сочетать цвета, поэтому у меня дома всё в основном сводится к белому, белому, белому. Не считая пятен от вина и еды, которые не оттираются. Я наконец вынужден признать, что таланта к декору у меня нет. И с женщинами я тоже ошибался. В наших отношениях Джилл была ножом для стейка, а я – десертной ложечкой, как и говорил Толстяк Боб. Боб. Как и говорил Боб.

Где Харпер Харпер?

Час кролика

На втором этаже Палаццо дель Конильо обнаружилось ошеломляющее количество комнат в трёх крыльях. Элегантно обставленные гостевые спальни, каждая со своей ванной. Макет железной дороги с, казалось, целой милей путей, вившихся через миниатюрные деревушки, горы и долины, уходивших в туннели и перебегавших по мостам. Игровой зал с двадцатью пинбольными автоматами.

Она рывком распахнула дверь в спальню-гостиную, где по телевизору шло игровое шоу. Женщина лет пятидесяти с небольшим, в халате и домашних туфлях, испуганно вскочила с кресла; лёд звякнул в стакане виски у неё в правой руке. Судя по тому, что эта комната была меньше и обставлена скромнее других, Харпер заключила, что попала в крыло прислуги.

– Ты кто? – спросила женщина.

– Твой худший кошмар, – сказала Харпер и в ту же секунду поняла, что прозвучало это нелепо.

– Милая, мой худший кошмар не разгуливает весь в жёлтом, в розовой бейсболке и с хвостиком.

– Не вздумай со мной шутить. Только попробуй. Я ищу Арабеллу. Я её забираю.

– Похитительница? О, это прелестно. Это восхитительно. Он заплатит миллион. Десять заплатит!

– Я не спрашиваю совета насчёт выкупа. – Харпер решила перейти на жёсткий нуарный тон. – Если не хочешь, чтобы тебе перерезали горло, скажи мне, где найти Арабеллу!

– Милая, ты же понимаешь, что Арабелла – крольчиха.

– Да, я в курсе. Большая, белая, пушистая, любит морковку.

– Здесь, в крыле прислуги, её ни у кого из нас не будет.

– Ага! Крыло прислуги, – сказала Харпер, довольная тем, что её дедуктивные способности оказались лучше, чем умение говорить по-крутому.

– Арабелла будет у зверя, – сказала женщина.

– Зверя? Какого ещё зверя?

– Терона.

– Вы называете своего хозяина зверем?

– Он дерьмо. Мы все так считаем.

– Тогда зачем на него работать?

Женщина подмигнула.

– Соцпакет.

– Обкрадываете его подчистую, да?

– Стараемся как можем. Меня зовут Таня.

Харпер показала ей два больших пальца.

– Слушай, Таня, крольчиха не с ним. Она в его спальне. Можешь показать, где его спальня? Я не всерьёз говорила про перерезанное горло. Я никому не стала бы резать горло. Я бы даже не знала, как это делается. Только всё испортила бы.

Таня поставила стакан с виски.

– Нам велели сегодня сидеть по комнатам. Да к чёрту это. Пошли, сестра.

Главная спальня была чуть меньше гаража на шесть машин, но куда менее простой. Кроме обычной мебели, там было, наверное, с сотню плюшевых кроликов самых разных размеров, всех цветов радуги.

Когда Таня позвала: «Белла», – большая белая крольчиха с огромными ушами выскочила – туп, туп, туп – словно из ванной или из гардеробной и с воодушевлением пересекла спальню. Женщина подняла Арабеллу с пола.

– Нельзя её ненавидеть только потому, что это дерьмо её обожает. Она просто комочек радости.

Она уже хотела передать крольчиху Харпер, но заколебалась.

– Можешь держать её ради выкупа, но и волоска не тронь на этой зайчихе.

– Не трону. Никогда бы не тронула. Она такая милая.

– Если причинишь ей вред, я тебя найду. Я тебе горло перережу. И уж поверь, я-то умею.

Крольчиха дёрнула носом и позволила Харпер укачать её на руках, как младенца, глядя на неё своими выразительными карими глазами. Длинные уши были нежно-розовыми изнутри и поворачивались то влево, то вправо, словно радарные тарелки, ловящие сигнал.

– Она как гигантский пушистый маршмеллоу.

– Она сильная. Может лягнуть, но не станет. Ты ей понравилась.

Пока Таня возвращалась к себе, Харпер поспешила вниз, на первый этаж, с Арабеллой на руках.

Бенни стоял на пороге гостиной. Когда она подошла, он повернул голову. Крольчиха вызвала у него мягкую улыбку – а может быть, дело было в виде крольчихи и Харпер вместе, и именно это сочетание его порадовало даже сейчас, когда они собирались рисковать жизнью. Ей хотелось думать, что верно второе: что и она, а не только пушистая белая крольчиха, способна поднять ему дух, даже когда над всеми ними нависла перспектива смерти. Это было почти сентиментальное, девчачье желание из средней школы, и Харпер казалось, что она оставила подобные порывы в прошлом ещё в тринадцать лет. Плохие мальчики ей никогда не нравились; тем не менее она с удивлением обнаружила, что доброта – в той мере, в какой ею обладал Бенни, – так её притягивает. За один вечер сердце, похоже, взяло верх над рассудком и, сместив мечту стать частным детективом на второе место в списке её устремлений, поставило на первое романтику.

Бенни вошёл в комнату, и Харпер двинулась следом почти вплотную. Она увидела Спайка, стоявшего футах в шести от кресла и глядевшего сверху вниз на существо настолько обвислое, бородавчатое и морщинистое, что оно могло бы сойти за какой-то гриб, если бы не было одето, как казалось, в рубашку Prada, брюки Giorgio Armani и лоферы с кисточками от Salvatore Ferragamo. Это был один из тех людей, у которых с возрастом уши становятся всё больше или уродуются, так что теперь они свисали по обе стороны головы, как комья неудобоваримого хряща, которые выкашлял хищник-мясоед. По мере того как уши колоссализировались с годами, губы, казалось, усохли и почти утратили упругость, так что рот больше напоминал отверстие на конце шланга от пылесоса. Под ним складками ниспадали подбородки, похожие на небольшую стопку оладий, причём каждый был чуть сдвинут относительно предыдущего. При бесчисленных складках на лице Ф. Аптона утреннее бритьё, должно быть, было труднее, чем уход за шарпеем.

Харпер вспомнила то, что говорили ей родители: как ты живёшь, такое лицо со временем и заслужишь; если считаешь себя выше других, если не способен жить сам и давать жить другим, если из-за твоего высокомерия в тебе постоянно кипят злость и обида оттого, что окружающие с тобой не согласны, – с возрастом твоё лицо выдаст порчу твоей души. Чтобы заслужить то лицо, какое у Аптона Терона было теперь, он, должно быть, приходил в ярость с самого младенчества.

Жить вечно

Хотя дерзость Кэтспо и его грузного приятеля, похожего на профессионального рестлера с какого-нибудь дешёвого кабельного канала, раздражала его, Ф. Аптон Терон пребывал в превосходном и бесстрашном расположении духа. Во-первых, он контролировал ситуацию. Сделав себе инъекцию антитоксина, он стал невосприимчив к нервно-паралитическому газу, которым собирался покончить с этими глупцами, как только получит от них нужные сведения.

Во-вторых, непоколебимую уверенность ему придавало его убеждение, что он никогда не умрёт, – независимо от обстоятельств, в которых бы ни оказался. Научные прорывы происходили так часто, а технологии развивались так стремительно, что задолго до того, как ему исполнится сто лет, у него появятся варианты бессмертия. Будет открыт какой-нибудь фермент или эликсир Мафусаила; последствия старения будут обращены вспять; вечная жизнь станет его достоянием. А до тех пор может наступить период, когда его придётся поддерживать пересадкой свиного сердца и других свиных органов; свиноматки, дающие эти органы, были генетически модифицированы так, чтобы содержать достаточно человеческой ДНК, так что отторжение тканей не грозило, а риск пахнуть ветчиной был устранён. Он и другие из «Лучших» добились того, чтобы на такой проект были выделены огромные государственные средства. Оснащение свиными частями по мере надобности могло бы выиграть время до тех пор, пока его мозг не пересадят в тело робота. Не испытывая восторга от мысли стать киборгом, скорее машиной, чем человеком, некоторые из «Лучших» хотели изучить возможность временно помещать свои мозги в свиней, чтобы поддерживать себя, если их тела начнут сдавать. Размер и форма свиного черепа, а также различия между нервными системами свиньи и человека создавали непреодолимые трудности. Лично Аптона вполне устроило бы, если бы его мозг засунули в здоровую свинью – строго как во временное вместилище, – пока не будет доведена до совершенства технология человеческого клонирования; после этого мозг клона можно было бы удалить, а мозг Аптона установить на его место; физически ему тогда снова было бы двадцать, и впереди были бы многие годы крепкого здоровья, в течение которых можно ждать изобретения эликсира Мафусаила. Могли возникнуть психологические проблемы, связанные с тем, что он побыл свиньёй, пусть даже жившей в особняке и окружённой заботой слуг, но и в этом случае изобрели бы лекарства, стирающие подобные воспоминания.

Кэтспо, эта несносная ничтожность со странной причёской, наконец сошёл с порога и вошёл в гостиную.

Не в силах сдержать торжествующую улыбку, Аптон схватил пульт дистанционного управления с сиденья своего кресла. Он нажал зелёную кнопку. Установленные Ob & Ob, две пневматические стальные панели выскользнули из дверных косяков и сомкнулись друг с другом. Подобные же преграды опустились из верхних частей оконных рам и заперлись в подоконниках.

Теперь гостиная была герметично запечатана. После того как Аптон вытянет из своих гостей нужные ответы, он нажмёт красную кнопку, и нервно-паралитический газ заполнит это помещение, не просочившись в остальной дом. Смертоносный токсин действовал столь эффектно и столь долго, что гибель незваных гостей должна была стать весьма занимательным зрелищем. Эти враги «Лучших» сейчас убедятся, что их истины их не спасут. В мире, каким он уже стал и становился всё больше, добродетели превратились в пороки, пороки – в добродетели, а сопротивление этому прогрессу было бесполезно.

Тут из-за отвратительного Кэтспо появилась женщина, и на миг Аптон оцепенел, зачарованный, прикованный взглядом к её прелестному лицу. До завершения восьмого десятка лет, хотя и не так часто в последние десять, ему нравилось иметь женщину. Его редкие и неизменно недолговечные связи никогда не были связаны с потребностью в обществе; для этого у него были его кролики. Секс приносил удовлетворение; однако прежде всего его возбуждало ведение тонкой, но ожесточённой психологической войны против каждой любовницы: он внушал ей сомнения в собственной ценности, заставлял гадать, не являются ли её лучшие качества на самом деле худшими, унижал её, внушая при этом, что единственный источник этого унижения – она сама. Аптон обучал её новой добродетели абсолютной терпимости. Через несколько месяцев, когда она уже ни во что не верила, ничего не осуждала и ни в чём не видела смысла, когда он вырывал её с корнем из её прошлого, он выбрасывал её в мир, уже не похожий на тот, частью которого она была прежде, чем попала под его власть, – выбрасывал без той надежды, которая могла бы помочь ей вернуть утраченное. Неудивительно, что в той или иной степени все эти женщины напоминали либо его мать, Пелагию, либо сестру, Арабеллу. Эта бойкая женщина с хвостиком, пришедшая вместе с Бенджамином Кэтспо, была похожа на Сестру меньше, чем другие, но волновала его особенно сильно, потому что обладала именно теми качествами, которые больше всего распаляли в Аптоне Тероне страсть к разрушению, – красотой, обаянием, грацией и невинностью.

Чары так крепко держали его, что он не сразу понял, что именно она несёт. Когда он увидел Арабеллу пленницей в объятиях этой суки, через поле его зрения поползли, вспыхивая, огни глазной мигрени. Где-то в глубине ушей пронзительно зазвенел высокий тиннитус, словно цикады. Во рту пересохло. Сердце заколотилось. Желудок перевернулся, будто какое-то спящее животное, меняющее положение, почки налились избытком переработанного рутбира, а яички едва не втянулись обратно в тело. Его поразил иррациональный, но мощный страх, что восемьдесят лет достижений пошли прахом, что перед ним стоит его сестра – взрослая, не с лёгкими, наполненными той водой, в которой он утопил её, когда ему было десять, а именно сестра, первая Арабелла, – дышащая воздухом и держащая Паудерпаффа, вернувшаяся теперь, когда Аптон состарился и стал уязвим. Она вернулась, чтобы сорвать его план поддерживать жизнь при помощи подходящих свиных органов, тел роботов и клона, из головы которого вынули мозг, чтобы освободить место для его собственного. Аптон испытал неудовольствие, затем раздражение, затем гнев, затем ярость, затем бешенство, а потом его наполнил столь могучий, почти божественный гнев, что ему захотелось пролить на них огонь и серу, сокрушить их кости, как, по преданию, были сокрушены обитатели Содома и Гоморры. Однако Ф. Аптон Терон не был богом. В его системе убеждений бога не существовало. Он был лишь следующим после бога существом, и всё, что он мог сделать с этими незваными гостями, которые, будь у них возможность, отказали бы ему в вечной жизни, – это нажать красную кнопку и предать их мучительной смерти от нервно-паралитического газа.