Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

Романтика

Просмотрев видеосообщение от Талмиджа Клеркенуэлла и размышляя, с какой из крупных риелторских фирм ему теперь больше всего хотелось бы связать своё имя, раз он ушёл из «Сёрфсайд», Бенни вытер все кухонные столешницы, почистил специальным средством дверцы двух холодильников из нержавейки и прошёлся по полу Swiffer. Ничего из этого не требовалось. Его домработница, миссис Шинзел, приходила два полных дня в неделю и работала на совесть. Однако уборка успокаивала Бенни. Это была его медитация. Он был счастлив, когда скрёб и полировал, делая свой сверкающий дом ещё чуточку более сверкающим.

У него не было хобби, чтобы отвлечься от тревог и успокоить нервы. Его жизнь была посвящена работе и Джилл Свифт, её мечте. Сейчас – топ-агент в «Прекрасном доме», – она была полна решимости: к тридцати они с Бенни создадут собственную брокерскую контору и соберут взвод агентов, который возьмёт штурмом рынок элитной недвижимости и будет доминировать на нём десятилетиями. «Все эти слабацкие фирмы, что сейчас держат землю под собой, превратятся в дымящиеся руины, когда мы откроем по ним огонь», – сказала она недавно. Джилл было двадцать шесть; сексуальная, умная, стильная, любящая – но иногда Бенни задавался вопросом, не является ли она реинкарнацией генерала Джорджа Паттона.

Сегодня она была ещё и скрытной. Он не слышал, как она вошла через парадную дверь. У неё был свой ключ – как и у него ключ от её квартиры, – но обычно, входя, она звонила и выкрикивала «C’est moi!» На этот раз она возникла на кухне так, словно перенеслась сюда откуда-то ещё актом подлинной магии.

Она обошла кухонный остров, пока Бенни полировал излив, изогнутый лебединой шеей, у меньшей из двух раковин в острове, и напугала его, сказав:

– Привет, милый.

Он повернулся к ней – и она зажала его лицо в ладонях, словно в тисках, и поцеловала взасос с настойчивостью и на такую глубину, что это было возбуждающе, но немного страшно: будто она суккуб, намеренный языком вылизать из него душу.

Когда Джилл закончила с его ртом, всё ещё удерживая его лицо в своих изящных, но сильных руках, она посмотрела на него с такой нежностью, что у него размякли колени. Её голубые глаза были полны света, как будто она прибегла к новой косметической процедуре, в ходе которой за каждую сетчатку устанавливают крохотную светодиодную лампочку.

– Что… – начал он.

Она шикнула на него.

– Просто дай мне на тебя посмотреть. Мне нужно на тебя посмотреть.

Казалось, она смотрит сквозь его глаза – любуется гладкими извилинами его переднего мозга. Она окинула взглядом ширину его лба, подолгу задержалась на правом ухе, снова посмотрела на лоб и сфокусировалась на левом ухе. Нос, перегородка, губы, челюсть, подбородок, другая челюсть – ни одна черта не была обойдена вниманием, словно она не его возлюбленная, а полагается на программу распознавания лиц, чтобы опознать его. Мягкий вздох отметил завершение осмотра; затем она отпустила его, поцеловала кончик носа, отступила и сказала:

– Я никогда не забуду твоё лицо. Ты забудешь моё?

Самый романтичный ответ, пришедший Бенни в голову, когда он облекал его в слова, звучал не так уж по-кэригрантовски:

– Когда мне будет сто лет и меня разъест деменция, когда я не буду знать, кто я, – я всё равно буду помнить тебя и твоё потрясающее лицо.

– Нам было хорошо вместе, правда? – сказала Джилл.

– Нам невероятно хорошо вместе, – подтвердил он, с опозданием уловив, что она говорит в прошедшем времени.

К тому времени она уже протягивала ему ключ от его дома, которым и открыла дверь. Нежно, с меланхоличным выражением, от которого становилась ещё красивее, она сказала:

– Я хочу, чтобы ты был счастлив, так что куда лучше тебе забыть меня и улыбнуться, чем помнить меня и грустить.

Бенни смутно узнал эти слова: строка из старого стихотворения, которое она прочла ему однажды в трогательный момент. Когда Джилл Свифт бывала в философском настроении, она часто опиралась на искусно подобранные слова поэтов или авторов песен, чтобы выразить свои самые глубокие прозрения о смысле жизни и человеческом уделе.

– Я не понимаю, – запротестовал он.

– Ты озаряешь мою жизнь, – тихо сказала она.

– А ты озаряешь мою.

– Я полностью тебе предана.

– Ну так…

– У каждой поры есть своя причина, – объяснила она, – и время всякой цели под небом.

– Но я люблю тебя, – сказал он.

– Любовь – самая великолепная вещь на свете, Бенни. Любовь вокруг нас. Она везде, куда бы мы ни пошли. Я всегда буду любить тебя. Но моя жизнь и твоя – это тропы, которые в лесу свернули в разные стороны.

– Лес? Какой лес?

– Лес жизни, милый. Меня это разрывает, Бенни. Господи, правда разрывает. Но лес жизни страшный, и в нём легко заблудиться. Когда один человек идёт по хорошо освещённой тропе, а другой – по тропе во тьму, нет никакого смысла, чтобы оба заблудились и вечно бродили в горестном блуждании.

– Вечно? В горе?

– Береги себя, Бенни.

– Подожди. Если твоя тропа – хорошо освещённая, я пойду по ней. Я буду за тобой. Мы будем на одной тропе.

Светодиоды за её сетчаткой потускнели.

– Это не вариант.

Он достал из кармана связку ключей. На ней было два ключа – от его дома и от её.

– Я не хочу возвращать тебе твой ключ. Для меня это значит всё – иметь твой ключ.

Она улыбнулась.

– Тогда оставь его себе, милый.

– Правда? Я могу оставить?

– Если тебе это настолько важно – конечно. Я уже сменила замки.

Он проводил её из кухни по коридору к парадной двери.

– У меня был… разговор с Хэнсоном «Хэнди» Дюроком. Сегодня утром я ушёл из «Сёрфсайд». Ты знала об этом?

– Как я могла не знать, милый? Все знают. Слух уже разошёлся.

Джилл открыла дверь, вышла наружу и обернулась к нему.

– Не дай ублюдкам тебя сломать, Бенни.

– Ублюдкам? Каким ублюдкам? Кому?

– Не знаю кому. Обычным ублюдкам, наверное. Мир нынче ими полон. Послушайся совета Бобби Макферрина.

– Бобби кого?

Она пропела название хита Макферрина номер один:

– «Don’t Worry, Be Happy».

– Ты только что сказала «вечно бродить в горе». Как я могу быть счастливым, если я на тропе вечного горя?

– Тропа, на которой ты сейчас, была бы горем для меня, Бенни. Может, не для тебя. Какая-то жизнь у тебя будет – просто меньше, чем та, что мы планировали вместе.

– Почему?

– Я правда не знаю почему. Наверное, что-то, что ты сделал кому-то. Я не могу в это вляпаться.

– Я никому ничего не делал. Я не из тех, кто что-то делает кому-то.

– Тогда, может, это то, чего ты не сделал. В любом случае, милый, нет причины, почему ты не можешь прожить хорошую маленькую жизнь и быть счастливым. Большинство людей так и не хватают латунное кольцо, но всё равно могут быть счастливы в своей хорошей маленькой жизни.

– Но я хочу большую жизнь.

Даже жалость, с которой она на него смотрела, не делала её менее красивой в его глазах.

– Мы все этого хотим, милый. Вот почему нам нужно быть осторожными, очень осторожными.

– Я осторожен, – заверил он.

– Очевидно, недостаточно. Может, тебе стоит завести собаку.

– Собаку? Зачем собаку?

– Для компании. Люди могут отодвигать депрессию, если у них есть отличная собака.

– Я не в депрессии, я просто растерян.

Она одарила его выразительным взглядом. Никто не умел так смотреть, как Джилл.

– Подумай о собаке, милый.

С этими словами она отвернулась от него. Подошла к своему сверкающему, цвета полуночной синевы Mercedes на подъездной дорожке. Села за руль. Уехала.

Бенни стоял на пороге и смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. Он остался один за столом – всего лишь десертная ложечка в неполной и бессмысленной сервировке.

Зазвонил телефон. Уверенный, что это Джилл, что она поняла, какую чудовищную ошибку совершила, что она хочет всё исправить, он взял трубку. Женщина из «Мэйвезер – универсальные авиагрузоперевозки» хотела узнать, будет ли кто-нибудь дома завтра между девятью и десятью утра, чтобы принять доставку от Талмиджа Клеркенуэлла из Бока-Ратона, Флорида.

– Конечно, – сказал Бенни. – Мне всё равно некуда идти.

(Несмотря на загадочную и тревожащую видеозапись, полученную Бенни от того старика из Флориды, он всё ещё способен допускать мысль, что наследство, которое он вот-вот получит, может оказаться великим благом. Если вы закоренелый циник – или просто кислый человек, – вам может быть досадна его надежда, и вы можете пожелать, чтобы он усвоил тяжёлый, болезненный урок. Вот так история может пойти не туда и поощрить в читателе худшее из человеческого. Будем надеяться, что рассказ не сделает такого поворота, потому что Бенни – один из нас, в конце концов, и желать ему чудовищной боли – всё равно что желать её самим себе… хотя это как раз та самая драматургия, от которой авторы хихикают со злорадным восторгом).

Слушая «Don’t Worry, Be Happy» после отказа Джилл, Бенни вспоминает бабушку

После убийства его отца, Большого Эла, в одну майскую ночь семилетний Бенни переехал жить к своей бабушке по материнской линии, Козиме Спрингбок. Его матери, Наоми, не требовалось времени, чтобы горевать. Она годами мечтала развестись с отцом Бенни, но боялась его буйного нрава. Теперь, когда Большой Эл умер как следствие барной драки, которую сам же и затеял – не с тем человеком, – мигрени Наоми пошли на спад. Школьный округ, где он преподавал и тренировал футбольную команду, был настоящим гадюшником насилия: и ученики, и учителя нередко становились мишенями банд, державших заведение в кулаке; а в качестве льготы по работе полагалась страховка жизни. Пункт о двойной выплате увеличивал сумму, если причиной смерти был несчастный случай или убийство. Получив безналоговую выплату в пятьсот тысяч долларов, Наоми уволилась из магазина винтажной одежды, решила, что она всё-таки не вегетарианка, перестала тревожиться о том, что её углеродный след приведёт к гибели планеты, и заказала серию морских круизов в экзотические порты – так, чтобы больше двух лет оставаться в разъездах, пока в плавании вокруг Южной Америки не встретит того самого, Мистера Идеального.

Итак, бабушка Козима – тогда сорока семи лет. Ростом примерно пять футов восемь дюймов, стройная, с коротко остриженными чернильно-чёрными волосами и глазами, зелёными, как пластик некоторых дискет Memorex высокой плотности, которые в те годы ещё использовались. Она всегда носила облегающее платье в пол или шелковистый вьетнамский комплект – тунику с брюками, называемый ао дай. Козима двигалась так бесшумно и плавно, что маленькому Бенни она напоминала кошку – кроме тех случаев, когда, не замечая его, проходила через плохо освещённую комнату, и её искажённая тень, словно на ходулях, ковыляла по бледной стене; тогда ему мерещилось, что её человечность – лишь маскировка, а под ней скрывается паук с другой планеты.

Самоубийство первого мужа Козимы и гибель под поездом второго сделали её материально обеспеченной – и лишили всякого желания иметь мужчину в своей жизни. Хотя Бенни было всего семь, когда его отправили жить к ней, она смотрела на него как на мужчину в процессе изготовления. В её доме он был нежеланным, и ей доставляло огромное удовольствие дать ему это почувствовать.

Бенни носил чёрное. Козима покупала ему одежду, и чёрный был единственным цветом, который она ему предоставляла. Пижамы были белыми, когда она их купила, но она выкрасила их в чёрный. Простыни, наволочки и одеяла тоже были чёрными, так что, когда он лежал в постели при свете лампы на тумбочке, его бледные руки казались отделёнными от тела – будто их отсекли от рук другого мальчика и положили к Бенни в кровать как не слишком-то тонкий намёк-угрозу.

Имея степень бакалавра и две магистерские степени, одна из которых – по психологии, Козима была более чем квалифицирована, чтобы обучать внука дома. Бенни уже сам научился читать, понимая текст на уровне третьего класса, так что эта самая базовая часть обучения ему не требовалась; он был достаточно большим самоучкой, чтобы улучшать навык чтения без посторонней помощи. Поэтому в первый же учебный день Козима сразу перешла к теме смерти. В течение следующих девяти месяцев, используя книги и чудовищно наглядные документальные фильмы, она многому научила его о бесконечной зоологии хищников – особенно о том, как они догоняют добычу, разрывают её и нередко пожирают заживо.

Вместо того чтобы внушить мальчику стойкий ужас – или хотя бы фобию всего на свете, от тигров до койотов и сов, – эти мрачные уроки пробудили в нём сострадание к маленьким, безобидным существам, которых съедали, и жалость к хищникам, которых природа обрекла на жизнь насилия, требуя, чтобы для выживания они потребляли много белка. Тигры, наверное, приходили в отчаяние от необходимости убивать, убивать, убивать – но у них не было возможности стать веганами. Глубокая симпатия ребёнка и к добыче, и к хищнику раздражала Козиму. Более того, он упорно держался мысли, что то, как устроена природа, – как бы ни было это печально и страшно, – должно быть лучшим из всех возможных вариантов, потому что если бы существовал способ лучше, то именно так она уже и была бы устроена. Такое отношение не только раздражало его бабушку, но и приводило её в ярость. Хотя она купила ему чёрные кроссовки, на них были небольшие белые элементы рисунка – и теперь она уничтожила их водостойким чёрным Sharpie.

В следующие девять месяцев домашнего обучения они сосредоточились на географии, климатологии и строении планеты, чтобы Бенни понял, где, как и в какой именно степени человеческая и животная жизнь может быть оборвана ураганами, торнадо, цунами, наводнениями, гигантскими оползнями, метелями, ледниковыми эпохами с ледниками высотой в милю, лесными пожарами, землетрясениями и вулканами. Что для мальчика его возраста было вполне обычно, зрелище разбушевавшейся природы Бенни казалось скорее захватывающим, чем пугающим. Видеофильмы, которые Козима использовала днём на занятиях, стали для Бенни любимым вечерним развлечением. А что до жертв этих стихийных бедствий, он полагал, что они на Небесах, где природа не сходила с ума, – значит, там они счастливее, чем были здесь. Примерно в это время бабушка начала ругаться и пить больше, чем прежде было для неё привычно.

Для следующего этапа образования мальчика Козима особенно усердно взялась за биологию. Количество синдромов, состояний, болезней и травм, способных привести к инвалидности и смерти, было ошеломляющим, а длинные названия многих из них трудно было выговорить и ещё труднее запомнить. Хотя бабушка убеждала его в обратном, Бенни оставался уверен: ни одна из этих напастей его не постигнет. Она не понимала его отношения – а он не объяснял, что, заглянув в ствол пистолета, который держал убийца Большого Эла, и выжив, он чувствовал себя защищённым и предназначенным для долгой и интересной жизни. Вместо того чтобы внушить внуку тяжёлую ипохондрию, она пробудила в нём такую жалость к уязвимости человечества, что он подумывал о карьере врача. Примерно в это время бабушка начала время от времени доставать из таблетницы белую таблетку и запивать её водкой.

Собираясь перейти к теме человеческой жестокости и убийственной склонности вида, Козима заказала документальные фильмы об Освенциме, Дахау, Берген-Бельзене, советских лагерях ГУЛАГа, красных кхмерах, Гитлере, Сталине, Мао и других. Прежде чем эти поучительные материалы успели прийти, мать Бенни вернулась из круиза вокруг Южной Америки, во время которого капитан корабля поженил её и Джубала Кэтспо. Счастливая пара хотела обеспечить девятилетнему сыну Наоми любящую среду, и отчим усыновил его, после чего фамилия Бенни сменилась с Доккенфельдера на Кэтспо. Начался новый – и совершенно неожиданный – этап его жизни.

Нетворкинг

Бенни Кэтспо знал почти каждого риелтора, работавшего в верхнем ценовом сегменте рынка округа Ориндж. Со всеми он был в дружеских отношениях, а с несколькими – по-настоящему дружил. Благодаря превосходной памяти и искреннему интересу к людям он без особого труда помнил имена их супругов, детей и домашних питомцев. Он помнил дни рождения – не только тех, кто работал в «Сёрфсайд», но и тех, кто был в «Прекрасном доме» и в остальных пяти крупных фирмах, специализировавшихся на объектах стоимостью выше миллиона долларов. Это преимущество он приобрёл отчасти благодаря напору, но главным образом потому, что мир недвижимости казался ему таким же ослепительным, как Голливуд, агенты – такими же гламурными, как кинозвёзды, а сам бизнес – лучшим путём к успеху и настоящему счастью после бурного детства и подростковых лет. Он регулярно поздравлял конкурентов с продажами, которые хотел бы совершить сам, и искренне радовался их успеху, потому что верил: если это происходит у них, то может произойти и у него – если он будет упорно работать.

После того как Джилл Свифт оставила ему бесполезный ключ от своего дома – менее болезненный, но столь же мучительный в эмоциональном смысле, как нож в сердце, – после получаса, проведённого за повторным прослушиванием песни Бобби Макферрина «Don’t Worry, Be Happy», который не сделал его счастливее, и после воспоминания о бабушке Козиме, которые эта песня почему-то вызвала, это всё лишь заставило его нервничать, и он предпринял шаги, чтобы вернуть карьеру в нужное русло. Сообщив о своём решении уйти из «Сёрфсайд», он разослал сообщения руководителям пяти брокерских фирм, всем ему хорошо знакомым, объявив, что открыт для новых профессиональных отношений. У него был впечатляющий послужной список продаж за два года, и они об этом знали, так что ему не нужно было расписывать свои достоинства. Он воздержался от того, чтобы писать основателям «Прекрасного дома», потому что не хотел ставить Джилл Свифт в неловкое положение, работая с ней в одной компании.

Он переоделся в джинсы и футболку и провёл вторую половину дня за уборкой – пылесосил и вытирал пыль, хотя пылесосить и вытирать было нечего. Он вымыл гостевую ванную, хотя там ещё никто не останавливался и хотя миссис Шинзел убиралась там накануне. Как всегда, домашняя работа поднимала ему настроение. К половине шестого, когда он решил проверить телефон, он ожидал увидеть три или больше ответов на свои сообщения. Ответов не было.

Это отсутствие ответов удивило его, но не встревожило. Ну, по правде говоря, немного встревожило, но не вызвало серьёзной тревоги. Все, кому он написал, были людьми влиятельными и деятельными, на самой вершине бизнеса на земле, а значит – занятыми до безумия. Многие, вероятно, по-настоящему просматривали десятки текстовых сообщений лишь после ужина. Им приходилось расставлять приоритеты. Каждый, кто добирался до вершины рынка недвижимости в округе Ориндж, должен был уметь расставлять приоритеты на высшем уровне. Каждый день нужно было втиснуть слишком много показов в слишком мало часов, донести до продавцов предложения, представить покупателям встречные предложения, следить за эскроу, присутствовать на осмотрах домов, поддерживать людей, успокаивать самолюбие, а сверху на них обрушивалась лавина бумаг из государственной бюрократии, которая мерила свою эффективность количеством людей, которых сумела вывести из себя, и тем, насколько сильно ей удалось их вывести. Бенни был уверен, что к утру получит восторженные ответы как минимум от двух или трёх брокеров.

Когда в среду он проснулся и взял с тумбочки iPhone, единственное сообщение было от химчистки: скидка на костюмы-тройки. Электронных писем он не получил.

(Это развитие событий, без сомнения, порадует горьких циников среди вас, но мне оно совсем не нравится. Мне бы показалось удовлетворительным, если бы некоторые из тех, кто отвернулся от Бенни, погибли в лобовом столкновении с бензовозом или пережили унизительный приступ диареи на людях. Однако, сделай я так, я бы превратился в того человека, которым быть не хочу, так что нам придётся смириться с этим печальным поворотом).

Ящик

После того как бригада «Мэйвезер» уехала, Бенни Кэтспо остался один на один с громадным ящиком, занявшим одно из двух пустых мест в его гараже на три машины. Он ожидал посылку, которую курьер мог бы вручить ему у входной двери и которую он сам донёс бы до кухонного острова, не рискуя заработать грыжу.

Транспортная накладная определяла содержимое как книги, без перечня названий. Талмидж Клеркенуэлл никогда не упоминал книг. Он называл завещанный дар «благословением» и «чудесной вещью». Бенни читал и любил хороший роман; однако если в ящике и вправду книги, Клеркенуэлл явно преувеличил ценность подарка. По документам старик не оформлял существенную страховку на отправку, а значит, книги вряд ли были ценными, коллекционными изданиями.

Ящик был сделан на совесть: каркас из добротного пиломатериала, десятки и десятки шурупов. Чтобы разобрать его – или хотя бы открыть крышку, – Бенни понадобилась бы дрель с реверсом и крестовая бита с зенкером. Для этого пришлось бы ехать в хозяйственный магазин. А после разборки огромный короб всё равно остался бы крупными деталями – их было бы слишком много, чтобы выставить к еженедельному вывозу мусора; пришлось бы звонить и платить, чтобы всё это увезли.

Бенни начинал чувствовать себя обременённым. Ему не нравилось это чувство. Талмидж Клеркенуэлл мог быть чудаком, но не было причин думать, что он желал зла. Бенни был убеждён: большинство людей желают добра, просто иногда они недостаточно задумываются о последствиях своих поступков.

К тому же чем дольше он смотрел на ящик, тем сильнее тот его тревожил. Потолочных люминесцентных панелей не хватало, но казалось, что огромный короб вообще сопротивляется свету; он стоял в тенях, которые как будто не имели отношения к падению освещения, словно от этой штуки сочилась мягкая, как сажа, тьма и собиралась под ней и вокруг неё миазматическим туманом.

Бенни не был ни чрезмерно суеверным, ни склонным к иррациональным страхам. Даже если бы вампиры и зомби существовали, жизнь научила его: в мире есть вещи и похуже – мужья, избивающие своих жён, бабушки, ненавидящие внуков, и социопаты, которые управляют пансионами и проводят тайные медицинские эксперименты над мальчиками. Поэтому он говорил себе, что ящик – всего лишь досадная помеха, а не угроза; что внутри не что иное, как тот хлам, побрякушки, безделушки и дребедень, которые эксцентричный двоюродный дед мог счесть достаточно сентиментально ценными, чтобы свалить их на ничего не подозревающего племянника, которого никогда в жизни не видел. Придётся купить дрель, чтобы открыть эту чёртову штуку, а потом – в зависимости от того, насколько жалким окажется содержимое, – вызвать Goodwill Industries или Got Junk, чтобы они всё это забрали. Хотя дело было не срочное, он всё же решил заняться им немедленно – чтобы отвлечься от недавних заминок в карьере и личной жизни.

Прежде чем ехать в хозяйственный магазин, он зашёл в дом и проверил голосовую почту, электронную почту и сообщения. Ничего, ничего и ничего.

Ну, прошло меньше суток с тех пор, как он уведомил пять фирм о своей доступности. К тому же сегодня среда – всегда день загруженный в мире недвижимости, или, по крайней мере, такой же загруженный, как любой другой; или если и не такой загруженный, как любой другой, то уж точно достаточно загруженный. Руководителям каждой фирмы нужно собраться и обсудить условия, на которых они готовы взять его к себе. Поскольку его двухлетний послужной список продаж был отличным, они захотят тщательно сформулировать предложение, понимая, что конкурируют с другими брокерскими компаниями. После первого приступа тревоги Бенни теперь понял: молчание в ответ на его сообщение – доказательство его ценности на рынке; менее успешный агент к этому часу уже получил бы вежливый отказ или шаблонный лист условий. День-другой тишины перед энергичным и приятным ответом – это знак уважения. Всё было к лучшему в этом лучшем из возможных миров.