Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

Ллевеллин Урнфилд

Из-за тёплого оттенка освещённая фонарями дорожка из плитняка напомнила Бенни дорогу из жёлтого кирпича из фильма, только вот пританцовывать по ней ему совсем не хотелось. Он шёл следом за Харпер, Спайком и уиппетом, который скользил на длинных ногах, высоко держа голову и не виляя хвостом. Собака провела их в дом с многочисленными книжными шкафами, до отказа набитыми книгами.

Во всём остальном внутренность дома ничем не походила на его наружность. На стенах висели жуткие до чёртиков полотна экспрессионистов и абстрактных экспрессионистов стоимостью в десятки миллионов долларов. Когда они проходили мимо картин, Спайк сказал:

– Фрэнсис Бэкон. Так и не научился рисовать. Пользовался размазнями, завихрениями, рваными росчерками и тревожащими формами, чтобы пугать зрителя. Эдвард Мунк. Почти всю жизнь прожил на грани безумия, побывал в лечебнице, был тяжёлым алкоголиком. А, Джексон Поллок. Художественного образования почти не получил. Швырял краску на холст, капал ею, наносил палочками и даже кулинарными спринцовками для индейки. Тоже тяжёлый алкоголик. Погиб в автокатастрофе. Всех троих обожают за бессвязность, воплощённую в их работах, и работы их весьма коллекционны.

Собака провела их в кухню, такую же строгую, как у Бенни, только не целиком белую, а чёрно-белую. По дальнюю сторону центрального острова между двумя просторными вращающимися стульями со спинками и подлокотниками стояла женщина.

Перед одним из стульев лежала раскрытая книга. Рядом стояли бокал красного вина, лежали вилка, салфетка и белая тарелка, в которой было что-то похожее на стейк тартар, украшенный каперсами и рубленым луком.

Женщина подняла уиппета и посадила его на один из стульев. Собака деликатно лизнула ей руку, а потом свернулась, словно собиралась заснуть.

– Ллевеллин Урнфилд, – сказал Спайк.

– А кто же ещё? – спросила она. – Я та, кто я есть.

Она села на второй стул с властным выражением судьи, а они остались стоять по другую сторону острова лицом к ней, словно адвокаты, вызванные к судейскому столу, чтобы получить выговор за выходки в зале суда.

Ей было за пятьдесят, и она была почти так же тонка, как номер Vogue; светлые волосы до плеч были уложены без чёлки и такими прямыми, будто она спала, подвесившись за них к потолочному крюку. В молодости она, должно быть, была суровой красавицей с налётом мистики. Теперь, с безупречной кожей и точёными чертами лица, она всё ещё была хороша собой, хотя и холодной, жёсткой красотой.

– Аптон сообщил мне, что произошло с Оливером Ламбертом на его последнем дурно задуманном празднестве излишеств. Аптон ожидал, что вы, мистер Кэтспо, явитесь к нему в обществе этой пёстрой маленькой инфантильности. С тех пор я о нём ничего не слышала, но, судя по всему, вы всё же навестили его и каким-то образом получили от него моё имя.

– Он умер, – сказал Спайк.

– Я к вам не обращалась, – сказала Урнфилд. – У вас достанет вежливости подождать, пока я это сделаю.

– Мы не убивали мистера Терона, – сказал Бенни. – Технически. Он умер от сердечного приступа. А его крольчиху мы забрали себе. Она в машине.

– Прошу вас, слушайте меня внимательно, мистер Кэтспо. Если Аптон и впрямь мёртв, это доставляет определённое неудобство нашему движению. Однако я ни в малейшей степени не испытываю душевного волнения из-за смерти девяностолетнего мужчины, который, разделяя мои взгляды на переустройство общества, во всём прочем был отвратителен и внешне, и по своим привычкам. Мне также безразлично, как именно он умер – от сердечного приступа или от удара топором по голове. Что же до его крольчихи, её дальнейшей судьбы и её нынешнего местонахождения, то, по моему опыту, в искусстве утомительного разговора вам нет равных. Если вы намерены и дальше вбрасывать бесконечные несущественные подробности, растягивая эту встречу сверх всякого разумного предела, я буду крайне недовольна. Вы меня понимаете?

– Да, мэм.

– Надеюсь, вы простите меня, мистер Кэтспо, если я не слишком верю в вашу способность понимать вообще что бы то ни было. Итак, как вам кажется, что именно из сказанного мною вы поняли?

– Вы тут главная на этой встрече… на этой стычке, сходке, как её ни назови… и нам нельзя говорить, пока к нам не обратятся.

– И?

– И… э-э…

Внешне она ничуть не походила на бабушку Козиму, но Бенни бы не удивился, если бы выяснилось, что при рождении их сшили вместе, а вскоре после этого хирургически разделили.

– Ну, думаю, отвечать нам полагается по существу и кратко.

Её приподнятые брови выразили то же, что в письменном ответе выразили бы два восклицательных знака.

– То, что находится у вас между ушами, по природе своей газообразно, но хотя бы обеспечивает минимальную функциональность.

– Я знаю, что значит «инфантильность», – сказала Харпер. – Это существительное от слова тощий. Вы только что назвали меня ребячливой, незрелой и пустой.

Ллевеллин Урнфилд улыбнулась так, что этой улыбкой можно было бы перерезать сонную артерию.

– Я понимаю, что в государственной школе учатся немногому, особенно когда учебный день прерывается тренировками чирлидеров и грёзами о совокуплении с футбольной командой. Поэтому я могу лишь приветствовать то, что после своего прискорбного недообразования вы всё же взялись улучшать словарный запас. Однако советую вам помнить: за моей спиной лучшая школа для юных леди, затем дипломы двух превосходных университетов, а моя семья из поколения в поколение владеет огромным состоянием, так что я могу либо разгромить вас в поединке умов, либо приказать вас убить – и остаться безнаказанной. Настоятельно рекомендую вам прислушаться к моему совету, данному мистеру Кэтспо.

Бенни почти ожидал, что Харпер сейчас перемахнёт через кухонный остров и сшибёт Ллевеллин Урнфилд с барного стула. Разумеется, ничего подобного она не сделала, и даже своим газообразным мозгом Бенни мог понять почему Харпер сдержалась. Урнфилд держалась с такой уверенностью в своей власти над людьми, что кто угодно мог заключить: это основано не просто на самоуверенном чувстве превосходства, а на каком-то смертоносном могуществе, позволяющем ей в мгновение ока обратить нападающего в пепел. К тому же, по крайней мере пока, ядовитость Урнфилд была по-своему даже занимательной.

– Мистер Кэтспо, – сказала она, – мы, те, кто взял на себя задачу разрабатывать алгоритмы для выявления опасных индивидов вроде вас, вовсе не глупцы. Напротив, мы – лучшие и ярчайшие. И всё же нас часто поражает, насколько вы, люди вашего сорта, неэффективны после того, как мы уничтожаем ваши карьеры, как немногие из вас вообще способны осознать, что некая могущественная организация целенаправленно вас губит. Возможно, дело в том, что мы выбираем цели рано, ещё в детстве, прежде чем они успевают набраться мудрости, когда они по-доброму относятся ко всем и ещё не понимают, что некоторые из нас не разделяют этого духа «живи и давай жить другим». Более того, мы неустанно трудимся, чтобы выявлять таких всё раньше и раньше, дабы устранять угрозу, которую они представляют для совершенного общества, ещё до того, как они сами начнут понимать, во что верят, до того, как у них появится способность влиять на других, пока они ещё остаются такими же жалкими наивными дураками, как вы.

– Ничего себе, – сказал Бенни. – Вам не кажется, что это слегка жестковато?

– Я мыслю, мистер Кэтспо, – сказала она, – и весьма глубоко размышляю о множестве вещей, о которых вы за всю жизнь ни разу не задумались. Со временем мы надеемся научиться выявлять свои цели ещё в начальной школе и калечить их психологически в столь раннем возрасте, чтобы впоследствии они уже ничего не смогли достичь из того, на что были когда-то способны. Мы уже давно понимаем, что некая загадочная организация помогает некоторым из наших целей, сводит на нет плоды нашей тонкой работы, продвигает такие создания, как вы, к успешной жизни именно по тому пути, который мы считаем неприемлемым. Но ещё никогда никто из них не вычислял нас так быстро, и никто не осмеливался явиться за нами и противодействовать нам так, как вы этим вечером.

– Я горжусь тем, что беззаветно предан своим дружкам по судьбе, – сказал Спайк.

– Замолчите, – сказала Ллевеллин Урнфилд. – Мистер Кэтспо, вы сейчас же расскажете мне, как вам это удалось, и ничего не утаите, если вам дорога жизнь этой бойкой пушинки в розовой кепке.

– Эй, вы не можете… – сказал Бенни.

– Я не давала вам разрешения говорить, мистер Кэтспо.

Она посмотрела на Спайка, который уже открыл рот.

– И от вас я тоже пока не просила ни слова. Если вы полагаете, что я испугалась лишь потому, что вы похожи на йети после бритья с головы до пят, то вы совершенно не понимаете, кто я такая и какой страшной властью обладаю. Эта пигалица с хвостиком – уже покойница на ногах, если именно этого вы добиваетесь. А теперь мы прервём нашу беседу.

Она взяла вилку, съела немного стейка тартара, съела ещё, отложила вилку, отпила вина, а потом со вкусом отпила ещё раз.

Уиппет уже уснула, словно настолько привыкла к тирадам своей хозяйки, что они её больше не развлекали. Собака похрапывала.

Промокнув губы салфеткой, Урнфилд сказала:

– Итак, мистер Кэтспо, теперь вы расскажете мне, каким образом добрались от Хэнди Дюрока, этого безнадёжного честолюбца, до Аптона, а затем и до меня.

Вспомнив наставление дяди Талмиджа Клеркенуэлла никогда никому не открывать правду о Спайке, Бенни сказал:

– Не могу. На этот счёт я связан воспрещением.

– «Воспрещением», – сказала Харпер, – то есть ему запрещено говорить об этом.

– Священным запретом, – сказал Бенни.

– «Священным»? Вы в своём уме – приводить мне подобную отговорку?

– Прежде чем нашу подругу, эту бойкую пушинку, мгновенно испепелят, позвольте мне объяснить, кто я такой, что я такое и как мы сюда попали, – сказал Спайк. – В отличие от Бенджамина, я не связан подобным запретом.

Пока мисс Урнфилд ест ещё стейк тартар, Бенни вспоминает доктора Фернзеен Либхабер

Пять лет, до самого своего восемнадцатилетия, Бенни прожил в пригороде Лос-Анджелеса у доктора Фернзеен Либхабер, пока его мать обретала своё блаженство на легендарных берегах озера Комо, в Италии. За все эти пять лет Наоми ни разу не вернулась в Соединённые Штаты, но на каждый день рождения присылала Бенни чек на пятьсот долларов, а на Рождество – на тысячу, неизменно вкладывая в конверт новую открытку с каким-нибудь живописным видом из того далёкого уголка мира. На каждой открытке она писала несколько ласковых слов. Под конец второго года за границей она написала: Витторио – это всё то, чем не были Большой Эл и Джубал. Я самая счастливая женщина на свете! С Рождеством и счастливым Новым годом тебя и доброго доктора. Кто такой Витторио, Наоми не объяснила, но к тому времени Бенни уже исполнилось пятнадцать, и он сам всё понял.

Фернзеен Либхабер была детским психологом на пенсии, а не врачом, но специалистом она была хорошим. Достаточно хорошим. Бенни она не мучила ни физически, ни душевно. Она была приветлива, но не компанейска. В первый же день в её доме она сказала:

– Мальчик, лично против тебя я ничего не имею. Но не хочу проводить в разговорах с тобой больше пятнадцати минут в день. Кормить я тебя буду превосходно, однако есть вместе мы не станем. Пойми, я тридцать пять изнурительных лет проработала с детьми в лучшей и самой дорогой частной школе округа Лос-Анджелес: выслушивала их хныканье, успокаивала бесчисленные страхи, которые их родители сознательно им внушали, и страхи, которыми нагружали их нечаянно, лечила их неврозы, ходила как по яичной скорлупе вокруг тех, кто к тому времени уже успел вырасти в законченных психопатов. Я искренне желаю тебе и всем молодым людям всего самого лучшего, но я вымотана, выжжена дотла. Да, я считаю, что ты иной и ещё не испорченный, но, несмотря на это, дети мне осточертели до смерти. Читай задания, которые я тебе даю, старательно их выполняй, не влезай в неприятности и не путайся у меня под ногами – и мы будем счастливы вместе, или, по крайней мере, настолько счастливы, насколько вообще возможно в этом безумном мире, населённом легионами тех, кто совершенно утратил понимание, зачем они здесь, куда идут и что всё это значит. Мы поняли друг друга?

– Да.

– В этом доме, – продолжала она, – несколько тысяч книг. В основном это романы. Я настолько разочаровалась в психологии и вообще во всех общественных науках, что выбросила все книги такого рода. Когда-то мне нравилось читать историю, но большая часть того, что теперь издают, настолько неисторична, что, прочти я ещё немного подобного, у меня лопнет одна из главных артерий, и без того с каждым годом всё менее эластичная. Я наняла компанию по уничтожению документов; они приехали с промышленным измельчителем на грузовике, а я стояла и смотрела, как все эти тома превращаются в конфетти. Я пришла к выводу, что истину можно найти только в хорошей художественной прозе, и много лет получала огромное удовольствие от хорошо написанных романов. Но настал момент, когда истин, которые несут эти книги, с меня стало более чем достаточно, и с тех пор я не читаю ничего, кроме книжек с анекдотами, которые обычно держат возле унитаза на тот случай, когда пищеварительная система работает не самым лучшим образом. Все романы я сохранила по сентиментальным причинам. Можешь читать любые, какие пожелаешь, но никогда не пытайся обсуждать их со мной. Это ясно?

– Да.

– Я уже сказала тебе больше, чем, вероятно, скажу за ближайшие две недели. Если тебе понадобится или захочется чего-то, что не относится к срочным делам, изложи свою просьбу письменно, а не приходи ко мне с ней, и прикрепи её к дверце холодильника магнитом в виде заморыша из романа Диккенса. Тебя устраивают условия в том виде, в каком я их изложила?

– Да.

– Есть вопросы?

– Нет.

– Ты мне уже нравишься, мальчик. А теперь иди и будь счастлив, как я.

У доктора Фернзеен Либхабер было два увлечения, которым она предавалась со всей полнотой, и от этого становилась настолько счастлива, что временами даже начинала петь – что-нибудь бодрое вроде «What a Wonderful World», «Somewhere Over the Rainbow» или «Crocodile Rock». Первой её страстью была еда. В молодости и даже под конец своей карьеры она была высокой и худой, немного вытянутой лицом и долговязой, но всё же привлекательной. Теперь же она стала такой круглолицей, румяной и дородной, будто была миссис Санта-Клаус: по-матерински уютной и забавной на вид именно потому, что сама была довольна жизнью. Двигалась она так легко, словно всё время пританцовывала. Вторым её увлечением было телевидение. В каждой комнате стоял телевизор с экраном настолько большим, насколько это вообще позволяло пространство. Дни напролёт она смотрела телеигры, старые кинокомедии, популярные комедийные сериалы прошлых десятилетий и конкурсы талантов. Она говорила, что, если набить голову произведениями смеха и беззаботного веселья, возможно, удастся вытеснить из неё всё то, что ей хотелось бы никогда туда не впускать.

За эти пять лет Бенни прочёл все многочисленные романы, собранные доктором Либхабер. По книгам, которые ей нравились, он узнал о ней больше, чем из общения с ней самой. Скорее учившийся сам, чем проходивший домашнее обучение, он жил у неё в доме так, словно они были двумя отшельниками в одной обители. За все эти пять лет он не завёл ни одного друга, кроме тех знакомцев, которых обрёл на страницах любимых историй. Если вспомнить, какой была его прежняя жизнь под крышами Большого Эла, Козимы Спрингбок и Джубала Кэтспо – где его обучал Мордред Меррик, – этот период подарил ему покой, какого он прежде не знал: рядом не было социопатов и тех мрачных драм, которые они так искусно сочиняют. В этом одиночестве было что-то целебное; те годы стали для него временем исцеления.

Разумеется, всё это оборвалось внезапно.

Когда пятилетний контракт доктора Либхабер с Наоми истёк, добрый доктор сказала:

– В пятницу к полудню, в день твоего восемнадцатилетия, в моём доме тебя уже быть не должно. Ты был образцовым жильцом: чистоплотным, тихим, ни в малейшей мере не обременительным. Я желаю тебе всего хорошего, но почувствую облегчение, когда избавлюсь от тебя. Все пять лет в тебе было нечто, что меня тревожило. На втором году твоего пребывания здесь я поняла, что именно. Доброта. Сплошная, ничем не разбавленная доброта. Ты слишком хороший, чтобы быть настоящим. Всю жизнь я прожила среди притворщиков, позёров, самозванцев и обманщиков. Я знаю, чего ждать от подобных людей. И вот что невероятно: где-то к середине четвёртого года я осознала, что твоя доброта – подлинная. Ни в малейшей степени не притворная. И это выбило меня из равновесия ещё сильнее, чем мысль, что ты можешь оказаться чудовищем, маскирующимся под ангела. Я видела, что жизнь делает с теми, кто в общем-то добр, но всё же намного менее добр, чем ты. Они страдают. А я страдать не желаю. Опасаясь, что твоя доброта может оказать на меня разрушительное влияние – что, так сказать, немного ко мне пристанет, – я стала ещё усерднее избегать тебя и в уединении упражнялась в злых мыслях о тебе и о мире вообще.

Озадаченный, Бенни сказал:

– Но ты и есть добрая. Ты всегда была очень добра ко мне.

Выражение отвращения на лице доктора Либхабер больше подошло бы к случаю, если бы Бенни швырнул в неё пригоршню фекалий.

– Не взваливай на меня это бремя, молодой человек. Я эгоистичная старая сука, и мне нравится, кто я есть. И не вздумай пытаться меня переделать. С этого момента и до пятницы в полдень мы больше не увидимся и не обменяемся ни единым словом.

Так и вышло.

В четверг утром в дверь позвонил адвокат по имени Эммет Спойлз. Худой и безволосый, он был похож на геккона в костюме. Его сопровождала томная нотариус по имени Имоджин Мотт. Бенни провёл их в гостиную. Мистер Спойлз представлял Наоми Кэтспо. Он привёз банковский чек на 206 455 долларов. Эта сумма предназначалась Бенни в качестве подарка, чтобы помочь ему начать взрослую жизнь.

– Чтобы получить его, – сказал Спойлз, – вы должны подписать соглашение о неразглашении, отказ от претензий и другие документы, которых требует ваша мать.

– Хорошо, – сказал Бенни.

– Сначала вы должны прочесть их – здесь, при мне и при мисс Мотт, которая засвидетельствует вашу подпись. Вы тем самым подтверждаете, что это акт чистой щедрости и что вы не имеете законных прав на состояние вашей матери ни при её жизни, ни после её смерти.

– Конечно, – сказал Бенни.

С суровым выражением лица скандинавского подростка-активиста, предрекающего по телевизору гибель планеты, Спойлз сказал:

– Вы также должны согласиться никогда не отзываться о вашей матери публично в отрицательном ключе и никогда не писать о ней ничего отрицательного для публикации.

– А зачем мне это? – спросил Бенни.

Лицо адвоката пошло складками и приняло выражение сразу множества подозрений.

– Кроме того, вы обязуетесь никогда не разыскивать её и не предпринимать никаких попыток связаться с ней. Если вы это сделаете, то будете обязаны вернуть этот подарок полностью, с процентами по той ставке, которая будет действовать к тому моменту, пока вы пользовались этими деньгами.

– Ладно.

После паузы Спойлз сказал:

– Мистер Кэтспо, важно, чтобы я мог под присягой подтвердить, если до этого дойдёт, что вы подписали эти документы, полностью осознавая: состояние вашей матери теперь превышает девяносто пять миллионов долларов.

– О, это хорошо, – сказал Бенни. – Значит, она очень удачно вложила те семьдесят миллионов, что получила из наследства Джубала. Я всегда знал, что она умнее, чем о ней думают.

Спойлз и Мотт обменялись недоумённым взглядом, а потом адвокат сказал:

– И вы понимаете, что всё, что вы когда-либо получите из этого состояния, – это двести шесть тысяч четыреста пятьдесят пять долларов. Вам это кажется достаточным?

– Ого, да. Это гораздо больше, чем я ожидал. Я вообще ничего не ожидал. Меня только одно беспокоит.

– Ага, – сказал Спойлз.

А Мотт добавила:

– Ну вот, начинается.

– У мамы со здоровьем всё в порядке? Она хорошо себя чувствует? – спросил Бенни.

– Хорошо? Да. Она совершенно здорова.

Глаза адвоката сузились, будто Бенни вдруг начал испускать опасно яркий свет.

– С чего вы спрашиваете? На что вы намекаете?

– Просто вы сказали, что у меня нет никаких прав ни пока она жива, ни после её смерти. Я подумал – вдруг она больна.

– Нет-нет. Это была всего лишь формулировка условий. Она не больна. У неё прекрасное здоровье.

Бенни с облегчением вздохнул.

– Это замечательно. А то я уже встревожился из-за того, как вы это сформулировали.

Потом Бенни сварил для Спойлза и Мотт кофе, подал его с тарелкой французского сливочного печенья St. Michel с морской солью и, пока его гости попивали кофе и похрустывали печеньем, прочёл документы.

Он подписал все бумаги. Оставил отпечаток большого пальца в регистрационной книге Имоджин Мотт. Принял банковский чек.

После ухода адвоката и нотариуса Бенни потратил час на то, чтобы написать доктору Либхабер прощальную записку с благодарностью. Он оставил её на кухонном столе вместе с пятьюстами долларами из неистраченных подаренных ему денег на дни рождения и Рождество, чтобы она смогла купить себе что-нибудь особенное из того, что любит есть.

На день раньше срока он покинул дом доктора Либхабер со своим багажом. Он нашёл мотель и снял комнату на неделю. Выбрал банк и открыл счёт, положив на него банковский чек.

После пяти лет отшельничества мир показался ему куда больше, чем он помнил, и полным безграничных возможностей. Из бесчисленного множества вещей, которые он мог бы сделать, прежде всего он решил вернуться в Академию Брайарбуш.