Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Садясь на заднее сиденье к Харпер, Бенни вспоминает, как прятался в зарослях горного пиериса

Двое из троих уцелевших мужчин складывали части изрубленного товарища в мешок для трупов, который они принесли с собой – чтобы увезти тело Багбоя. Пока шла эта мрачная работа, миссис Бэйнберри-Смит и человек, которого она называла Кимболлом, желая поговорить без свидетелей, спустились вниз по склону от залитого кровью места, где только что произошло столкновение. Они остановились у вздыбленной, бугристой массы горного пиериса, в которой укрылись Бенни, Юрген и Менгисту.

Их Tac Light показывали, где они примерно находятся, но густая листва не позволяла Бенни разглядеть их.

– После того как мы вытащим отсюда тело Хоторна, мы вернёмся на рассвете и соберём то, что осталось от этого урода, – сказал Кимболл.

– Оставь, – сказала жена директора. Голос у неё уже не был мягким, как прежде: он резал, как её кнут. – И не называй это уродом. Это был шедевр межвидовой инженерии, одно из многих чудес технологии Регула.

– Но если кто-нибудь найдёт эту штуку…

– Никто не найдёт. Падальщики примутся за него, а то, что они не сожрут, быстро сгниёт. Я не хочу, чтобы кто-то увидел агентов ISA на территории кампуса или рядом с ней днём.

– Никто не узнает, что мы ISA. Переоденемся туристами, охотниками – кем угодно.

– Да хоть вы, недоумки, нарядитесь феями-принцессами – всё равно всем будет сразу понятно, кто вы такие. Уже одно то, что вы здесь ночью, – риск. И если бы вы не облажались и не упустили моего прекрасного olla podrida, он сейчас был бы у тебя в машине – живой, – и вы уже были бы на полпути к Зоне 51. Из-за этого дерьма, из-за вашей тупости и рукожопости, моя работа откатилась на полгода, а то и больше.

Эта женщина в чёрном, с кнутом, изрыгающая непотребства, разительно отличалась от – и была куда более волнующей, чем – та Кэтрин Бэйнберри-Смит, которая в платье в цветочек подавала печенье и чай в гостиной. Она почти казалась другим человеком – возможно, злой близняшкой.

Теперь Бенни понял, почему Гэлсбери хотел работать у неё в лаборатории. В одном смысле она была горячей, в другом – холодной. Однако важно было помнить, что рядом с ней с Гэлсбери случилось нечто, что довело его до того, что он ел муравьёв, пока лунулы на ногтях не посинели, – и это было самое безобидное.

Агент Кимболл стерпел выволочку – возможно, потому, что она была горячей штучкой, а он из тех мужчин, для кого порка доставляет удовольствие. А возможно, потому, что она слишком важна для тёмных операций Агентства внутренней безопасности – ISA, – чтобы он осмелился её рассердить.

После того как она закончила сдирать с него кожу, они помолчали полминуты или около того. Затем Кимболл подавил злость – если она у него вообще была, – и заговорил голосом, в котором слышались тревога, а то и сочувствие.

– В тех джунглях двенадцать лет назад тебя укусил не просто какой-то паук. Что это на самом деле было и как на тебя… напали? Что тебе пришлось пережить в тот день, Кэти?

После паузы, в которую могло показаться, что миссис Бэйнберри-Смит вот-вот пожалеет о резкости, с которой только что прошлась по Кимболлу, выяснилось обратное: раскаяния у неё не было ни капли.

– То, что случилось со мной, оставило бы такого нелепого экземпляра, как ты, корчиться на земле, обделав штаны и выблевав кишки. Ни у одного из ваших, ISA-шных, нет мозгов, чтобы выдержать то, что выдержала я. Физическую боль ты, может, и пережил бы, но умственные мучения и эмоциональная пытка тебя бы уничтожили.

Глубоко в горном пиерисе Бенни испытывал к миссис Бэйнберри-Смит больше сочувствия, чем ожидал. Конечно, были её пороки и безумные эксперименты – всё это тоже нужно было учитывать, – но она пекла вкусное печенье, пусть оно и пахло странно, и подавала хороший чай с мёдом, и встретила его в Брайарбуше с тем, что казалось искренним теплом. Он уверял себя, что её прекрасные глаза – лиловые, как наперстянка, – и то, как идеально она заполняла свою обтягивающую чёрную одежду, не имеют никакого отношения к той нежности, которую будили в нём её слова. Она не всегда была сквернословящей безумной учёной. Когда-то она была невинной девочкой, а потом – отважной молодой энтомологиней, и именно к той Кэтрин, к Кэти до загадочного события в азиатских джунглях, Бенни чувствовал сострадание – даже жалость.

– Представь себе, если способен, – продолжала миссис Бэйнберри-Смит, – что значит быть укушенной и получить инъекцию не простого яда – если бы это был всего лишь яд! – а жидкости, которая служит носителем для хранения данных, настолько превосходящим кремниевую память, что нескольких миллилитров достаточно, чтобы вместить всю историю и все знания инопланетной расы, чья цивилизация на тысячи лет опережает нашу. Растяни свой жалкий мозжишко так, чтобы представить: тебя швыряют в море диковинных откровений, странной науки, пугающе чуждых перспектив и обычаев – и ты думаешь, что сходишь с ума, потому что твоё представление о реальности выворачивают наизнанку и вверх дном. Ты чувствуешь, будто твоё истинное «я» поглощают неким чудовищным роевым разумом; будто ты тонешь – не телом, а интеллектом.

К этому моменту Юрген Спир вцепился в правую руку Бенни – от страха и потрясения перед откровениями женщины, – а Менгисту Гидада сначала схватил Бенни за лицо с той же целью, но затем нашёл левую руку товарища и сжал её. Они дрожали от ужаса, который был не совсем неприятен, и каждым вдохом втягивали изумление. Они почти искрили тем видом возбуждения, который взрослые давно забыли – если вообще когда-то его испытывали.

Миссис Бэйнберри-Смит щёлкнула кнутом, щёлкнула ещё раз, словно пыталась заставить страшные воспоминания отступить, – но не могла их вышибить.

– За три месяца в больнице и ещё за три – на реабилитации ни один из этих дерьмоголовых докторишек не понял, от чего меня лечат и как это лечить. Пока я понемногу восстанавливала себя, я начала понимать: на меня напало существо – единственный выживший после крушения корабля, – и потом оно тоже умерло. Вместе со всеми знаниями, которые накопил его вид, мне вкололи императив: использовать их науку, чтобы заселить Землю их породой, – и точные координаты, где я могу найти спрятанную капсулу с их ДНК. Так вот: к чёрту это. Моя сила воли сильнее императива, который в меня имплантировали. Теперь это мой мир, и я сделаю с ним то, что захочу.

Когда жена директора снова щёлкнула кнутом дважды, Бенни понял: она не пытается разогнать память о кошмаре – она заявляет о своём господстве над всем сущим и о намерении править беспощадным рвением. Сочувствие, которое он к ней испытывал, начало утекать.

– Это именно то, чего хотим мы все, – сказал Кимболл. – То, как ты хочешь перекроить мир, – именно так ISA и люди вроде меня и намерены его перекроить. Именно так хотят его перекроить родители мальчиков, которых мы привели к тебе. Они хотят этого настолько, что пожертвуют свободной волей своих сыновей, лишь бы увидеть, как твоё видение воплотится.

Руки Юргена и Менгисту сжались на руках Бенни почти до боли.

– При всём уважении, Кэти, – продолжал Кимболл, – мы лишь хотели бы, чтобы ты осваивала эту инопланетную науку немного быстрее.

– Чёрт тебя побери, не дави на меня, Кимболл. Я этого не потерплю. Я буду беспощадно расправляться с неповиновением. Знание у меня, но оно сложнее, чем способна понять твоя жалкая башка. Применять его нужно осторожно. Я дала вам несколько вещей огромной ценности в области вооружений. Я изменила сотни молодых мужчин из элитных семей, выскоблила их изнутри так, чтобы их можно было быстро поднять по социальной лестнице и использовать нами, как марионеток. Но двигаться я буду в том темпе, который сочту благоразумным я – и только я.

– Ты остановила старение в себе восемь лет назад, когда тебе было всего тридцать два. Посмотри на себя – вне времени. Но ты не делишься с нами тем, как это делается, как мы можем жить триста или четыреста лет. Твой отказ вызвал злость в рядах. Нам нужно чувствовать, что мы в этом вместе.

– Чувствуй что чувствуешь. Мне всё равно. Я поделюсь этим чудом, когда буду уверена, что моё положение неуязвимо. Возможно, через год.

– Если бы мы привлекли других учёных… – начал Кимболл.

– Нет.

– …и ты поделилась бы хотя бы крохой знания цивилизации Регула…

– Нет.

– …и дала бы им проекты, мы продвинули бы наше дело куда быстрее.

– Знание – это власть, Кимболл, особенно знание столь абсолютное, как это. Я так же не люблю делиться властью, как не любил бы ты на моём месте. Время от времени я буду дарить вам чудеса – чудеса по моему выбору – и только тогда, когда захочу.

– Но…

– Довольно. Не зуди мне над ухом. Я – единственная дверь, через которую ты можешь получить любое знание, которого жаждешь. Я могу захлопнуть её у тебя перед носом. И никогда не забывай: я могу убить тебя и всех, кто обо мне знает, – убить вас быстрее, чем ты успеешь сказать Пожалуйста, оставьте нас в живых.

После паузы, словно его ранили, Кимболл сказал:

– Кэти, всё то, чем мы когда-то были друг для друга… разве это для тебя ничего не значит?

Её голос звучал так холодно, что Бенни представил, как из её дыхания, вылетевшего вместе со словами, кристаллизуется снег.

– То, чем мы были, – не то, чем мы стали. А то, чем стану я, – то, чем ты не станешь никогда. Знай своё место, не воображай лишнего – и не смей ко мне прикасаться.

Новый голос сказал:

– Хоторна упаковали. Почти уверен, ни одного кусочка не пропустили.

Трое агентов и миссис Кэтрин Бэйнберри-Смит ушли; их огни таяли в темноте быстрее, чем стихали звуки шагов и голоса, растворяясь в тишине леса после полуночи.

Юрген и Менгисту отпустили руки Бенни. Они молчали, словно не были уверены, что избежали обнаружения, – словно миссис Бэйнберри-Смит в любой миг прошепчет их имена, раздвинет листву и ударит по ним руками, которые превратились в кнуты.

Пятнадцать минут или больше они сидели, завернувшись в листву горного пиериса, каждый утонув в своих мыслях.

Бенни размышлял обо всех тех, от кого ожидал смерти, но кто его не убил. Отец. Бабушка Козима, которая, без сомнения, убила двух мужей. Его наставник, Мордред Меррик. Багбой. Нельзя рассчитывать проскользнуть по жизни, чтобы удача всегда падала на твою сторону, а худший невезучий удел доставался только другим. Рано или поздно, как говорится, прилетит по полной; придётся стискивать зубы – или вообще откинуть копыта. Минута тяжёлого невезения, должно быть, уже совсем близко.

(Дополнительная заметка для читательских групп: строка прямо выше – ещё одна, более тонкая форма предвосхищения событий, как и строки, на которые Спайк уже обращал ваше внимание. Я так, к слову).

Наконец Менгисту сказал:

– Я полагаю, теперь безопасно выходить из укрытия. Даже с их жуткой ношей они, несомненно, ушли достаточно далеко, чтобы нас не услышали и не увидели, когда мы будем возвращаться в Дом Фелтхаммер.

– Давай подождём ещё немного, – сказал Юрген.

– Полностью согласен, – сказал Менгисту.

Прошло, наверное, минут пять, прежде чем Бенни сказал:

– А если оно не такое мёртвое, как они подумали?

– Да они, должно быть, вбухали в эту чёртову тварь сотню патронов, разнесли её в клочья, вся эта слизь… оно просто не может быть ничем кроме мёртвого, – сказал Юрген.

– Да, но ты же знаешь, как в кино, – сказал Бенни. – Как раз когда они думают, что монстр сдох, он в последний раз бросается на них.

– Это не кино, – сказал Юрген. – Монстры в кино – не настоящие монстры. Это просто компьютерное дерьмо. В реальной жизни настоящих монстров можно убить, и они остаются мёртвыми.

– Это всего лишь теория, – возразил Бенни.

Менгисту не согласился.

– Боюсь, утверждение Юргена – даже не гипотеза, не говоря уже о теории. Гипотеза – это утверждение о том, что считается возможно истинным, но его нельзя принять за истину, пока все связанные факты и дополнительные свидетельства не будут сопоставлены. А поскольку у нас нет фактов, нет знания о том, как и можно ли вообще погасить жизненную силу в Багбое, я уверен, когда говорю: утверждение Юргена – всего лишь предположение.

По лесу дрогнул протяжный, улюлюкающий визг.

Как по команде, мальчишки вылетели из кустов и метнулись вниз по склону ярдов на двадцать, прежде чем распознали вой койота – а возможно, волка. Осознание этого заставило их остановиться. Когда они оглянулись назад, даже скудный лунный свет подтвердил: шедевр межвидовой инженерии миссис Бэйнберри-Смит не поднялся снова. Облегчение подействовало на каждого одинаково: они разошлись к трём разным деревьям, расстегнули ширинки и опорожнили мочевые пузыри.

Отморозки

Быть на заднем сиденье рядом с Бенни, держать одну его руку в обеих своих – это было сладко. Это казалось правильным.

Харпер Харпер год от года становилась всё гладче и синее, и теперь была уже полностью гладкой, но ещё не до конца синей – поэтому на её бейсболке красовалось одно-единственное слово: ГЛАДКИЙ! Очень немногие знали, что значит «гладкий и синий», хотя те, кто шёл по пути гладкости и синевы, узнавали других, тоже идущих по нему, – независимо от того, сообщали те об этом надписью на одежде или нет. Это не было сектой: они не ходили на собрания, не писали манифестов и не собирались вместе пить отравленный Kool-Aid. Всё было ровно наоборот. «Гладкий и синий» описывало состояние ума и сердца, которое почти гарантировало более устойчивую и счастливую жизнь, чем та, что проживает большинство людей.

Забавная вещь в Бенни – одна из забавных вещей – заключалась в том, что он тоже шёл по пути гладкости и синевы, но не узнавал ни того, что Харпер на нём, ни того, что сам он на нём тоже. Казалось, он вообще не представлял себе этот концепт. Харпер предполагала: по природе он гладкий и синий, но не осознаёт, что за этими качествами нужно ухаживать, – вот и дал чуть-чуть проступить ржавчине, а краске – поблекнуть. Он был настоящим ягнёнком, но, возможно, не сумел взрастить эти качества, потому что его жизнь была переполнена необычайными потрясениями.

Она решила, что именно она даст ему понять, насколько гладкость и синева у него врождённые, и проведёт его по пути к полноте обоих. Как подтвердили сегодняшние бурные события, задача эта обещала быть тяжёлой, даже опасной, но её решимость была не одной лишь бескорыстной добротой. У неё была и эгоистичная причина помогать ему стать лучшей и счастливейшей версией себя: к собственному удивлению, за какие-то часы она начала в него влюбляться.

А вот трое отморозков, пытавшихся угнать Explorer, были настолько далеки от гладкости и синевы, насколько вообще возможно. Харпер их жалела, но терпеть таких не собиралась. Если бы Спайк не вошёл в жизнь Бенни и если бы они с Бенни всё равно оказались сегодня вместе – и если бы они столкнулись с этими бандитами, – ей пришлось бы уложить их самой. Даже при её серьёзной подготовке в боевых искусствах и при её быстром уме она, скорее всего, получила бы одну, а то и две серьёзные травмы – хотя бы из-за мачете. Огнестрел требовал точности наведения, которой многим стрелкам недоставало, а неуклюжая форма и тяжесть такой дубины, как монтировка для колёс, давали тому, кто ею размахивал, минусы в виде плохой аэродинамики и заложенного в конструкцию отрицательного влияния гравитации. А вот крупнокромочные клинки с искусно выкованными и закалёнными лезвиями легко поддавались управлению даже жалко тупым людям – и мешали даже мастеру тхэквондо подойти достаточно близко, чтобы навредить нападавшему.

Пока Харпер с Бенни наблюдали происходящее в рамке водительских окон Explorer, первым лишился оружия тот, у кого был пистолет. Для человека таких исполинских габаритов Спайк-крэггл оказался удивительно быстр. Прежде чем успел прозвучать выстрел, он схватил руку стрелка и сжал так, что Харпер показалось: она слышит, как пальцы ломаются, будто хлебные палочки. Отморозок вскрикнул и выпустил пистолет; ствол, кажется, погнулся, когда их дружок по судьбе отшвырнул его в сторону. Потом Спайк схватил несостоявшегося угонщика за горло и пах и метнул в оскалившегося идиота с монтировкой, и оба отморозка кувырком полетели назад – в просвет между двумя бензоколонками.

– Жаль, что у него нет репродуктивных органов, – сказала Харпер. – Он был бы идеален для Крисси Уэнвальд.

– Кто такая Крисси Уэнвальд? – спросил Бенни.

– Она встречает гостей на завтраках и обедах «У Папы Медведя». Высокая блондинка с ринопластикой, причём удачной – не то что у многих, когда всё время смотришь человеку в ноздри. Она правда милая и красивая, но ей так чертовски не везёт в любви, что сердце разрывается.

– Конечно, я её видел, – сказал Бенни. – Она кажется милой.

– Она и есть милая. Но большинство мужчин нынче – бардак. Сексуальная революция избавила их от бремени ответственности – не говоря уже о рыцарстве.

Третий нападавший – ухмыляющийся, скользкий тип с чёрными гнилыми зубами наркомана-метамфетаминщика – воспользовался тем, что Спайку нужно было швырнуть стрелка в дуболома с монтировкой. Длинноногий, длиннорукий, худой, как паук, вор паучьим рывком подался вперёд, намереваясь расколоть противнику череп. Спайк с той же ловкостью, с какой переоделся из повседневного в смокинг, ушёл с линии удара, будто и не двигаясь, – только что был здесь и уже там, – чем ошеломил нападавшего. Этот умный манёвр наглядно показал главную проблему клинка, который в остальном весьма эффективен: с какой силой отморозок ни рубанул, лезвие ударило по крыше Explorer и звякнуло, как железный колокол. Сжатая вибрация прошла по клинку, по рукояти – в ладонь несостоявшегося убийцы, вызвав мгновенное, пусть и временное онемение и слабость, уходившие выше запястья. Пальцы судорожно дёрнулись, хватка ослабла, и мачете отскочило от автомобиля. Спайк выхватил его из воздуха за рукоять и швырнул в ночь.

– Когда ты спросила Спайка, встречается ли он с кем-то, – сказал Бенни, – я подумал, что ты, ну… интересуешься им для себя.

Развеселившись, Харпер сказала:

– Правда? О, он чудесный, весь такой Джон Уэйн и всё такое, но это не мой тип.

– Почему?

– Во-первых, он слишком непредсказуем. А Крисси Уэнвальд непредсказуемость переносит лучше, чем я.

Дуболом с монтировкой успел выпутаться из-под стрелка – теперь уже без пистолета и со сломанными пальцами. Он не сумел осмыслить произошедшее настолько, чтобы понять: исполинская цель угона – вовсе не жертва из стандартного ассортимента. Отморозок по-прежнему верил в эффективность своего оружия, что говорило о низком интеллекте и высокой степени упрямства. Держа L-образный инструмент за короткий конец, он мог использовать его как дубину или – поскольку другой конец заканчивался клиновидной лопаткой – вогнать вперёд всем телом и насадить врага, как на пику. Схватив самодельное копьё обеими руками, он выбрал второе. Он, разумеется, удивился, когда правая рука Спайка внезапно удлинилась, а ладонь поднялась в жесте, который во всём мире понимают как приказ остановиться. Лезвие пронзило раскрытую ладонь, но Спайк улыбнулся, и его рука бескровно сомкнулась на металле, остановив нападавшего и мгновенно превратив его движение вперёд в рычажную энергию. Поскольку отморозок яростно цеплялся за инструмент, его подбросило вертикально: он дугой ушёл над головой Спайка, перевернулся, выпустил монтировку и с грохотом рухнул на крышу Explorer – таким звуком, после которого человек, вероятно, был бы рад, чтобы скорая приехала поскорее.

Когда посрамлённый тип перекатился по крыше и свалился мимо правых окон на землю, Бенни сказал:

– «Во-первых».

– Во-первых – что? – спросила Харпер.

– Ты сказала, что, во-первых, Спайк слишком непредсказуем. А была ещё причина – до того, как ты узнала, что у него нет репродуктивных органов, – почему он не твой тип?

– Ну ты же сам знаешь ответ, глупыш.

– Если я его знаю, значит, я не знаю, что я его знаю.

– Он не мой тип, Бенджамин, потому что мой тип – ты.

Выражение его лица было бесценным. Он и правда был ягнёнком.

– Разумеется, – добавила она, – мой тип – при условии, что в него можно внести некоторые небольшие поправки.

Она наклонилась в сторону и поцеловала его в щёку.

Тем временем стрелок с оранжевыми торчащими волосами, зелёной помадой и повреждённой рукой поднялся на ноги и, пошатываясь, ходил всё более широкими кругами, судорожно высматривая на асфальте что-то.

А паукообразный тип, чьё мачете улетело в ночь, очевидно, не видел, как монтировка пронзила ладонь Спайка, не пустив крови и не вызвав крика боли. Он наверняка пожалел бы о своей невнимательности, потому что осмелился выдернуть нож из ножен на ремне и заорать:

– Я тебя выпотрошу, как свинью!

Следом он выдал злобную непристойность, обвиняя Спайка в совокуплении с ближайшим родственником – оскорбление, которое гигант вряд ли воспримет легко, пусть даже у него и не было родственников.

Наблюдая, как перекошенная, но занятная драка разворачивается дальше, Харпер задумалась: почему гигант просто не околдовал этих мужчин, не вывел их из игры, как делал это с Робертом Джерико и другими, оставив им очнуться минут через пять и ломать голову над внезапным необъяснимым исчезновением Explorer и всех, кто в нём был. Он утверждал, что крэгглы людей не убивают; справедливости ради – никто из несостоявшихся угонщиков, похоже, не получил смертельных травм. И всё же нынешняя потасовка, казалось, выходила за пределы даже самого либерального определения слова запугивание, которое он подразумевал – или даже прямо утверждал – как свой единственный приём.

Задумавшись, Харпер не заметила манёвров, с помощью которых Спайк лишил метового психа ножа и впечатал его в левый бок внедорожника. Она вздрогнула, когда истощённая наркотиками связка костлявых конечностей ударилась о заднюю дверь, а лицо прижалось к стеклу так сильно, что черты исказились: он таращился на них, как уродливая экзотическая рыба из аквариума. Он раззявил рот, позволяя полудюжине чёрных гнилых зубов растечься по губам, – а потом соскользнул вниз и исчез из виду.

Бенни сказал:

– «Бояться нечего, хотя может казаться, что есть. Может казаться – очень даже казаться. Но нечего».

Харпер сжала его руку.

– Ты в порядке, милый?

– Это сказал в видеопослании мой двоюродный дед Талмидж, когда сообщил, что отправляет мне наследство авиадоставкой. Дядя Талмидж утверждал, что я могу ему доверять. Я верю, что могу. Думаю, могу. Очень надеюсь.

Стрелок, который секунду назад держался так, будто он – друг из «Заводного апельсина», теперь ковылял всё более широкими кругами, как сломанная заводная кукла, обшаривая асфальт. Спайк окликнул его:

– Эй, дружище. Это ты ищешь?

В правой руке он поднял ключ от дряхлой тачки отморозков – угнанных колёс, которые можно было бросить, когда они отожмут что-нибудь получше. Левой он сделал жест «иди ко мне».

– Обними меня – и я отдам тебе ключ. Можем встречаться здесь каждый год в годовщину нашего вечера и предаваться воспоминаниям.

Уже не уверенный в себе друг, жаждущий ультранасилия, стрелок не побежал в ночь, а рванул к магазинчику при заправке. В другой раз он, возможно, ткнул бы пистолетом кассиру в голову и потребовал бы кассу, но теперь, похоже, усмотрел ценность в том, что граждане стойко держатся вместе, в общем духе общинности.

Мачетник – возможно, отплёвываясь дополнительными зубами – показался на четвереньках и пополз следом за стрелком.

Харпер решила, что дуболом с монтировкой лежит у правого борта Explorer, ждёт, когда вернётся сознание, или притворяется мёртвым.

Спайк сел за руль, захлопнул водительскую дверь и спросил:

– Ты в порядке?

– Я в порядке, – сказал Бенни.

– У нас всё отлично, – поправила Харпер. – Великолепно.

– Я голоден, – сказал Спайк и завёл двигатель.