Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

Покидая Палаццо дель Конильо в сильном волнении, Бенни вспоминает эмоциональный период в Брайарбуше

Каждую неделю к растущему улью рабочих пчёл прибавлялось ещё несколько мальчиков, и глаза у них превращались в тот или иной оттенок серого. Из преподавателей, персонала и учеников, похоже, только Бенни, Юрген и Менгисту замечали это превращение. И только им казалось странным, что эти сероглазые прислужники по указанию директрисы заняты какими-то таинственными делами вместо того, чтобы учиться или дурачиться, как положено мальчишкам их возраста.

Осень в тех горах всегда наступала рано и проходила быстро. В тот год, когда Бенни было тринадцать, большинство видов птиц улетело на юг в тот же двухдневный период – возможно, потому, что инстинкт предупреждал их: зима может нагрянуть внезапно и с жестокой силой. Исчезновение девяноста процентов птиц само по себе не имело большого практического значения. И всё же умолкли их песни и переклички в полёте, опустело небо, а ведь один только вид птицы на крыле мог поднять человеку дух; и это было одной из многих причин, по которым настроение в Академии Брайарбуш день ото дня становилось всё мрачнее. Еда в столовой, прежде бывшая лучшим, что имелось в школе, постепенно теряла вкус, словно шеф-повар и вся его команда утратили и своё кулинарное мастерство, и всякую охоту готовить. Временами Бенни, Юрген и Менгисту слышали зловещий басовый гул, поднимавшийся из-под земли и не смолкавший по часу и дольше, словно в какой-то прежде неизвестной пещере под Брайарбушем соорудили громадную машину, и теперь она трудилась над чем-то дурным. Ночь то и дело прошивали жуткие электронные звуки, доносившиеся откуда-то за Домом Фелтхаммер, но никогда не звучавшие достаточно долго, чтобы можно было определить их источник. Кроме Бенни, Юргена и Менгисту, никто не слышал ни этого гула, ни этого электронного стенания. А если другие и слышали, то, значит, были запрограммированы не реагировать и не помнить; всё больше трое друзей начинали подозревать, что, кроме них самих, в Брайарбуше программируют всех; каким способом, с каким намерением и ради какой цели – сказать они не могли.

Хотя разум всех, кроме троих, был затуманен и не воспринимал правду о творящихся странностях, история с медведями оказалась, пожалуй, слишком поразительной, чтобы её можно было стереть из памяти тех, кто это видел. Несколько дней о ней говорила вся школа. Чёрные медведи, бродившие по здешним горным лесам и высокогорным лугам, весили около трёхсот фунтов и могли быть опасны, если их разозлить или напугать. От Академии Брайарбуш они издавна держались подальше, и Юрген утверждал, что, должно быть, инстинкт подсказывал им: большинство мальчиков, которых тут воспитывают, слишком безвкусны, чтобы стоило их есть. До последнего понедельника того сентября никто никогда не видел у опушки леса больше одного медведя за раз. Но в тот день, когда они явились, семь чёрных медведей появились в высокой траве, выстроившись в ряд, как статуи на острове Пасхи; стояли на задних лапах, чуть покачиваясь, повернувшись к школе и подняв головы, словно внимали звуку, доступному только им, или были привлечены запахом, который чуяли лишь они. Ученики и сотрудники собрались у окон, на балконах и даже во дворе, чтобы наблюдать это зрелище. Словно околдованные, медведи простояли так почти час, а потом опустились на четыре лапы и ушли в лес.

Но этим дело не кончилось.

Несколько дней спустя, в половине ведьминого часа, кошмар Бенни рассыпался, точно головоломка-пазл: яркие кусочки закрутились и посыпались в чёрную пустоту. Он резко проснулся, сбросил одеяло, выскочил из постели и, дрожа, застыл в тёмной спальне. Из сна он помнил только сухой шелестящий голос, говоривший на незнакомом языке. Проснувшись, он всё ещё слышал этот голос – не так громко, как во сне, но настойчиво и странно.

– Что это? – спросил Юрген, и Бенни понял, что друг стоит на другом конце комнаты, угадываясь тёмным силуэтом в слабом сиянии цифровых прикроватных часов. – Тот самый жуткий голос, что был во сне.

– У меня тоже. А что тебе снилось?

– Не помню.

– Я тоже.

– Если бы змея умела говорить, голос у неё был бы такой, – сказал Юрген.

Бенни сказал:

– Или у игуаны.

– У какой-нибудь рептилии.

– Только не дружелюбной, – сказал Бенни.

Хуже всего был не сам характер этого голоса. Бенни не мог уловить в языке шепчущего никакого смысла – да, пожалуй, и ни один лингвист на Земле не смог бы, – но в его построениях и нервном ритме чувствовалось нечто такое, от чего у него вставали дыбом волосы на затылке: его охватывало убеждение, что этот язык создан жестокой и злой расой. И всё же… несмотря на сковывающий страх, поток слов был завораживающим. Не чарующим. Не приятным. Но располагающим к себе. Будто в человеческом мозге пряталась какая-то маленькая, до сих пор не открытая железа или какой-нибудь простой свод с тайной функцией, и именно к нему обращался этот шёпот, уверенный, что сумеет повлиять на слушателя, даже внушая ему ужас.

– Не слушай! – сказал Юрген, словно его мысль шла параллельной дорожкой с мыслью Бенни.

В дверь, на которой не было замка, тихонько постучали, и Менгисту ворвался внутрь, не дожидаясь приглашения.

– Слышите? Не слушайте. Не слушайте, не слушайте.

– Это уж точно не французский и не немецкий, – сказал Юрген.

Бенни сказал:

– И не испанский, и не китайский, и вообще ни на что не похоже.

Подойдя к окну, Менгисту сказал:

– Вы видели? Нет? Тогда смотрите, смотрите. Это нужно увидеть.

За подстриженным двором и булыжной подъездной дорожкой, в высокой траве луга, медведи стояли в ряд, как и в прошлый раз, только теперь ближе к школе. Будь это их первое появление, Бенни, возможно, и не понял бы, что это медведи: они были чёрные, а бледная луна висела в небе, словно недособранный шар бального зала. Но и зная, кто это, он всё равно видел в этих семерых нечто загадочное – высокие фигуры с непостижимым намерением, темнее самой ночи, и у каждой – две светящиеся точки звериных глаз.

– Если мы слышим то же, что слышат медведи, – сказал Юрген, – сколько осталось до того, как мы станем такими же, как они?

– В отличие от медведей, – сказал Менгисту, – у нас есть умственная способность сопротивляться гипнозу или чему бы там их ни подвергли. Более того, интуиция подсказывает мне: когда мы слышим этот шёпот, нам важно как можно скорее собраться вместе. Поодиночке мы, возможно, уязвимы, но вместе у нас есть сила сопротивляться.

У окна Менгисту стоял в центре троицы, одной рукой обнимая Бенни за плечи, другой – Юргена, а каждый из друзей обнимал Менгисту в ответ. Они смотрели на медведей в лугу. Луна лила свет, звёзды тянулись дальше и дальше сквозь Млечный Путь, через бессчётные галактики – к самой кромке вселенной. Шёпот угас. Мальчики стояли, оставаясь нетронутыми, и вскоре медведи опустились на четыре лапы и ушли.

Сквозь всё более странные дни и ночи в Брайарбуше друзья не оставляли намерения вторгнуться в дом директрисы. Они хотели найти знание, которое привело бы к её гибели либо дало им защиту и шанс бежать, когда все остальные в школе окажутся окончательно околдованы. Когда миссис Бэйнберри-Смит обратит всё своё внимание на единственных троих в улье, чьи глаза ещё не стали серыми.

День за днём никакой возможности обыскать её дом не представлялось – до второй недели октября. Прошёл слух, что миссис Бэйнберри-Смит предстоит встреча с самыми щедрыми благотворителями академии: она уезжает во вторник и вернётся в четверг. И действительно, во вторник в два часа дня ритмичный грохот располосовал горную тишину: на подъездную дорожку перед школой опустился большой корпоративный вертолёт. Два двигателя. Высоко посаженные несущий и хвостовой винты. Современная стеклянная кабина. Машина выглядела так, будто могла брать на борт восемь-десять человек. Но поднялась в неё только директриса.

Бенни, Юрген и Менгисту наблюдали со второго этажа библиотеки, как сероглазая рабочая пчела несёт к вертолёту чемодан, а второй пилот грузит его на борт. Для этой поездки директриса была одета скромнее, чем в последнее время, хотя всё равно была во всём чёрном, и этот наряд мало что скрывал в её соблазнительной фигуре.

Когда вертолёт оторвался от дорожки, Юрген сказал:

– На нём нет ни названия компании или ведомства, ни регистрационного номера – ни на обшивке двигателя, ни на фюзеляже, ни на хвостовой балке. Они выше закона.

Вспоминая то, что они узнали, прячась в горном пиерисе в ночь, когда убили Багбоя, Бенни сказал:

– Она летит не к самым щедрым благотворителям школы. Она строит козни с ISA, Агентством внутренней безопасности.

– Очевидно, – сказал Менгисту.

Юрген заявил:

– У нас почти не осталось времени, чтобы рвануть на свободу.

– Несомненно, – согласился Менгисту.

– Другого шанса обыскать её дом у нас может и не быть, – сказал Бенни. – Надо сделать это до её возвращения.

– Бесспорно, – подтвердил Менгисту.

Рабочая пчела, которая несла чемодан директрисы, осталась стоять на дорожке и смотрела в небо, куда улетел вертолёт; на лице её застыла маска тоски. Минуты через две или три она подняла руки и стала хватать ими воздух, словно могла каким-то чудом вернуть хозяйку обратно. И вдруг издала мучительный жалобный вой – нечто среднее между скулежом и плачем немого зверя, терзаемого сильной болью. Звук был громче того, что вырвался бы у раненой собаки; и если жалоба собаки вызвала бы сострадание, то этот крик, длившийся с полминуты, пробрал троих друзей у библиотечного окна ледяным холодом.

Им требовалась пара часов, чтобы подготовиться к оправданному преступлению – взлому и незаконному проникновению. Осенний вечер наступал рано. Они опасались, что фонарики в доме Бэйнберри-Смит привлекут ненужное внимание. И никому из них не нужно было произносить вслух простую правду: обыскивать её дом ночью было чертовски страшно. Они решили дождаться раннего света.

Если бы они притворились больными, пришлось бы идти к школьной медсестре в лазарет. Поэтому они воспользовались одним из пяти личных учебных дней, положенных каждому ученику, – дней, когда в среду можно было не посещать занятия.

Сон в ту ночь пришёл нелегко. Их не тревожил ни шёпот без источника на незнакомом языке, ни медведи, которые, быть может, вознамерились занять мальчишечьи кровати в духе перевёрнутой «Златовласки». Ни один гибрид человека и насекомого не стучал в окна, прося, чтобы его покормили. Но время от времени то в одном, то в другом месте Дома Фелтхаммер раздавался жалобный крик, похожий на вопль той самой рабочей пчелы, которая оплакивала отъезд миссис Бэйнберри-Смит, и всякий раз из другой части здания доносился ответный крик. Ни мастер Фелтхаммера, Дрю Драдж, ни кто-либо ещё не выходил выяснить, в чём дело, словно все знали причину этих звуков и горевали не меньше тех, кто стонал вслух, пусть большинство и предпочитало страдать молча. То же самое, несомненно, происходило и в Доме Кентвисл, и в квартирах преподавателей, и в домах персонала. Улей без своей королевы – нежизнеспособное устройство, лишённое всякой цели, а его обитателям остаётся лишь размышлять о бессмысленности собственного существования и умирать от тоски и разлада, если она не вернётся.

Наконец медленно поднимающаяся волна грязноватого света на восточном горизонте показала: ночью собрались тучи, волочащие за собой седые бороды тумана, и пока ещё сдерживающие дождь.

Выбравшись из спален через окна, трое друзей снова встретились под гигантской раскидистой сосной в пятидесяти ярдах от Дома Фелтхаммер. За те недели, что они готовились к этому моменту, им удалось стащить у ремонтной бригады рулон малярной ленты, молоток-гвоздодёр и отвёртку. У Юргена был и поварской нож, которым он вооружился для прежнего приключения, а Менгисту нёс аэрозольный баллон с мощным инсектицидом – вдруг он отпугнёт большого жука или человека-нападающего. Бенни, со своей стороны, воздержался от покупки свежего запаса шоколадных батончиков. Подготовившись таким образом, они отправились сквозь быстро тающую ночь к дому директрисы.

Они подошли к задней стороне дома и, присев за кустами, принялись разведывать двор. Под закопчённым небом, где солнце ещё не могло ни вытянуть, ни сократить тени, ночная чернота растворялась в тоскливой серости, словно ускорение времени упразднило утро и день, обвенчав рассвет с сумерками. Когда-то Бенни считал это место величественным, но теперь дом нависал над ними, как мрачный, гнетущий дом Ашеров, каким его вообразил Эдгар Аллан По.

– Естественного света хватит, чтобы ориентироваться в комнатах, – сказал Менгисту, – а при надвигающейся буре на лучшие условия рассчитывать не приходится. Почему мы тянем?

– Мы знаем почему, – сказал Юрген.

– Знаем, – согласился Бенни.

– Разумеется, знаем, – сказал Менгисту. – Мой вопрос был риторическим: я хотел пристыдить нас и заставить проявить больше мужества. Если мы не проявим больше мужества и не покончим с этим до возвращения директрисы, рано или поздно попадём под её власть, как попали другие. И станем такими же, как миллионы людей в этой культуре, которые опутали себя бесконечными абсурдными бюрократиями, регламентами и правилами, чтобы придать смысл своему существованию после того, как их предки двести пятьдесят лет назад объявили, что никакого смысла не нужно. Так что же – превратимся в термитов в колонии, живущих лишь затем, чтобы пожирать те крохи, что остались от нашей некогда славной цивилизации, или всё-таки вырастем в ответственных мужчин?

– Почему бы тебе тогда не пойти первым? – предложил Юрген.

Прижав два пальца ко лбу, Менгисту сказал:

– Я всё-таки больше философ-вдохновитель, чем человек действия, – унизительная истина, которую я как раз сейчас вынужден в себе открыть.

Бенни поднялся из-за укрывших их кустов и бегом рванул через двор к заднему крыльцу. В этом броске не было ничего от морпехов, водрузивших флаг на Иводзиме; им двигал внезапный страх, что за ними вот-вот вырастут семь медведей, шепчущих на инопланетном языке, и набросятся, чтобы разорвать их на части, а такая судьба казалась ему страшнее всего, что могло ждать внутри дома.

Задняя дверь была заперта, но в верхней её половине имелись четыре стеклянные панели. Бенни начал отрывать полоски малярной ленты от рулона и наклеивать их на квадрат стекла ближе всего к замку.

Когда друзья подошли к нему, Юрген сказал:

– Мы там как будто застряли. Это ты нас отпер.

– Не я, – сказал Бенни. – Медведи.

– Какие ещё медведи? Никаких медведей нет.

– Возможность медведей, – пояснил Бенни.

– Возможность медведей существует всегда, – сказал Менгисту. – Либо действуем мы, либо действуют над нами.

– Именно, – сказал Бенни.

Когда стекло было заклеено синим скотчем, Бенни оставил одну полоску в качестве петли, соединив ею стеклянную панель с деревянной рамой.

Бенни отступил, и Юрген ударил молотком. Стекло треснуло с тихим хрустом. Осколки удержались на ленте. Когда Юрген надавил на панель, она прогнулась внутрь, надёжно держась на «петле», и не рухнула с громом на пол.

Менгисту сказал:

– Позвольте мне восстановить свою подмоченную репутацию и первым рискнуть жизнью в этих стенах.

Бенни и Юргена такой расклад вполне устраивал.

Менгисту просунул руку в пустой проём, нащупал вертушку и отпер засов. Дверь возвестила о вторжении долгим скрипом, когда отворилась. Молчанию они бы поразились гораздо сильнее.

Они с некоторой неохотой начали с подвала. В историях такого рода в подвалах с людьми случается что-то плохое. Если подвал хранит тайну, то это тайна, которую лучше не раскрывать, а если ты всё же её раскрыл, она сдерёт тебе лицо или сделает ещё что похуже. Поскольку в подземном помещении не было окон, они могли включить свет – так, по крайней мере, будет лучше видно друг друга в момент, когда их начнут потрошить. Лестница вела в комнату с газовой печью и водонагревателем, и хотя там не оказалось ни статуи Сатаны, ни алтаря, залитого кровью, зато были три закрытые двери. Три двери на троих любопытных мальчишек. Бенни не мог отделаться от чувства, что дом строили не для какого-нибудь директора, а именно для него и его товарищей, заранее зная, что однажды они откроют эти двери и получат по заслугам. Руководствуясь духом коллективного риска, каждый выбрал себе дверь, а значит – судьбу. В историях такого рода один из вторгшихся всегда погибает, а двое спасаются лишь затем, чтобы встретить смерть где-то ещё. Но это была не история, а реальная жизнь, и потому ничто не мешало смертельной угрозе таиться в каждой из комнат, чтобы уже в следующую минуту унести все три жизни. Три двери распахнулись, три выключателя щёлкнули, и никто не умер. Такое разочаровывающее отсутствие кульминации принесло огромное облегчение и, самым странным образом, лёгкую досаду.

Снова оказавшись на первом этаже, они начали с кухни, где ни в одном из холодильников не обнаружилось коллекции глазных яблок, плавающих в стеклянных банках с бальзамирующей жидкостью. Не нашли они и запаса ядов в кладовой или поваренных книг с рецептами для каннибалов. Вот ведь странно.

Комната за комнатой, шкаф за шкафом, буфет за буфетом, ящик за ящиком, тщательно осматривая каждый предмет, чтобы убедиться, что он и правда не больше, чем кажется, друзья вели исчерпывающий обыск, пытаясь найти улики, которые могли бы изобличить миссис Бэйнберри-Смит. Документ или устройство, объясняющее природу той силы, которую она получила, используя знания другого мира, введённые ей тогда, в давней экспедиции в джунгли. Хоть какую-то подсказку, как её победить.

Потратив два часа на первый этаж и так и не приблизившись даже к малейшему открытию, они начали терять уверенность, что дом вообще хранит то, на что они рассчитывали. Если на втором этаже они ничего не найдут, у них не останется другого выхода, кроме как обыскать лабораторию. Они знали – так же твёрдо, как вообще можно что-либо знать, – что если войдут в лабораторию, то либо их вынесут оттуда мёртвыми, либо они выйдут уже изменившимися и больше не самими собой – независимо от того, есть миссис Бэйнберри-Смит в кампусе или нет.

Прежде чем подняться наверх, они воспользовались туалетом на первом этаже: «пописать» (Бенни), «отлить» (Юрген) и «облегчить давление переполненного мочевого пузыря» (Менгисту). Потом взяли из холодильника банки Pepsi и стали пить у кухонного островка. Они даже подумали съесть покупной торт, который всё ещё лежал в магазинной упаковке, но после долгих дебатов сошлись на том, что директриса вполне могла его открыть, отравить или заразить чем-то, а потом снова аккуратно запаковать. Проведя так двадцать минут, они вынуждены были признать: второго этажа они избегают не потому, что боятся ничего не найти, а потому, что боятся найти что-то.

Через час они наткнулись на запертую комнату в задней части дома. Юрген пустил в ход молоток и отвёртку против замочного механизма. Внутри оказался блестящий чёрный столб примерно в два фута шириной и пять футов высотой. Никакой непосредственной угрозы он вроде бы не представлял, но вид отрубленной головы потряс мальчиков до глубины души.

Любая отрубленная голова заставила бы кровь у них застыть, но эта была особенно страшной по трём причинам, из которых две бросались в глаза сразу. Во-первых, это была голова доктора Лайонела Бэйнберри-Смита, который, как предполагалось, сломал шею, упав с лестницы во сне. Во-вторых, голова заканчивалась металлическим ошейником шириной дюйма в два и плавала внутри стеклянной сферы, которая сама парила в воздухе в нескольких дюймах над столбом, не имея никакой видимой опоры. И как бы ни тревожило зрелище парящей в воздухе бесплотной головы, в нём было и нечто такое, что для большинства мальчиков определённого возраста обладало бы непреодолимой притягательностью, – и юноши из Дома Фелтхаммер не были исключением.

– Тело она отправляет в Канзас, – сказал Юрген, – а голову оставляет себе. Зачем она оставляет голову?

– Не думаю, что по сентиментальным причинам, – сказал Менгисту. – Фотография требовала бы меньше ухода и была бы трогательнее, чем вот это.

– Почему голова заперта в этом ошейнике? – недоумевал Бенни. – Как её сохраняют? И как эта сфера вообще может вот так висеть в воздухе?

– Если не получится превратить нас в сероглазых рабочих пчёл, – сказал Юрген, – может, мы кончим вот так.

Третья причина – не сразу заметная, – по которой голова была столь жуткой, вскоре обнаружилась. Глаза открылись и задвигались слева направо, словно разглядывали мальчиков. А изо рта полился тот самый голос, который они слышали в ночь с медведями, – зловещий шепчущий речитатив из слов, каких не произносил ни один человек, и при его звуке в сознании сами собой возникали образы рептилий.

Поспешно покидая комнату, трое друзей чуть не заклинились вместе в дверном проёме, прежде чем вырвались в коридор второго этажа. Они прогрохотали вниз по лестнице, пронеслись по коридору первого этажа, пересекли кухню и выбежали из дома.

Когда они пробежали уже примерно полпути к школе, до них дошло, что если кто-то увидит их в таком полном, бешеном бегстве, это вызовет подозрения и вопросы, на которые в их нынешнем состоянии они не сумеют ответить с убедительным спокойствием. Они замедлились до шага – почти до прогулочного.

Тучи нагромоздились одна на другую, тёмно-серые, с угольными прожилками, такие плотные, будто были сложены из обгоревших балок и закопчённой кладки, словно этот мир существовал под развалинами другого. Грозовые громады пока молчали, молнии были скрыты, ветер сдерживался, готовясь к долгому и яростному выдоху.

– Мы по уши в дерьме, – сказал Юрген. – Даже глубже, чем думали. Я-то считал, что нас засосало по бёдра, а на самом деле – уже по шею.

Бенни, которого сейчас меньше занимала глубина дерьма, чем смысл и назначение ужаса, увиденного ими, сказал:

– Что, чёрт возьми, она сделала с его головой? Почему он говорит этим жутким голосом? Да-да, я понимаю, что это говорит не директор, но… но… что она сделала с его головой?

– Я полагаю, – сказал Менгисту, – что его голова, а точнее – мозг, была приспособлена для приёма сообщений, передаваемых со сверхсветовой скоростью с какого-то мира где-то в Млечном Пути, а может, и из другой галактики – через кротовую нору. Осмелюсь предположить, что эти передачи – не что-то столь безобидное, как звуковая дорожка инопланетного игрового шоу, и не тёплое приветствие одной разумной расы другой.

Для Бенни это звучало вполне убедительно. Будь его отцом не Большой Эл, а матерью – не Наоми; не проведи он девять месяцев под опекой своей горькой, одержимой смертью бабушки Козимы; не будь Мордред Меррик его наставником в беверли-хиллзские годы, а мистер Редьярд Бромли – плачущим дворецким, – он, возможно, счёл бы предположение Менгисту сомнительным. Но люди и события его жизни сформировали из него мальчика, который без труда принимал идею о межгалактическом радиоприёмнике в виде отрубленной головы.

Приближаясь к школе, они заметили перед Домом Фелтхаммер длинный лимузин – чёрный Cadillac. Прежде ни один из них не видел на территории такой машины. При той тяжёлой ситуации, в какой они оказались, было естественно сразу решить: лимузин привёз в Брайарбуш ещё одну угрозу.

– А что, если это она? – сказал Юрген. – Может, она знает, что мы сделали. Может, поняла это в ту же секунду, как мы разбили стекло в кухонной двери, и теперь вернулась.

Бенни покачал головой.

– Она не должна вернуться до завтра. И, скорее всего, прилетела бы обратно на вертолёте.

– Полностью согласен, – сказал Менгисту. – Не будем отвлекаться на машину зловещего вида. Время уходит. Нам необходимо привести наш план в действие и сбежать из Брайарбуша сегодня.

– План, – сказал Бенни. – Ваш план. Похоже, настало время, когда я должен узнать, в чём он состоит.

– У Юргена есть особенный дядя.

– В каком смысле особенный?

– Он хороший, – сказал Юрген. – Совсем не такой, как остальные в семье. Хороший и в здравом уме, а все остальные с ним не водятся. Ненавидят его. Он нас приютит и никому ничего не скажет.

– Школа вас к нему не отпустит.

– Конечно нет, – сказал Юрген. – Нам придётся сбежать отсюда и добраться до него самим. Он живёт в Аризоне, далеко от остальной семьи.

– Мы намерены, – сказал Менгисту, – раствориться в лесу и пройти на юг примерно семнадцать миль до маленького городка Смаквилл, где найдём способ позвонить дяде Юргена, а он затем приедет и отвезёт нас в Аризону.

– Есть город под названием Смаквилл?

– Кажется невероятным, но есть.

– Семнадцать миль по этим лесам – это всё равно что тысяча, – сказал Бенни.

– У нас есть компас и карта троп, – сказал Менгисту. – В это время года змеи проблемой не станут. Мы сознаём, что должны следить за медведями и пумами. Мы не исключаем и возможности встретить какого-нибудь развращённого, заросшего бородой типа, живущего в развалюхе среди леса, кормящегося дарами природы и одержимого противоестественной похотью: он может похищать девочек и мальчиков, держать их сексуальными рабами, а потом убить и съесть. Однако мы не глупы и полны решимости. У нас будут наши головы на плечах и надежда на Аризону. Мы по-прежнему убеждены, что доберёмся до Смаквилла и в итоге до Аризоны – если только оба не сломаем ноги при падении, не утонем во внезапном паводке или не наткнёмся на целый культ извращенцев в таком количестве, что они нас одолеют.

Юрген сказал:

– Ну так что, ты с нами?

– Безусловно.

Они как раз подошли к лимузину, который выглядел достаточно длинным, чтобы в нём поместилось восемь пассажиров. Двигатель работал на холостом ходу. Стёкла были так сильно затонированы, что за ними ничего нельзя было разглядеть.

Задняя дверь распахнулась, и мальчики вздрогнули; из машины вышла женщина в элегантном чёрно-белом пальто с меховым воротником.

Бенни сказал:

– Мама?

Она ведь должна была целый год путешествовать вокруг света вместе с Джубалом.

– Твой отчим умер, – объявила она. – Наследство оказалось меньше, чем я ожидала. Брайарбуш нам больше не по карману. Я отчислила тебя из школы, и мы должны уехать немедленно.

Хотя Бенни уже привык к жизненному пути, на котором внезапные шпильки и крутые развороты были обычным делом, к этому он готов не был.

– Но я не могу, – возразил он. – Здесь происходит кое-что важное. Очень важное. У меня здесь друзья.

Наоми улыбнулась Юргену и Менгисту, но улыбка эта была такой холодной и хрупкой, что Бенни бы не удивился, увидев, как её губы трескаются, словно расколотый лёд, и осыпаются с лица. Пальто её не было сшито из шкурок ста одного щенка далматина, но в ней появилось новое злодейское качество – темнее той равнодушной отстранённости, с какой она нередко относилась к сыну прежде. Впервые мать напомнила ему бабушку Козиму.

– Я уже собрала всё из твоей комнаты, Бенни. Омар уложил чемоданы в багажник. Сегодня вечером у меня встреча в Сан-Франциско. Мы должны выехать немедленно. Будь хорошим мальчиком и садись в машину.

– У меня здесь друзья, – жалобно сказал Бенни.

Прежде у него никогда не было друзей. Он вообще не понимал по-настоящему, что такое настоящая дружба, пока не встретил Юргена и Менгисту. И теперь, спустя меньше чем три месяца, его уводили от них. Он должен был связать свою судьбу с их судьбой, рискнуть быть съеденным медведями, пумами и какими-нибудь заросшими бородой вырожденцами, чтобы заслужить себе новый дом в Аризоне.

Омар, шофёр в чёрном костюме, уже вышел из-за руля и обошёл лимузин, словно был готов обращаться с Бенни как с багажом. Приземистый, мускулистый экземпляр с нависшими надбровьями, он выглядел так, будто ему полагались клыки.

Не тронутая мольбой сына, Наоми нетерпеливо постукивала одной ногой по булыжникам.

– Попрощайся с друзьями и садись в машину.

Как ужасно было быть молодым и зависимым. Как безнадёжно всё казалось, когда те, у кого ты находишься под опекой, почти ничего о тебе не знают и не желают узнавать больше.

Бенни не смог заставить себя попрощаться. Он увидел невыплаканные слёзы в глазах Юргена и Менгисту, и у него самого всё поплыло перед глазами – чудовищно унизительное обстоятельство. Мальчики их возраста не должны ни признавать в себе способность плакать, ни тем более проливать слёзы. Они смотрели друг на друга, лишившись дара речи от внезапности, чудовищности и несправедливости случившегося. Бенни охватил иррациональный страх: если он скажет «прощайте», то больше никогда их не увидит, что это слово станет проклятием, и они погибнут в лесу. Значит, если не прощаться, если не обмениваться никакими словами, ни единым, не обниматься и не пожимать друг другу руки, то, может быть, они все выживут; может быть, спустя годы, в каком-нибудь далёком месте, когда меньше всего будут ждать этого, они снова найдут друг друга и возродят свою дружбу.

Бенни сел в лимузин и отодвинулся по сиденью в сторону, а Наоми села рядом. Омар захлопнул дверцу, обошёл машину и снова устроился за рулём.

Они уехали.

Бенни не обернулся.

Когда подъездная дорога спускалась с высокого луга в лес и внизу уже показалась сторожка у ворот, молния вспыхнула-вспыхнула-вспыхнула так ярко, будто возвещала надвигающийся суд над всем сущим. Гром грянул сразу же, словно земное ядро раскололось от полюса до полюса. В ослепительных вспышках грозы деревья сбрасывали с себя слой за слоем тени, и казалось, их уносит внезапный яростный шквал. Обычные дождевые капли, гонимые ветром, барабанили по крыше и окнам лимузина так, будто это были твёрдые градины-пули.

Это был не тот день, когда двум мальчикам следовало вступать в семнадцатимильную битву с Природой и всем её арсеналом. Но и медлить в такой день они не смели. Бенни томился желанием быть рядом с ними.