Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Через посредника снимки погибших тихо предоставил инженер отеля Иван Кракник, отвечавший за то, чтобы обширные механические системы работали без передышки. Снимки удовлетворяли: Гамфри заплатили должную цену за вероломство, за то, что не были «Лучшими», за то, что выкраивали мелкие суммы неэлегантно и бездумно, выдавая себя за грязноватых уличных уголовников в ливрее.

Поскольку Аптон уже проводил собеседования с новыми семейными парами, которые могли бы стать управляющим и поварихой, он сумел заменить Гамфри на следующий день после своевременного инцидента в Вегасе. Управление персоналом из восемнадцати человек – включая работников дома и садовников – пошло без сучка без задоринки.

После этого на протяжении следующих шестидесяти трёх лет жизнь Ф. Аптона Терона текла гладко: насыщенная и полноценная, определяемая безусловной любовью крупных белых кроликов, накоплением всё большего богатства и энергичным уничтожением карьер тех отсталых личностей, которые обладали качествами и потенциалом подняться в позиции, с которых они могли бы – так или иначе – бросить вызов неуклонному движению к утопии, создаваемой их «Лучшими». В девяносто он считал себя счастливчиком: ему выпала жизнь, полная цели и смысла.

Шприцы лежали на столике рядом с креслом – под разноцветным пологом лампы Tiffany. Рукав рубашки был закатан, обнажая катетер, который доктор Пинч поставил ему в левую руку.

На столике лежало и небольшое устройство дистанционного управления – чем-то похожее на брелок от гаражных ворот. На нём было две кнопки: красная и зелёная.

Аптон владел множеством компаний, среди которых была и сравнительно небольшая Ob & Ob – сокращение от Obstruct and Obliterate, «Преграждать и уничтожать»: она устанавливала системы безопасности с защитными и наступательными возможностями, а также комнаты-убежища, способные пережить даже тактический ядерный взрыв, если он произойдёт не ближе чем в шестидесяти четырёх ярдах. Работали они в основном на объектах, принадлежащих «Лучшим», хотя были и жестокие диктаторы, которым имело смысл угождать. Ob & Ob проделала в этой гостиной отличную работу.

К их огорчению, обычных охранников отправили по домам, заверив, что одну эту ночь Аптон будет в безопасности и без них, – хотя он ничего не объяснял. Он верил, что они искренне за него тревожатся, потому что знают: он великий человек.

Ожидая развязки, он держал бутылку рутбира и потягивал его через соломинку. Рутбир-флоуты с французским ванильным мороженым нравились ему больше, чем напиток сам по себе; однако сейчас большой стакан и длинная ложка, необходимые для флоута, было бы труднее в случае чего отставить, чем простую бутылку. Ему нужно было оставаться быстрым и ловким, чтобы встретить внезапную угрозу. Даже спустя столько лет он помнил, как Сестра любила рутбир-флоуты, – но, разумеется, теперь она их больше не могла пить. Он намеревался приготовить флоут позже, когда его посетители – кем бы они ни оказались – будут уже надёжно мертвы.

По всему дому прозвучал сигнал: автомобиль свернул с улицы и въехал на подъездную дорожку.

Он должен был считать, что те, кто, судя по всему, представляет Бенни Кэтспо и кто ранее унизил Оливера Ламберта, эсквайра, осмелились зайти в его паутину.

Сделав ещё один глубокий глоток газировки, он отставил бутылку и взял один из шприцев. Он нажал на поршень ровно настолько, чтобы выпустить из иглы короткую струйку содержимого, – убеждаясь, что не введёт себе в кровь эмболию. Он состыковал иглу с катетером и ввёл полную дозу. То же он повторил со вторым шприцем, обеспечив себе в сумме шестьдесят кубических сантиметров противоядия. Пустые шприцы он засунул под кресло, рукав закатал обратно и положил особый пульт на сиденье – к бедру, где его вряд ли заметят.

Не навреди

После того как они обнялись всей компанией у ресторана в Ньюпорт-Бич, они сели в Explorer. Спайк выехал с парковки, повернул налево – и они мгновенно оказались примерно в двадцати с лишним милях к югу от Ньюпорта, съезжая с межштатной автомагистрали I-5 у Сан-Клементе.

Оригами-трюк со складкой времени оказался не менее ошеломляющим, чем прежде. Бенни вцепился в края сиденья так, словно фундаментальная структура Вселенной стала нестабильной, словно машина могла в любой миг самопроизвольно разобраться и силой гравитации осыпать на дорогу его и всё содержимое салона.

К обнесённому стеной поместью Ф. Аптона Терона вела мощёная булыжником подъездная дорога на две полосы. Слева стояла сторожка. Массивные, богато украшенные ворота были призваны приводить простых смертных в робость перед блеском олицетворённого ими богатства. Целый клан бронзолитейщиков, должно быть, набил себе синяков, растянул связки, содрал кожу и заработал тяжёлые грыжи, пока возводил эту конструкцию. Сейчас створки этого заграждения стояли распахнутыми.

На полосе подальше от сторожки кто-то оставил чёрный седан Mercedes. Двигатель работал, парковочные огни светились, но в машине, стоявшей носом к выезду, никого не было. На номерном знаке было написано: «УЩИПНИМЕНЯ».

Когда они подъехали, из сторожки вышел мужчина лет сорока. В идеально сидящем тёмном костюме, белой рубашке и галстуке, с короткой стрижкой без всякой вычурности, без бороды, без видимых татуировок и украшений на лице, с расправленными плечами и безупречной осанкой он мог бы сойти за старшего брата Бенни от другой матери – или за путешественника во времени, только что прибывшего из 1950-х. Он перекрыл полосу въезда и махнул им, приказывая остановиться.

– Его костюм скроен так, чтобы прятать пистолет в наплечной кобуре, – сказал Спайк, – но он явно не охранник. Это не тот разговор, который ведут через приоткрытое окно.

– Это момент богадрила? – спросил Бенни.

– Дай-то бог, чтобы нет, – сказал Спайк и вышел из Explorer.

Вместо того чтобы поступить разумно и дать дёру, Бенни и Харпер тоже вышли из машины – потому что ночь была именно такой.

Mercedes на холостом ходу оказался электромобилем – чрезвычайно тихим, пока его ядовитые, нестабильные батареи не вздумают вспыхнуть. Ночь тоже была тихой; едва ощутимый ветерок шептал в ниспадающих перьях финиковых пальм – будто уносил в темноту тайны.

Незнакомец, столь же невозмутимый, как Кларк Кент, альтер эго Супермена, не выказал ни удивления, ни тревоги из-за размеров Спайка.

– Могу я спросить, к кому вы приехали?

– Мистер Терон нас ждёт, – сказал Спайк.

– Он нас пригласил, – сказала Харпер.

С изумлением – он не был натренирован на ложь, – Бенни услышал, как сам вытаскивает из своего богатого прошлым опыта подходящую неправду.

– Аптон щедро финансировал жизненно важные исследования моей матери, доктора Кэтрин Бэйнберри-Смит, нобелевского лауреата. Вы, разумеется, знаете, что она недавно получила премию – за то, что открыла эффективный способ замедлять старение клеток и продлевать жизнь человека. Мы привезли мистеру Терону новость, из-за которой он захочет немедленно расширить поддержку её работы.

К тому времени, как Бенни закончил, Спайк и Харпер уставились на него так, словно он только что без запинки выпалил всё это по-китайски.

Незнакомец, похоже, принял это нелепое заявление без подозрений.

– Я доктор Алистер Пинч, личный врач мистера Терона. Вообще-то он – мой единственный пациент. Меня немного тревожит его поведение сегодня вечером. Я приехал сюда, чтобы… чтобы выполнить одну его просьбу. У мистера Терона часто бывают необычные просьбы, но никаких негативных последствий они никогда не имеют. Несмотря на возраст, ум у него ясный, и он твёрдо намерен дожить как минимум до ста. Дело в том, что, когда я приехал, охрана несла обычное дежурство, но к тому времени, как я уезжал, по указанию мистера Терона они уже расходились по домам. Он также велел им не закрывать ворота, хотя обычно он всегда озабочен безопасностью. Я уже двадцать минут здесь, пытаюсь решить, не вернуться ли мне в дом и не проверить ли, как он там. Но он не терпит, когда его, как он выражается, «нянчат», и он может быть… язвительным.

Очарованный своей неожиданно обнаружившейся способностью убедительно врать, Бенни сказал:

– Могу вас успокоить, доктор Пинч. Аптон знает, что мы везём ему сведения такой важности, что они изменят мир, положат конец болезням и приведут человечество к прочному миру и изобилию. Охранники знают нас по прежним визитам, знают мою мать по её забавным появлениям в Saturday Night Live и по её телевизионному рекламному ролику молока. Они знают, что Аптон – её главный покровитель. Поэтому он тревожился, что охрана может сделать вывод из нашего позднего визита: либо мама совершила ещё одно научное чудо, которое принесёт ей вторую Нобелевскую премию, либо, по меньшей мере, подписала контракт на собственное реалити-шоу. Охранники здесь – хорошие люди, очень преданные сотрудники. Но, как вы, конечно, понимаете, можно заработать серьёзные деньги, сообщив разным СМИ о крупных событиях в жизни людей, столь знаменитых, как Мама, и столь богатых, как Аптон. Учитывая судьбоносный характер того, что мы приехали сообщить Аптону, я не должен был раскрывать вам даже то немногое, что сказал. Мы рассчитываем на вашу осмотрительность.

– Да, хорошо, – сказал Пинч, – но есть ещё вопрос Арабеллы, и он меня тревожит.

По какой-то причине врач адресовал эту фразу Харпер, словно именно она производила впечатление человека, способного понять исключительную важность Арабеллы.

Харпер улыбнулась и кивнула.

– Да. Арабелла.

– Хотя у неё независимый характер и время от времени у неё бывают свои дела, – продолжал доктор Пинч, – по вечерам Арабелла всегда с Аптоном. Они неразлучны. Она либо у него на коленях – он гладит её, а она вся дрожит, – либо обвивается вокруг его шеи, как акробатка, будто вовсе без костей, либо лежит на полу перед его креслом, а он шевелит босыми пальцами ног у неё по всей спине. Но сегодня вечером – нет.

Харпер продолжала кивать, но теперь нахмурилась.

– Правда? Не сегодня?

– Я спросил его, где она, – продолжал врач, – а он сказал, что она в безопасности в спальне, смотрит телевизор, и сменил тему. «В безопасности». Меня зацепило это слово. Он всегда хочет, чтобы она была с ним. Как вы думаете, слова «в безопасности» могут быть эвфемизмом?

– Знаете, я по большей части необразованна, – сказала Харпер. Она указала на Бенни. – А вот мой брат, Элмер, он понимает эвфемизмы.

Бенни ещё не успел снова разойтись, как Пинч сказал:

– Дело в том, что за десятилетия он отдал своё сердце стольким Арабеллам – смерть за смертью за смертью, – и все они похоронены здесь, в поместье, как постоянное напоминание о потере. Может, наступает потеря, которой уже слишком много, и он решает, что больше не вынесет. Могут ли слова «в безопасности» означать, что Арабелла мертва – в безопасности от боли и страданий, – и он положил её в спальне, где намерен лечь рядом с ней, ввести себе через катетер в левой руке… какое-то лекарство, которое он достал и которое я бы никогда не назначил… и просто угаснуть?

– Это не похоже на того Аптона, которого я знаю, – сказал Бенни. – Аптон, которого я знаю, это…

Доктор безжалостно пресёк любые восхитительные характеристики, которые Бенни мог бы выдумать.

– Должен признаться: когда я впервые стал его врачом, кролики не казались мне особенно привлекательными. Но эти фламандские великаны – удивительно обаятельные и очень красивые животные.

– А, кролики! – одновременно сказали Харпер, Бенни и Спайк, внезапно поняв друг друга.

– Постепенно, – продолжал Пинч, – я начал понимать, почему Аптон предпочитает их собакам или кошкам. Когда первая Арабелла при мне умерла, мне не стыдно признаться: меня это тронуло сильнее, чем я ожидал.

Спайк сказал, беря ситуацию под контроль, как диктовали ему и характер, и миссия:

– Доктор Пинч, я говорил с Аптоном не более десяти минут назад: предупредил, что мы скоро прибудем, – и он сказал, что Арабелла будет здесь. Он знает, как сильно моя сестра Эльвира, – тут он указал на Харпер, – обожает этого кролика.

– Арабелла, – сказала Харпер, – была бы не более волшебной, даже если бы её вынули из цилиндра.

Врач перевёл взгляд с Харпер на Спайка и на Бенни.

– Вы все – дети доктора Брэдбери-Смит?

– Бэйнберри, – поправил Бенни. – Она наша мать, но мы все приёмные. Когда-то, когда она получала степень магистра, с ней случилась ужасная лабораторная авария, и она не может иметь собственных детей. Если бы вы когда-нибудь встречались с ней, вы бы поняли, как это печально, потому что она любит детей ещё больше, чем заниматься наукой и получать Нобелевские премии. Дети, когда знакомятся с ней, сразу оказываются очарованы, будто она Мэри Поппинс.

Харпер сказала, очевидно пользуясь случаем отточить навыки лжи, которые ей понадобятся, чтобы стать эффективным частным сыщиком:

– И поёт она так же, как Джули Эндрюс в фильме. Она могла бы сделать карьеру в музыке, но при научных исследованиях мирового уровня, воспитании нас одной – без мужа – и при том, что она ещё пишет серию детских книг, где бы она вообще нашла время? Господи, как же я её люблю.

Алистер Пинч начинал выглядеть растерянным – хотя ещё не подозрительным.

– Дело в том, что я очень серьёзно отношусь к клятве Гиппократа. Не в догматическом смысле, но, чёрт возьми, очень серьёзно. «Прежде всего – не навреди». Быть личным врачом Аптона, всегда на связи, бывает непросто, учитывая то, чего он хочет, но я благодарен за такую возможность. «Прежде всего – не навреди». Я хочу быть уверен, что никогда не причиню ему вреда.

Как он сделал на кухне в доме Хэнди Дюрока, когда вывел из игры Джилл Свифт, Спайк вытянул одну руку к доктору – жестом «разговор окончен» – и произнёс слова на каком-то древнем языке. Из его ладони вырвались пульсации янтарного света, омыли лицо Пинча и водоворотом втянулись ему в глаза.

– Это было необходимо? – задумчиво спросила Харпер. – По-моему, он как раз собирался уехать и оставить нас разбираться самим.

Спайк приподнял одну бровь – выражение, которое уже стало привычным, а его смысл был безошибочен.

– Вы двое сделали нашу выдуманную мать настолько интересной, что доктор Пинч при первой возможности загуглил бы её и обнаружил, что её не существует. Полиция тут же налетела бы сюда – через считаные минуты.

Остро раздражённая собственной неудачей, Харпер ударила правым кулаком в раскрытую левую ладонь.

– Да, ты прав. Боб всегда говорит: лучшая ложь – простая. Я просто увлеклась, слушая Бенни, его силу воображения.

– Боб – это Толстяк Боб Джерико? – спросил Спайк, открывая заднюю дверь Mercedes доктора Алистера Пинча.

– Роберт Джерико, да. Боб. Боб Джерико.

Даже при таких обстоятельствах Бенни не мог не заметить: Харпер умела выглядеть глубоко удручённой, оставаясь при этом ничуть не менее милой, чем прежде. Уже – едва ли прошло больше тридцати шести часов с тех пор, как Джилл Свифт бросила его, – Бенни не мог отчётливо представить себе в уме бывшую невесту и понять, что именно в ней его зачаровало. Ему стало интересно, что его увлечение Джилл говорит о его характере – если вообще говорит о чём-то, кроме того, что он был доверчив и слишком долго не добавлял слова «и мудрый» к слову «добрый» в своём резюме.

Спайк вернулся к выключенному – и застывшему – врачу, поднял его, как фигуру из папье-маше, донёс до Mercedes и уложил на заднее сиденье. Закрыв дверь, он сказал:

– Я разбужу его, когда мы уедем.

Когда они снова все оказались в Explorer, Харпер сказала:

– «Бэйнберри-Смит». Откуда ты взял такое имя?

Бенни мог бы сказать: Мне нужно было имя, которое звучит как научное. Миссис Бэйнберри-Смит была реальным человеком – единственным учёным, которого я когда-либо знал, безумным или нет. Она уже несколько лет как мертва: случайно взорвала себя вместе с несколькими мальчишками из пансиона, чем, вероятно, спасла мир от порабощения странной наукой злой внеземной расы. Но если бы он сказал это, они потребовали бы объяснений – и он бы говорил до рассвета. А им нужно было вовремя добраться до Ф. Аптона Терона, поэтому Бенни сказал только:

– Была одна девчонка, которую я знал. Когда мне было тринадцать.

– Так ты по ней сох? – спросила Харпер.

– Нет, я по ней не сох.

Возможно, отрабатывая навыки допроса, Харпер сказала:

– Ещё как сох – раз спустя столько лет её имя вот так сразу всплыло у тебя в голове.

Бенни сказал:

– Она-то и сохла – не ко мне, просто. Ты бы не захотела это увидеть.

Он решил замолчать.

Пока они ехали к громадному дому, Спайк сказал:

– Сам того не понимая, доктор Пинч сказал нам всё, что нужно знать, чтобы избежать ловушки Терона и сохранить вас двоих живыми.

– Какой ловушки? – озадаченно спросил Бенни.

Харпер, наклонившись вперёд на заднем сиденье, сказала:

– Ловушки «катетер-в-левой-руке-Арабелла-в-безопасности-в-главной-спальне».

– А, эта ловушка, – понимающе сказал Бенни, потому что не хотел, чтобы Харпер решила, будто у него не хватает одного весла, чтобы грести, и он способен только бесконечно ходить по кругу.

Спайк, глянув в зеркало заднего вида, сказал:

– Ты знаешь, что нужно сделать?

– Вы двое находите Терона, – сказала Харпер. – А я нахожу крольчиху – как можно быстрее – и приношу её к вам.

– У тебя всё получится, маленькая леди.

– И у тебя тоже, – сказала она.

Недостойный уголёк ревности внезапно ярко вспыхнул в Бенни. Он едва не сказал: Да, у него-то есть что надо, кроме гениталий, – но не сказал, потому что это было бы и грубо, и недобро.

Спайк припарковался перед особняком. Они вышли из Ford и собрались у подножия известняковых ступеней, ведущих на широкую приёмную террасу.

Многочисленные окна огромного дома были вставлены стёклами с фацетными кромками, а местами – изысканными витражными узорами в свинцовой оправе; каждое отполированное ребро светилось, как россыпь драгоценных камней. Из каждой комнаты в ночь лился тёплый блеск – зрелище, которое должно было бы казаться уютным и заманчивым, но не казалось. В эту эпоху, когда могущественные силы намерены уничтожить энергетическую отрасль и сделать нищими своих врагов, сосредоточив экономическую и политическую власть в руках олигархии, такая расточительность света была равносильна демонстративному, жёсткому среднему пальцу в сторону масс.

Парадная дверь была распахнута настежь, но этот жест казался скорее угрозой, чем приглашением. Над входом, в известняковой панели, искусно была вырезана фигура кролика – и даже эта игривая деталь нависала зловеще.

– Помни, что я тебе говорил, Бенни, – сказал Спайк.

– А что ты мне говорил? – спросил Бенни.

– Про то, почему десять процентов людей, которых ему поручали, убили ужасной смертью, – сказала Харпер.

– Семь процентов, – поправил Спайк. – И ты помнишь почему, Бенджамин?

– Потому что они тебя не слушали.

– Доброта плюс свободная воля минус что равно чему?

– Минус мудрость равно смерть.

– Равно ужасная смерть. Ну что ж – тогда навещаем Ф. Аптона Терона.

Входя в Палаццо дель Конильо, Бенни вспоминает о смене режима в Брайарбуше

За много лет до того, как он свалился с лестницы и сломал себе шею, директор Лайонел Бэйнберри-Смит распорядился превратить школьную часовню в кинотеатр, где по выходным показывали фильмы. Поэтому панихиду по нему проводили в спортзале. Гроб стоял на козлах, перегораживая линию, разделявшую корт Фелтхаммера и корт Кентвисла. Присутствие учеников было обязательным, но, поскольку директор оставался фигурой довольно далёкой, устроители церемонии не увидели необходимости расставлять по трибунам в стратегических местах коробки с салфетками Kleenex.

Служба началась с записи, на которой Джон Леннон пел свой трогательный гимн «Imagine». Затем последовала прочувствованная речь главного садовника, Финна Финбара, который с чрезмерным нажимом уверял, что покойный был одним из величайших людей своего поколения, и выражал неувядающую благодарность за то, что при покойном директоре резко сократили число ежегодных смен сезонных цветов, тем самым серьёзно облегчив жизнь ландшафтной бригаде. После этого из динамиков зазвучал Элтон Джон с «Don’t Let the Sun Go Down on Me», и на площадке появилась вдова, Кэтрин Бэйнберри-Смит. В длинном белом платье с длинными рукавами, до пола, она выглядела по-настоящему театрально. Подойдя к гробу, она сняла микрофон со стойки – словно собиралась запеть, – но не запела. Она сказала, что надела белое как знак неповиновения перед лицом смерти, что верит: однажды наука победит смерть, и что Лайонелу просто ужасно не повезло свалиться с лестницы и сломать шею до того, как успеют разработать сыворотку бессмертия. Завершая речь, она сообщила ученикам и преподавателям, что совет Академии Брайарбуш назначил её на должность покойного мужа – первой за всю историю этого заведения директрисой. Когда она вернула микрофон на стойку и сошла с площадки, в зале притушили свет. Спортзал окутала тьма, и прожектор выхватил гроб. Скорбящих попросили встать и оставаться на ногах, пока звучала третья песня – «Don’t Come Around Here No More» Тома Петти и группы Tom Petty and the Heartbreakers.

Утром Лайонела Бэйнберри-Смита должны были увезти на грузовике в какой-то городок в Канзасе и там похоронить рядом с Лестером и Бертой Смит, которых считали его родителями, хотя по какой-то причине первой половины его фамилии у них недоставало.

Тем временем после службы в столовой подали ужин из пяти перемен и семи блюд – тех самых, что Лайонел Бэйнберри-Смит любил больше всего, хотя вкусить их снова ему уже не предстояло. Преподавателям, в отличие от учеников, наливали одно за другим прекрасные вина, которыми они в своей скорби и злоупотребили.

Позже Менгисту Гидада пришёл к Юргену и Бенни в комнату, чтобы обсудить события вечера. В столовой они почти ничего не съели, потому что церемония оставила у них страх: жизнь в Брайарбуше вот-вот станет ещё более странной, чем была прежде; кроме того, они подозревали, что именно в поминальный ужин еду, как никогда, могли щедро сдобрить селитрой или чем похуже. Поэтому они устроили себе пир из того, что купили в лавке: картофельных чипсов, кукурузных чипсов, крекеров Ritz с арахисовой пастой, арахиса Planters и сырных палочек Cheese Doodles.

А ещё они сделали плохую вещь.

Последние события подсказывали, что они живут в собственные личные последние времена, что миссис Бэйнберри-Смит будет прибегать к своим запасам потустороннего знания, чтобы творить ужас за ужасом. Телефоны им не разрешались, а даже будь они у них, родители едва ли приняли бы их звонки. Но даже если бы родители и приняли звонок, никто не поверил бы тому, что можно было рассказать о Брайарбуше или о его директрисе. Родители отправили их сюда, видя в собственных сыновьях не сыновей, а сырьё, из которого предстояло выковать полезные инструменты для великой игры богатства и власти. Такие люди, жаждущие власти больше всего на свете, верили лишь в то, во что хотели верить, а истина для них ничего не значила. Они никогда не стали бы светом ни в какой тьме.

Именно к этому пониманию Менгисту и Юрген пришли уже давно, но не захотели говорить об этом в ту ночь, когда убили Багбоя, – к тому самому пониманию, о котором они сказали Бенни, что оно оставит шрам на его сердце, когда он дойдёт до него сам.

И потому они сделали плохую вещь, которой прежде никогда не делали и больше не сделают. После панихиды они купили у Вигора Мэтра, садовника, торговавшего похабными журналами, пинту водки. А теперь, надеясь утопить свой страх и пробиться к большей надежде, запивали весь этот мусорный пир колой с водкой.

Они не напились до бесчувствия – только слегка захмелели, – и их не вырвало, но страх они тоже не утопили. В ту ночь и в последующие дни страх всегда тлел в них, а порой и кипел. Не подняла их водка и на более высокую ступень надежды. И всё же они оставались столь же полны надежды, как прежде, потому что любой мальчишка, связанный с другим мальчишкой хотя бы одной настоящей, лучшей на свете связью, уже имеет союзника против мира.

(Спайк хочет, чтобы было известно: будь он там, такого поведения он бы не потерпел. Даже ужасы, которые наколдовала миссис Бэйнберри-Смит, не оправдывают безрассудного употребления одурманивающих веществ молодыми людьми, чей мозг ещё не сформировался до конца и может навсегда остаться недоразвитым из-за опьянения. Чтобы отвадить мальчиков, он распахнул бы себе живот, извлёк желудок – орган, у которого есть собственные зубы, – и спустил бы его гоняться за ними по комнате, пока они не рухнули бы от ужаса и изнеможения).

Шли недели, горное лето клонилось к концу, и доктор Кэтрин Бэйнберри-Смит стала появляться на людях куда чаще, чем прежде, когда была просто женой директора. Из гардероба исчезло белое, которое она надела на панихиду, и теперь она постоянно ходила в чёрном. Но это были не траурные одежды вдовы, чтущей память мужа, а решительно эротические наряды, вроде тех, что были на ней в ночь охоты на жука: обтягивающие джинсы, тесные свитера с V-образным вырезом. Упругие груди, не нуждавшиеся ни в какой поддержке, образовывали глубокое декольте и давали уроки гидродинамики, которые в школе-интернате для мальчиков следовало бы считать верхом неприличия; это должно было стать темой номер один среди похотливых обитателей школы, и всё же ни преподаватели, ни ученики не осмеливались обсуждать столь нестандартный наряд директрисы – словно чувствовали, что за это на них обрушится гнев богов безымянных и непознаваемых.

Пожалуй, именно Менгисту точнее всех ухватил суть, сказав:

– Боятся они не богов, а самой этой женщины. На глубинном уровне все они понимают, что с ней что-то глубоко не так, что в каком-то смысле она не вполне человек. Интуиция подсказывает им, что она смертельно опасна для всех нас. Её вызывающая одежда их не возбуждает, потому что, несмотря на все её физические достоинства, она каким-то образом кажется существом не нашего вида. Они подавлены ею, потому что каждый из них здесь один, без настоящего друга, без тех уз, которые возникли между нами. Способность к этому из них как-то выучили или вымыли из них, и каждый поодиночке не смеет заговорить о том, о чём не говорят другие, – из страха осуждения или чего-то неизвестного, но худшего, чем осуждение.

Вскоре директриса уже расхаживала по кампусу в чёрных кожаных сапогах почти до колен. Всё чаще она облачалась в кожаные брюки, обтягивавшие её так плотно, как мог бы носить разве что танцор фламенко, в чёрную шёлковую блузку, расстёгнутую на две-три верхние пуговицы, и в кожаную куртку с рядами серебристых заклёпок на воротнике и лацканах. Она красила ногти в чёрный цвет и начала пользоваться чёрной помадой. Если казалось, будто она напрашивается на критику или порицание, чтобы затем представить себя очередной жертвой дискриминации по признаку пола или сексуальной идентичности и тем самым получить основания для иска о компенсации, трое друзей сошлись на том, что дело не в этом. На этот путь её толкало нечто куда менее скучное и куда более странное, чем погоня за выгодой.

Это предположение подтвердилось, когда вокруг неё появились первые зомби. Не те зомби, что пожирают плоть, не гниющие и нечистые ходячие мертвецы. Нет: четверо старшеклассников из Дома Кентвисл, умытые, приглаженные и одетые как положено – в серые брюки, синие пиджаки и белые рубашки, – только почему-то не на занятиях, где им следовало быть. Макаскилл, Феррагамо, Эллисон, Калакалис. Они не шаркали ногами, а шагали вровень с Кэтрин Бэйнберри-Смит её бодрым шагом, расправив плечи и словно выполняя серьёзную, неотложную миссию. Они что-то бормотали друг другу и своей директрисе, но, насколько можно было заметить, она ни разу не ответила им словом – будто могла направлять их к своей цели и без всякой речи.

Девятого сентября, стоя у окна на втором этаже школьной библиотеки, трое друзей видели, как отряд зомби сопровождал стремительно шагавшую директрису из преподавательского корпуса к её лаборатории. Эти четверо были уже из Дома Фелтхаммер. Рамирес, Бланкеншип, Чо, Хеггенхоуген.

– Не зомби, – прошептал Менгисту. – Они как-то ей служат, не так, как это могло бы возбудить Вигора Мэтра, а словно запрограммированные, подчиняясь какому-то генетическому императиву, без страха и без полового влечения, как если бы она была королевой улья, а они – бесполыми рабочими пчёлами.

Вечером того же дня Менгисту, Юрген и Бенни сделали за ужином в столовой поразительное и тревожное открытие. Сантьяго Рамирес и Эндрю Хеггенхоуген были среди пятерых мальчиков, которых каждый вечер сажали с ними за один стол. Глаза у Сантьяго всегда были тёпло-карими. Теперь они стали свинцово-серыми. Глаза Эндрю, прежде голубые, как нордическое небо, теперь были мягкого серого оттенка потускневшего серебра. Во всём остальном эти рабочие пчёлы казались прежними, личности их как будто не изменились: Сантьяго оставался шумным до раздражения, Эндрю по-прежнему был скор на язвительную и колкую реплику; Сантьяго охотно рассуждал о футболе, а также о ногах, задницах и грудях женщин из мира развлечений; Эндрю больше любил говорить о политике и о себе; оба были одинаково невыносимы.

Остальные трое мальчиков за столом – Нэкер, Хисскас и Норк – словно не замечали тех изменений, что произошли с глазами Сантьяго и Эндрю. Юрген попытался выманить у них реакцию, пожаловавшись, что у него зудят глаза из-за осенней пыльцы, и спросив, нет ли у кого-нибудь ещё той же проблемы. Бенни же раз за разом вставлял замечания о прекрасных глазах тех артисток, чьи ноги, задницы и груди так занимали Рамиреса, пока Норк не спросил, не собирается ли он стать офтальмологом.

Хотя Менгисту был самым речистым из друзей, он, по-видимому, понимал, что ни тонкость намёков, ни даже прямые заявления не вызовут у пятерых соседей по столу ни вдумчивого размышления, ни разумного отклика. Нависая над столом, вытянув шею вперёд, с напряжённым выражением полицейского, допрашивающего подозреваемого в убийстве, он избрал молчание и снова и снова вступал в игру в гляделки с сероглазой парой, а те сдавались через пять или десять секунд. Бенни ни разу не видел, чтобы они смотрели на Менгисту с презрением тех полуземных-полуинопланетных детей из старого фильма «Деревня проклятых»; напротив, они казались озадаченными его поведением и, похоже, списывали всё на обострение его занудства. Это убедило Бенни: даже видя доказательство в зеркале, они не понимали, что произошло с их собственными глазами. Они не знали, что превращаются в… Во что?

Когда час ужина закончился и по звуковой системе дали сигнал расходиться, Юрген быстро протиснулся сквозь толпу, чтобы взглянуть на Феликса Бланкеншипа, ещё одну рабочую пчелу, которая днём суетилась рядом с директрисой. Когда-то голубые глаза мальчика теперь стали серыми, как мышиная шерсть.