Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

Помогите!

Когда Бенни перенёс вес с ноги на ногу, тишину нарушил тихий хруст солтинсов под подошвами его кроссовок.

Оружия у него не было. В семь лет он видел, как его отца застрелили насмерть. В тринадцать, после того как его отправили в Академию Брайарбуш, его глубоко потрясла новость о том, что Мордред Меррик, его прежний наставник в особняке Кэтспо в Беверли-Хиллз, расстрелял девять девочек от тринадцати до шестнадцати лет, троих убив. Нападение произошло на концерте бойз-бэнда – после того как Меррик выложил манифест, где объявлял: «такая жвачная поп-музыка – это ментальный колониализм через развлечения: она порабощает девочек и гипнотизирует их, превращая в пожизненных потребителей музыки угнетения, дрессирует их стать всего лишь секс-игрушками для смазливых певцов, которые думают, будто они крутые, хотя они и на десятую долю не так круты, как интеллектуалы с убеждениями, которые были бы куда лучше для этих девочек, если бы им дали шанс».

Вместо пистолета Бенни достал из ящика кухонного острова небольшой аэрозольный баллончик перцового спрея Sabre. Дальность – двенадцать футов, усиленный вариант вроде тех, что используют полицейские; один из нескольких, которые ему дал Роберт Джерико по прозвищу «Толстяк Боб». Помня, что события последних двух дней раз за разом испытывали его стойкий оптимизм, Бенни начал с верхнего этажа, осторожно переходя из комнаты в комнату, из шкафа в шкаф, а затем обыскал и первый этаж.

Окна были целы. Ничего подозрительного он не обнаружил, пока не дошёл до прачечной. На двери между домом и гаражом овальная вертушка засова была поставлена вертикально, а не горизонтально. Он запер её, когда вошёл в дом после того, как разобрал ящик, – но кто-то каким-то образом отпер. На ручке из нержавейки блестела кровь. Присмотревшись, он с некоторым – но не полным – облегчением понял, что это вовсе не кровь, а клубничный джем.

Его не столько напугало, сколько оскорбило, что какой-то неряха вторгся в его дом, нажрался его еды и оставил после себя свинарник. Кухня у него была как одна из тех тараканьих катастроф, которые Большой Эл время от времени устраивал, когда был под кайфом от смеси травки и пива, одновременно голодный и мутный. По крайней мере, на этот раз разлитая еда не была приправлена блевотиной.

Бенни включил свет в гараже и открыл дверь. Он перешагнул порог, держа указательный палец на кнопке распыления перцового баллончика. Никто на него не набросился. Незваный гость мог прятаться в его внедорожнике Ford Explorer или присесть с той стороны, где его не видно, но Бенни был уверен, что он один.

Обойдя внедорожник спереди, он обнаружил, что стальной контейнер весом в тысячу фунтов, который можно было передвинуть только погрузчиком, исчез. На его месте стоял тщательно сделанный деревянный короб того же размера, богато украшенный резьбой и разноцветными, изысканно выполненными иллюстрациями. Он мог бы быть экспонатом, когда-то выставлявшимся в шатре на одной из ярмарок, которые прежде колесили по стране с весны до осени – в те времена, когда американцы ещё не захлебнулись в потоке развлечений, затопившем каждый закоулок и каждую наносекунду их жизни и смывшем простые удовольствия прежних поколений. Судя по чарующему качеству рисунка, струившегося по крышке и по стенкам контейнера, какой-нибудь состоятельный, но эксцентричный человек мог заказать его как гроб себе. Если это и правда была ярмарочная диковина, выставлявшаяся поставленной на торец, какой-нибудь зазывала непременно уверял бы, будто её привезли из Древнего Египта – или из склепа в затерянной долине, над которой нависают угрюмые горы Боснии, – или с другой планеты; после чего крышка, вероятно, распахнулась бы, и оттуда выскочил бы уродец – настоящий или бутафорский, – желтозубый, с кровавыми глазами, чтобы простаки визжали и содрогались.

Однако. Однако панорама, охватывавшая короб, была такого уровня, что освящала сам предмет. С каждой минутой Бенни всё труднее было поверить, что это полотно создано для столь низкой цели, как ярмарочное пугало. Художник предлагал множество сложных сцен в миниатюре, каждая без шва перетекавшая в следующую, – все дивно детализированные, будто Иероним Босх работал вместе с Эндрю Уайетом: высокая фантазия, выполненная с педантичной точностью, гипнотический рассказ. Уличные сцены растворялись в природных пейзажах, унылые города – в фантастических джунглях, увитых цветущими лианами, заснеженные горные луга – в пустынных шоссе, и повсюду мужчины и женщины, казалось, в панике бежали от чего-то. Вот трое мужчин спускались по ступеням столичного здания, словно за ними гнались, – их искривлённые тени бежали впереди. А вот отчаянный человек плыл по реке к спасительному берегу – и под ним поднимался тёмный левиафан.

Иногда по ночам, когда Бенни лежит на границе сна, в голову ему приходит образ чего-нибудь – скажем, льва или старого дома, – и, теряя сознание, он видит, как лев надвигается на него с пылающими глазами, или как дом распахивает дверь, в которую он входит, – и простой образ становится сном, полным движения и событий. Сейчас произошло ровно это. Он наклонился ближе к расписному коробу – и вдруг, хотя и не спал, провалился в сцену с тускло освещённым переулком в зловеще беззвучном городе. Когда появились двое мужчин и побежали к нему, он испугался нападения, но они будто не видели его и пронеслись по обе стороны, с широко раскрытыми от ужаса глазами. Потом переулок стал лестницей с множеством пролётов и площадок; когда Бенни поднимался, трое мужчин и две женщины – каждый сам по себе – спускались, как если бы за ними гналась сама Смерть с бритвенно-острой дугой косы, и всякий раз Бенни прижимался спиной к стене, чтобы его не сбили с ног. Он полностью оказался внутри этой яркой, ниспадающей панорамы, готической циклорамы, где вокруг всё двигалось: он поворачивался – и попадал из сцены в сцену, торопясь через железнодорожные пути, заставленные длинными рядами товарных вагонов, ожидающих локомотивов; через залитое лунным светом кладбище с рядами надгробий и мавзолеев; через кукурузное поле, где стебли выросли выше любого человека. Куда бы ни уносило его это видение, он встречал людей, поражённых страхом, бегущих в противоположную сторону. И он ощущал то, чего не видел: присутствие – ужасающее обликом и силой, такое, что, пожелай оно, могло бы заставить землю дрожать от шагов и говорить громче самого грома; оно всегда двигалось где-то совсем рядом, но вне поля зрения – среди лабиринта вагонов, скрытое и тьмой, и лунным светом кладбища, заслонённое густыми, увенчанными метёлками стеблями кукурузы, – но так близко и всё ближе, ближе… пока наконец не заговорило с ним голосом, холодным и твёрдым, как лёд, откалывающийся от ледника: «Я пришёл за тобой».

Эти четыре слова словно открыли люк, и Бенни выпал из видения обратно в реальность – и обнаружил, что его ладони прижаты к изображениям на гробе, если это был гроб. Люди и предметы в миниатюрных сценах двигались под его ладонями и растопыренными пальцами. Голос снова заговорил – изнутри этой штуки: «Я пришёл за тобой», – и Бенни, содрогнувшись, отшатнулся с беззвучным вскриком. Он ждал, что крышка взлетит и из короба поднимется нечто – нечто, что его прикончит.

Он бросился в прачечную. Запер дверь между гаражом и домом. Он понял, что уронил перцовый баллончик, но возвращаться за ним не собирался. Он влетел в столовую, схватил стул, притащил его в прачечную и подпер дверь в гараж. Он бросился на кухню, протопал по мусору и объедкам, схватил телефон, нажал «КОНТАКТЫ» и набрал Роберта Джерико. Когда детектив ответил, Бенни сказал:

– Помогите. Мне нужна помощь.

– Бенни? – сказал Толстяк Боб.

– Тут у меня… дело, – сказал Бенни.

– Дело?

– Ситуация. Совершенно безумная ситуация.

– Что происходит?

– Не знаю. Хотел бы знать.

– Ты где?

– Вчера Джилл Свифт меня бросила, и никто не перезванивает, и какой-то невоспитанный незваный гость устроил у меня на кухне жуткий разгром…

– Невоспитанный незваный гость?

– …и в моём гараже стоит гроб, и в нём что-то есть.

– Ты где? – снова спросил Толстяк Боб.

– Я дома. Раньше это был дом. Теперь не знаю, что это.

– Ты не похож на себя. Ты звучишь… почти сердитым.

– Я не сердит. Я не верю в злость. Я просто сбит с толку.

– Придётся загуглить, что это.

– И мне немного страшно тоже.

– Хочешь, я приеду?

– Было бы хорошо. То есть… если это не доставит неудобств.

– Я как раз собирался идти ужинать.

– Я не могу ждать пять часов.

– Это тот случай, когда надо звонить в полицию?

– Только если я не хочу оказаться в психушке.

– Просто сохраняй спокойствие. Спокойствие – это ты.

– Возьми, может, пистолет.

– Я всегда беру пистолет.

– Возьми пушку побольше.

Часть вторая

Харпер, крэггл и мальчик-жук

Ожидая, когда Толстяк Боб придёт ему на помощь, Бенни вспоминает соседа по комнате в пансионе

В свой первый день в Академии Брайарбуш тринадцатилетнего Бенни проводили в комнату, которую он делил с другим учеником, в Доме Фелтхаммер – одном из двух общежитий, которые вместе с другими зданиями образовывали квадрат внутреннего двора. Вторым общежитием был Дом Кентвисл. Во всех начинаниях – от спорта до академических достижений – мальчишки из Кентвисла соперничали с мальчишками из Фелтхаммера. Наставник Дома Фелтхаммер, мистер Дрю Драдж, представил Бенни его соседу по комнате, четырнадцатилетнему Юргену Спиру, и велел им пожать друг другу руки, а затем продекламировать гимн Брайарбуша и следом священную клятву верности Дому Фелтхаммер. Юрген Спир знал и гимн, и клятву наизусть, а Бенни пришлось читать их по карточке, которую дал мастер Драдж. Когда церемония завершилась, Драдж распорядился, чтобы мальчики рассказали друг другу о себе, и оставил их одних.

Просторная комната имела собственную ванную и два шкафа. В ней стояли две кровати, два стола со стульями, два кожаных кресла с пуфиками для ног, два небольших стула для посетителей и книжный стеллаж на четыре полки, установленный поверх маленького холодильника под столешницу.

Восседая в своём кресле прямо напротив кресла Бенни, Юрген Спир производил впечатление будущего капитана злой космической эскадры – такого, что выжидает, пока подрастёт достаточно, чтобы командовать звездой смерти и уничтожать целые планеты. Он был бледен, а чёрные волосы зачёсаны назад и зализаны Vitalis или другим маслом для укладки. Ногти у него были подпилены в острые кончики – напоминали когти одичавшей кошки. В его рыжевато-карих глазах было достаточно бордового пигмента, чтобы это нервировало, а взгляд был так же неприятен, как дула двух пистолетов.

Хотя Бенни был примерно того же роста, что и его сосед, и сложён спортивнее, он чувствовал себя проглоченным своим креслом, тогда как Спир, казалось, заполнял – доминировал – в точно таком же кресле. Торшер рядом с Бенни отбрасывал на него конус жёсткого белого света. Лампу рядом с другим мальчиком приглушили так, что она купала его в янтарном сиянии, собирая мягкие тени в глазницах и одновременно вызывая жутковатый отблеск в этих бордово-карих глазах – будто специалист по киношному свету потратил несколько часов, доводя сцену до совершенства. Оба окна были закрыты жалюзи, и по углам скапливалась темнота – как бесы, сбившиеся кучкой с дурными намерениями.

Хотя мастер Драдж велел им познакомиться, несколько минут ни один из них не произносил ни слова. Молчание Бенни было следствием слишком богатого странностями жизненного опыта: его страннометр был настроен так точно, что стрелку с самого рукопожатия с соседом прибило к крайнему делению шкалы – КРАЙНЕ ЖУТКО. Холодная сдержанность Юргена Спира подсказывала, что он понимает, как пользоваться силой молчания, чтобы делать людям не по себе и управлять ими.

Когда Спир наконец заговорил, его голос был мягок и теперь окрашен дружеской ноткой – и всё же Бенни представилось, как сворачивается кольцами змея.

– В тебе есть что-то особенное, Бен. Я вижу – что-то особенное. Ты такой спокойный. Собранный.

– Я просто обычный пацан, – сказал Бенни.

Улыбка Спира была заговорщической, словно их связывала общая тайна.

– Ты трезвомыслящий и центрированный. Наставники здесь хотят, чтобы мы оставили позади всё детское, чтобы мы были трезвомыслящими и центрированными. У нас есть занятия по центрированности.

Бенни пожал плечами.

– Забавнее всего, – сказал Спир, – что наставники сами все с мутной головой. Профессура из дураков и неудачников… и похуже.

– Миссис Бэйнберри-Смит кажется очень милой, – сказал Бенни.

– Жучиха.

– Энтомолог.

– Её укусил экзотический паук.

Бенни снова пожал плечами.

– Печенье у неё вкусное.

– То, что пахнет грибами, или то, что пахнет луком, или то, что пахнет мокрой собачьей шерстью?

– Грибами, – сказал Бенни. – Но вкусное.

Спир подался вперёд в своём кресле и вышел из света; его светящиеся глаза потонули в глазницах. Он сказал:

– Никогда, никогда, никогда не ешь её печенье.

– Почему? Я люблю печенье.

– Она ведёт курс для десятого класса по истории Италии пятнадцатого века.

– Ну да. Она мне сказала. И что?

– Борджиа.

– Что?

– Борджиа. Екатерина Медичи. Век отравителей. Богатые, короли, травят своих же, травят кардиналов и принцесс. Все знают, что миссис Бэйнберри-Смит одержима ядами и отравителями… и ядовитыми насекомыми.

Бенни обдумал намёк мальчика – но без особой серьёзности. Миссис Бэйнберри-Смит была жутковата лишь самую малость по сравнению с Юргеном Спиром.

– В Брайарбуше многие умирают от отравления?

Спир откинулся назад, снова попав в свет торшера, и его светящиеся глаза опять проявились, точно кисло вспыхнув.

– Нет. Убийство – это не про директора и его жену. Они не хотят нас убивать. Они хотят нас изменить.

– Изменить – как?

– Я не знаю как, но я выясню. – Он закрыл глаза и отметил свою паузу серией глубоких вдохов и выдохов. Потом снова сосредоточился на Бенни. – Я верю, что ты в здравом уме, Бен Кэтспо. Я рассчитываю на то, что ты в здравом уме. Ты в здравом уме?

– Ну… вроде да. Да. Я почти уверен.

Спир постучал пальцем по груди.

– Я тоже в здравом уме. В Брайарбуше осталось не так много мальчишек в здравом уме. Большинство уже изменили.

– Жуть, – сказал Бенни.

– Да. Жуть как. Но нас не изменят, Бен. – Он съехал на край кресла, распластал ладони по подушке сиденья; всё тело напряглось, голова выдвинулась вперёд. – Мы будем присматривать друг за другом. Если я замечу малейший признак, что ты меняешься, я тебе скажу. Ты сделай то же для меня. Обещай, что сделаешь то же для меня. При малейшем признаке.

– Я сделаю то же для тебя, – пообещал Бенни, потому что в этот момент Юрген Спир напоминал тарантула, готовящегося прыгнуть. Тарантулы могли прыгать на пять футов. Спир выглядел так, словно мог рвануть с кресла на пуфик и оттуда швырнуть себя в воздух на Бенни – и точно не с благими намерениями. – Но что… что будет выглядеть как признак?

Во время следующей паузы Спир сидел, изогнув руки так, что пальцы походили на когти на подлокотниках кресла; остроконечные ногти вдавливали кожу, но ещё не протыкали её. Нижняя губа была полностью втянута в рот, глаза сузились до щёлок. Как раз когда Бенни собрался повторить вопрос, Спир сказал:

– Признак будет такой, как с Прескоттом Гэлсбери.

– А кто такой Прескотт Гэлсбери?

– Мой сосед по комнате до тебя. Ему было четырнадцать, когда… началось.

– Что с ним случилось?

– Началось с одной его лунулы.

– Что такое лунула?

– Светлый полумесяц у основания ногтя. За неделю все его лунулы стали синими. Медсестра Стиллхант – она заведует лазаретом – сказала, что это аллергическая реакция на жидкое мыло в наших душевых. Но она дура и лгунья и… что-то ещё.

– Что – «что-то ещё»? – спросил Бенни.

Спир снова подался вперёд, вышел из света; в его глазницах легли тени.

– Какая-то штука. Бог знает какая. У Гэлсбери перестали быть синие ногти после того, как его поймали за тем, что он ел муравьёв, и посадили под постоянный надзор.

– Муравьёв? Насекомых? Он ел муравьёв?

– У него была банка мёда, – сказал Спир. – Он уносил её на луга, где его никто не видел, где были муравейники. Обмазывал суповую ложку мёдом, заманивал на неё муравьёв – и ел. Ложка за ложкой. Муравьи богаты муравьиной кислотой. Говорили, что именно эта муравьиная кислота и сделала его лунулы синими.

Юрген Спир, конечно, мог быть мистификатором – или даже патологическим лжецом. Однако, несмотря на его пугающий вид, уязвимость, которую он излучал, казалась подлинной.

Страх соседа был настоящим – и заразительным, так что по спине Бенни пополз многоножковый холодок.

– Почему он ел муравьёв?

– Он не знал. Его просто тянуло. Это было то, что он обязан делать – иначе сойдёт с ума. Так он мне и сказал: «Если бы я не ел их, когда накатывало, я бы свихнулся».

– А где он сейчас? – спросил Бенни.

Спир встал, подошёл к одному из окон и замер, глядя на плиссированную штору, словно мог видеть сквозь неё то, что было снаружи. Вместо ответа он сказал:

– Прескотт Гэлсбери считал, что миссис Бэйнберри-Смит – просто огонь. Он фантазировал о том, как он с ней трахается. Ты знаешь, что это значит?

Лицо Бенни потеплело.

– Мне тринадцать. Уже не двенадцать. Но ты сказал, что Гэлсбери было четырнадцать – для неё он просто мальчишка.

– Когда вывесили список вариантов общественных работ, Гэлсбери записался помогать миссис Бэйнберри-Смит.

– Варианты общественных работ?

– Наш успех в Брайарбуше зависит от волонтёрства, на которое нас загоняют. Гэлсбери записался помогать в её лаборатории.

– У неё есть лаборатория?

– За домом директора.

– И что она там делает?

– Изучает насекомых.

– Я думал, она бросила это после укуса паука.

– Она бросила джунгли. А теперь изучает насекомых в безопасности лаборатории.

Бенни вспомнил люситовые коробки с крупными экзотическими мёртвыми насекомыми на полках в гостиной у директора. Его не радовала мысль о том, что подобные экземпляры могут ползать в лаборатории миссис Бэйнберри-Смит – пусть даже и в надёжных контейнерах.

У окна Юрген Спир одним пальцем отодвинул плиссированную штору ровно настолько, чтобы посмотреть одним глазом на футбольное поле позади Дома Фелтхаммер. За полем лежал первобытный вечнозелёный лес, который даже в самый яркий день стоял в вечных сумерках – царство трансильванской тайны. И в самом деле: высокие места академии и прилегающие луга со всех сторон окружал лес – такой густой и глубокий, что казалось, он сползает по круто уходящим вниз стенам бездны.

После задумчивой паузы Бенни сказал:

– А что она делает с насекомыми в своей лаборатории?

– Никто не знает, – сказал Юрген Спир.

– Но Гэлсбери ей помогал. В чём именно?

– Он не рассказывал. Она взяла с него слово молчать. Он говорил: если выдержит клятву молчания, она в конце концов позволит ему с ней переспать.

– Она такая красивая, и она жена директора. Гэлсбери четырнадцать, и… что? Он бредит?

Спир перешёл ко второму окну и уставился на эту штору.

– Гэлсбери сказал, что должен доказать, что умеет хранить тайну, три месяца. Она пообещала: «Когда я тебе доверюсь, я буду с тобой спать раз в месяц, мой хорошенький мальчик».

– «Хорошенький мальчик»? – фыркнул Бенни. – Кто так разговаривает?

– Может, молоденькие жёны директоров. Но Гэлсбери настолько далёк от «хорошенького», насколько далёко в словаре слово жопа от слова ягодицы.

– Значит, он это выдумал.

Одним пальцем Спир чуть отодвинул штору и снова посмотрел на поле, под другим углом.

– Он помогал ей меньше месяца, прежде чем его лунулы стали синими. Он проводил в лаборатории по два часа в день больше двух месяцев, когда его поймали за тем, что он ел муравьёв.

Бенни повторил вопрос, на который так и не получил ответа:

– Где он сейчас?

– Якобы его исключили и отправили домой пять недель назад.

– Якобы?

Спир отвернулся от окна и скрестил руки на груди: правая ладонь легла на левое плечо, левая – на правое, словно он отгораживался от ожидаемого тяжёлого удара в грудь.

– Две недели назад, перед ужином, один ученик, Менгисту Гидада, гулял по лугу за лабораторией миссис Бэйнберри-Смит, нёс книгу и заучивал стихотворение Уильяма Батлера Йейтса. Он увидел лицо в окне – в юго-западном углу здания. Это был Прескотт Гэлсбери, которого к тому времени якобы уже исключили. В ту ночь Менгисту не мог уснуть. Он убедил себя, что Гэлсбери пытался позвать на помощь. На следующее утро, когда он вернулся на луг, окно было заколочено изнутри. Он рассказал только мне одному, потому что боится, что его отправят домой, где отец разжалует его из первого сына в последнего – и отрежет кое-что поважнее, чем волосы Менгисту.

– Ты хочешь сказать, Гэлсбери держат как пленника?

– Менгисту – один из тех, кто в здравом уме, и он не врёт.

– Но на ближайшие каникулы, когда Гэлсбери поедет домой, он всё расскажет родителям.

– В Брайарбуше на каникулы не закрывают. Если родители говорят, что ты должен ехать домой, – ты едешь. Но многих, как Гэлсбери, отправили сюда, потому что они были проблемными детьми и должны были жить здесь постоянно, чтобы их… реабилитировали.

От этого слова Бенни пробрала дрожь.

– Реабилитировали.

Спир прошептал:

– Я бы сказал: изменили.

– Ты был проблемным ребёнком?

– Я так не думал, – сказал Спир. – Но я здесь уже три года и ни разу не был дома на каникулах. И с родителями не говорил. Нам не разрешают ни мобильники, ни компьютеры с выходом в интернет.

Его поза – руки скрещены на груди, ладони вцепились в плечи – выглядела отчаянно оборонительной, будто он обнимал себя сам, потому что его никто никогда не обнимал. Он был настолько жалок, что Бенни захотел сказать что-нибудь, чтобы ему стало хоть чуть-чуть легче. Всё, что приходило в голову, казалось глупым. Вместо этого он выразил сочувствие:

– Мне жаль Гэлсбери. Он был твоим другом.

В тенях Спир выглядел старше четырнадцати – словно каждый его год в Брайарбуше стирал его, как десятилетие.

– Гэлсбери никому не друг, кроме самого себя. Его не отправляли сюда, чтобы изменить. Он уже был таким, каким они хотят, чтобы мы стали. Его отправили сюда, чтобы довести до совершенства. Когда они закончат делать с ним то, что делают, он вернётся. Может, станет старостой Дома Фелтхаммер – будет следить, чтобы мы выполняли наказания, которые назначает мастер Драдж. Спустя годы, может, станет лучшим выпускником. Однажды – губернатором или сенатором. Или главой хедж-фонда. Неважно. Я не переживаю за Гэлсбери. Я его боюсь. И боюсь, что рано или поздно меня сделают таким же.

Он опустил руки и снова сел в кресло. Бенни тоже вернулся в своё кресло. Они молчали уже иначе, чем прежде, глядя друг на друга, пока Юрген не сказал:

– А ты поедешь домой на каникулы?

Только тогда Бенни понял, что не знает: Академия Брайарбуш – это просто школа-пансион на учебные сезоны или теперь это его дом. Мать и отчим путешествовали по самым дальним уголкам мира следующий год – а может, и годы. Не было причины ехать домой в Беверли-Хиллз на День благодарения к Редьярду и Салли Бромли, где дворецкий плакал бы по неизвестной причине, а его жена пела бы мрачные кельтские баллады ядовитым голосом. Другой выбор – провести каникулы в Аду у бабушки Козимы и терпеть её попытки вогнать его в такую депрессию, чтобы он покончил с собой.

Очевидно, лицо Бенни слишком откровенно отражало ход его мыслей: Юргену не требовалось слышать ответ.

– Мне жаль тебя, Бен. Жаль тебя – но я рад за себя. Мы оба в здравом уме, и мы будем держать друг друга в здравом уме, и пока мы избегаем того, чтобы нас изменили, мы ещё и повеселимся.

Юрген не походил на мальчишку, который умеет веселиться, но, может быть, ему просто редко выпадал шанс.

Бенни нашёл реостат на проводе лампы рядом со своим креслом и убавил свет так, чтобы он совпал с мрачноватым сиянием лампы соседа.

После ещё одной паузы Юрген сказал:

– Можно я кое-что посоветую?

– Давай, – сказал Бенни.

– Большинство мальчишек в этой школе одного типа, а остальных лепят под их тип. Я не знаю, как они понимают, что мы не такие – по чутью или нюхом, – но они понимают. Мы во враждебной среде. Понимаешь?

– Понимаю.

– Мой совет: выработай колючий образ – будто ты с приветом. У меня есть острые ногти, зализанные волосы, молчание. Я часто пристально смотрю на людей пять-десять минут. Иногда выражаю восхищение Сатаной. Эти парни будут тебя прессовать, если не подумают, что ты нестабилен. В конце концов они все трусы. Они будут обходить тебя стороной, если ты дашь им хоть какой-то повод.

Оценка Юргена Спира у Бенни за неполный час изменилась радикально.

– В столовой, когда дают мясо… что, если я прижму его вилкой и буду пристально на него смотреть, а потом спокойно буду тыкать его ножом раз сорок-пятьдесят вместо того, чтобы резать, тыкать так сильно, что иногда ломаю тарелку?

Улыбнувшись, Юрген сказал:

– Для начала сойдёт.