Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Стресс

Здесь, на пороге постирочной, в воздухе слабо пахло стиральным порошком, отбеливателем и кондиционером для белья. Тёплый свет падал на две глянцево-белые стиральные машины с поднятыми крышками и на две глянцево-белые сушилки.

Бенни сказал:

– Толстяк Боб отличный парень.

– Боб, – сказала Харпер.

– Да. Его ничем не напугаешь.

– Это не совсем здорово, – сказала Харпер.

– Я хочу сказать, он смелый.

– Люди говорят, он весь в отца.

– Толстяк Джим.

– Джим, – поправила Харпер.

Несколько секунд, показавшихся несколькими минутами, они оба молчали. Из гаража не доносилось ни звука.

Держа клюшку для гольфа обеими руками и уперев её головку в пол между ногами, будто готовясь сделать решающий патт, Бенни спросил:

– У тебя нет пистолета?

– В этом штате трудно получить разрешение на скрытое ношение, если только ты не преступник; тогда оно у тебя как бы есть – неофициально. Когда я получу лицензию частного детектива, я вооружусь.

– Я как риэлтор никогда не думал, что мне понадобится огнестрел. Наверное, то же самое и для официантки.

– Даже работа официанткой нынче жутковата. Дважды людей, ужинавших на террасе «У Папы Медведя», грабили массово – вооружённые парни.

– Я не знал.

– Ресторан это не рекламирует. На еду и напитки спрос больше, чем на ужас.

– Может, нам стоит пойти посмотреть, что там происходит? – предложил Бенни.

– Когда Боб говорит сидеть тихо, ты сидишь тихо.

Следующие несколько секунд показались тридцатью минутами, и Бенни нарушил молчание:

– Ты назвала меня бойфрендом.

– Я?

– Раньше ты сказала: «Не включай тут Зигмунда, бойфренд».

– В таком контексте бойфренд – это как приятель или дружище. Ничего не значит.

– Я так и думал. Я не думал, что это что-то значит. Я не думал, что это намёк на подсознательное влечение.

– Никакого подсознательного влечения, о котором мне было бы известно, нет, – заверила она.

– Но тогда ты бы о нём и не знала.

– О чём?

– О подсознательном влечении, потому что оно подсознательное.

– Думаю, ты такой потому, что очень напряжён.

– Вот именно, – сказал Бенни.

– Очень надеюсь, что ты не такой, когда не на нервах.

– Я совсем не такой. Ты просто застала меня в один из худших дней моей жизни.

– В один из? Ну да, есть ещё день, когда на твоих глазах застрелили отца.

– Нет, это даже не в счёт. Как думаешь, сколько ещё нам тут стоять, прежде чем придётся идти в гараж?

Она взглянула на наручные часы.

– Ещё две минуты. Может, три.

Скрученный туже, чем пружина в часах Харпер Харпер, Бенни ожидал, что из двери из гаража вырвется что-то ужасающее, зрелище ещё хуже того, что он увидел на третью ночь в Академии Брайарбуш, в лаборатории Кэтрин Бэйнберри-Смит.

(Драматург Юджин О’Нил сказал: «Прошлое – это настоящее. И будущее тоже. Мы все пытаемся выпутаться из этого ложью, но жизнь не позволит». Бенни сейчас там, где он есть, потому что побывал там, где был. Жаль, что он попал в Академию Брайарбуш: мне это место кажется почти невыносимо жутким. С другой стороны, мне нравится человек, которого из него сделали эти переживания. Хорошо знать, что в Брайарбуше его не разорвали на куски, но, конечно, завтра его могут разорвать на куски. Как и любого из нас).

Ожидая с Харпер, Бенни вспоминает чудовищное зрелище, увиденное на третью ночь в Академии Брайарбуш

Прежний сосед Юргена Спира по комнате, Прескотт Гэлсбери – у которого посинели полулуния на ногтях, потому что он поглощал огромные количества муравьиной кислоты, съедая муравьёв чуть ли не горстями, – якобы был исключён из Академии Брайарбуш и отправлен домой больше пяти недель назад.

В гостевом кресле в комнате общежития, где жили Юрген Спир и Бенни Кэтспо, положив локти на подлокотники и сложив руки на груди, как Йода, Менгисту Гидада заявил:

– Это всё вопиющая ложь. Прескотт из такой семьи беспощадных сверхдостигаторов, что, будь он исключён из Брайарбуша, родители не позволили бы ему вернуться домой: они либо упекли бы его в психиатрическую клинику, либо отправили доживать век в монастырь, построенный монахами-пиролатрами.

Научившись у соседа по комнате, как добиться максимальной драматичности с помощью регулируемой лампы для чтения – приёма, который Юрген называл «запугиванием светом», – Бенни сел так, что наполовину был в мрачном бронзовом свете, наполовину в полумраке: один глаз – весь в отражении, другой – прикрыт тенью.

– Что такое «пиролатр»? – спросил он.

– Поклонник огня, – ответил Юрген из переплетения света и тени, куда более искусного, чем у Бенни.

– И правда бывают монастыри монахов-пиролатров?

– Когда речь идёт о человеческом поведении, – сказал Менгисту, – если вы можете представить, что люди делают что-то глупое или опасное, значит, где-то есть люди, которые это делают. Часто – очень образованные люди.

Юрген сказал:

– Мы называем это законом Гидады-Спира о бессмысленных человеческих проступках.

Менгисту, обитатель Дома Фелтхаммер, был почти пятнадцатилетним – на год старше Юргена Спира и на два года старше Бенни Кэтспо, – но выглядел моложе, потому что был очень худым, с крупной головой и огромными, выразительными глазами, как у персонажей японского аниме или некоторых мультфильмов Pixar. Его считали самым умным мальчиком в Брайарбуше – и потому ему завидовали и его ненавидели девяносто пять процентов одноклассников, которые боялись, что он станет президентом Соединённых Штатов раньше них.

Менгисту был также, по словам Юргена Спира, одним из немногих здравомыслящих среди учеников и преподавателей. Они встречались каждый вечер в часы общения после ужина, и к этой третьей ночи заключения Бенни Менгисту и Юрген были единственными людьми в Брайарбуше, на чью вменяемость он поставил бы доллар, если бы спор был об этом.

Более того, оба мальчика были добрыми. Хотя Бенни было всего тринадцать, он уже начал ценить доброту не меньше, чем честность и чистоту. Однако он начал подозревать, что, придерживаясь первых двух принципов, делает из себя мишень и изгоя.

Раньше, когда Бенни высказал это опасение, Менгисту согласился:

– Да, думаю, это верно, если мы говорим о нынешнем правящем классе и об учреждениях, которые готовят его управлять всем. За последние тридцать лет они подвели страну – и большую часть мира – к краю гибели. Вместо того чтобы признать ошибки, они берут на прицел тех, кто осмеливается заметить их некомпетентность. Чем добрее ты остаёшься, когда с ними не согласен, тем более жестокими они бывают с тобой.

– Но я не хочу быть злым, – сказал Бенни.

– Злость не ведёт к счастью, – сказал Менгисту. – Нужно сделать то, что намерены сделать мы с Юргеном.

– Мы намерены, – сказал Юрген, – вытерпеть до совершеннолетия, а потом выйти из правящего класса, жить среди людей, которые не хотят власти над другими, которые не считают, будто по праву рождения или образования им позволено управлять всеми вокруг.

– Может показаться, что главная проблема – пережить Брайарбуш и не измениться, – сказал Менгисту. – Но это не так.

– Главная проблема, – согласился Юрген, – в том, что наши семьи сделают с нами через несколько лет, когда мы попробуем уйти.

Лёгкий, музыкальный голос Менгисту потяжелел.

– Мы хотим не закончить в монастыре, построенном монахами-пиролатрами, или в чём-то равноценном.

– По-моему, мне не о чем беспокоиться, – решил Бенни. – Моя семья меня уже бросила. Мама и Джубал, мой отчим, отправили меня сюда не для того, чтобы меня исправили. Они просто хотели, чтобы я не мешался.

Юрген сказал:

– Как тебе повезло, если это правда.

Менгисту сказал:

– Однако по какой бы причине ты ни оказался здесь, ты здесь. А раз ты здесь, директор Бэйнберри-Смит, его помешанная на насекомых жена и их штат промывателей мозгов вымочат твой интеллект в нелепостях, припустят твоё сердце во лжи, пропустят твою душу через Cuisinart, зальют тебя в брайарбушскую форму, испекут и отправят в университет, где тебя лопаточкой намажут горькой глазурью самодовольного права, – и после этого ты уже не вспомнишь, каким человеком когда-то был и каким хотел быть.

– Менгисту хочет стать шеф-поваром и со временем открыть ресторан, – сказал Юрген, поясняя кулинарные образы.

– Но мои родители, – сказал Менгисту, – хотят пристроить меня на должность в крупную медийную компанию, заставить вылепить подходящий экранный образ, а затем перевести в политику, чтобы я подавлял рабочий класс, если тот взбунтуется против запланированной революции сверху.

– Ух ты, – сказал Бенни. – Звучит так себе, совсем не весело.

– Да, не весело, – согласился Менгисту. – Звучит даже менее весело, чем то, что, возможно, случилось с бедным Прескоттом Гэлсбери в лаборатории жены директора.

Так разговор снова вернулся к Гэлсбери-муравьеду, которого Менгисту видел у окна этой лаборатории двумя неделями ранее – через три недели после того, как мальчика якобы исключили и отправили домой.

По традиции бунтующих мальчишек, заточённых против воли в готических учреждениях, где творятся загадочные дела, трое друзей задумали в ту же ночь проверить лабораторию. Когда в десять вечера прозвонит отбой, все трое будут лежать в постелях, полностью одетые, с одеялами, натянутыми до подбородка. Надзиратель Дома Фелтхаммер, Картер Мэншип – старшекурсник и бесстыдный подхалим администрации, – пойдёт из комнаты в комнату со своим обычным фашизоидным рвением, удостоверяясь, что жильцы в постелях, и выключая им свет. Сам надзиратель обязан был оказаться в постели к десяти тридцати, и он был таким подлизой, что скорее согласился бы на кастрацию, чем нарушил бы брайарбушское правило. Ровно в 10:45 трое заговорщиков выберутся из своих комнат через окна и встретятся в роще серебристых пихт за лабораторией Кэтрин Бэйнберри-Смит – в самой дальней от школы и её общежитий части открытого луга.

План казался слишком простым, чтобы сработать, но его успех обеспечивали три обстоятельства, первое из которых – изолированность школы. Брайарбуш был столь глухим местом, что даже самые отважные туристы никогда не добирались живыми через жуткие овраги и первобытные леса, чтобы вторгнуться – как говорилось в буклете – в «живописный и идиллический оплот академических занятий, где разум вашего близкого обогатится, а характер будет должным образом сформирован». Внизу, у единственной подъездной дороги, стояли внушительные ворота, которые выдержали бы и миномётный обстрел, если бы до такого когда-нибудь дошло, и караулка, где постоянно дежурили двое сильно вооружённых бывших снайперов Корпуса морской пехоты. Поскольку в школьных зданиях также имелись неприступные, хитро спрятанные комнаты-убежища, никакой дополнительной охраны для ночного патрулирования территории не требовалось. Если Менгисту, Юрген и Бенни будут скрытны и быстры, они ничем не рисковали – ни встречей с охраной, ни встречей с похитителями.

Успеху их затеи способствовало и то, где располагались их комнаты: все – на первом этаже Дома Фелтхаммер, что обеспечивало лёгкий выход наружу; а ещё то, что у Менгисту Гидады была комната целиком для него одного. Родители платили двойную плату за обучение ради этой любезности, якобы потому, что хотели, чтобы он мог заниматься без отвлечений, хотя на самом деле – потому что боялись, что неподходящий сосед соблазнит их сына на жизнь, полную сексуального экстаза, а это лишит их внуков. Отец не раз предупреждал:

– Сексуальный экстаз до двадцати одного года, особенно не с женщиной, зальёт твой мозг опасными химикатами, которые со временем снизят твой IQ до уровня обезьяны – очень печальной обезьяны. Сексуальный экстаз нужно отложить до тех пор, пока мозг полностью не сформируется. Для такого юного, как ты, сексуальный экстаз гораздо вреднее, чем колоть себе героин и есть навоз, хотя этого тебе тоже никогда делать не следует.

Наконец, трём искателям истины было маловероятно столкнуться с кем-либо из персонала или с другими учениками. После наступления темноты редко кто выходил наружу – разве что в огороженный внутренний двор, – потому что существовал шанс быть растерзанным и выпотрошенным пумой или медведем. Возможно, отец Менгисту забыл, что у мальчишек определённого возраста запретные приключения могут вызывать такие химические реакции в мозгу, которые дарят состояние экстаза и подавляют даже страх быть съеденным заживо.

И вот друзья встретились в роще серебристых пихт, известной как Виселица директора. Ходили слухи, что много лет назад один директор, доведённый учениками до безумия, повесился здесь на дереве. Администрация это отрицала, и слух, скорее всего, был беспочвенным, но мальчишкам очень хотелось, чтобы он оказался правдой, а потому легенду было не задушить. В интересах школьного духа каждое учреждение такого рода обязано уважать подобные предания.

Рядом с Виселицей директора стояло большое одноэтажное строение, где дворники держали свои машины и оборудование. Поскольку в этой глуши воры и вандалы не были проблемой, двери никогда не запирали. Менгисту, Юрген и Бенни смогли раздобыть два мощных фонаря Tac Light, которыми техперсонал пользовался, когда в дальних закутках обширных чердаков школы искал летучих мышей и, время от времени, заткнутого кляпом и связанного первокурсника или второкурсника, которого во время недели дедовщины (четвёртая неделя каждого месяца) старшекурсники прятали там, решив закалить в нём психологическую выносливость и способность контролировать панику. Они также одолжили выдвижную лестницу и отнесли её к задней стороне лаборатории, которая стояла ярдах в сорока к востоку от Виселицы директора.

Всё это происходило под чеширской луной, висевшей над ними, как яркие зубы в перекошенной ухмылке, – словно луна знала, какой ужас сейчас откроется, и считала, что они заслужили страх за свои тайные делишки, связанные с нарушением правил. Воздух был прохладным и неподвижным. В окружающем лесу стояла жуткая тишина – будто медведи и горные львы подкрадывались через подлесок на цыпочках, чтобы не выдать себя, пока добыча ещё могла сбежать.

Две передние створки лаборатории были с прозрачными стёклами. У одного из этих окон Менгисту видел измученного Прескотта Гэлсбери. На следующий день оба окна изнутри заколотили досками. Во всём остальном здании стёкла были матовыми – так было всегда. Однако большой световой люк на крыше, видимый с третьего этажа Дома Фелтхаммер, казался прозрачным. Именно этот люк был точкой наблюдения в тайны лаборатории Кэтрин Бэйнберри-Смит, до которой Менгисту, Юрген и Бенни – считавшие себя здравомыслящими – были полны решимости добраться.

Металлическая лестница загремела, когда они выдвинули секцию, и один раз гулко ударила о водосточный жёлоб, когда они ставили её на место. Удар был громче грохота. Трое мальчишек замерли, готовые рвануть прочь в ночь, если их окликнут. Лунная ухмылка будто бы стала острее и презрительнее, но Бенни был почти уверен, что это ему мерещилось: нарастающее лунное издевательство.

Поскольку одноэтажное здание было широким, уклон крыши не был слишком крутым, а литая брусчатка, которой она была вымощена, не крошилась под ногами, как могла бы крошиться сланцевая кровля. Люк находился на южном скате, чуть ниже конька: двойной ряд из четырёх стёкол, каждое – два на два фута, в раме из того, что выглядело как нержавеющая сталь; стёкла разделяли шпросы из того же металла.

Отражение луны ухмылялось им снизу.

Тихие, как коммандос на разведке у вражеского объекта, возбуждённые собственной смелостью, настолько собранные, что даже не шептались, мальчишки на коленях сгрудились у верхнего окна и заглянули в глубины лаборатории миссис Бэйнберри-Смит. Темнота внизу не была полной. Тут и там на приборах непонятного назначения горели десятки крохотных индикаторов – красных, зелёных, янтарных, – но они почти не разгоняли мрак.

Менгисту прижал линзу своего Tac Light к стеклу, прежде чем включить фонарь. Так он избегал бликов от стекла люка и не давал слишком яркого света – чтобы преподаватель, если ему вдруг придёт в голову выглянуть из окна своей квартиры в Доме Сайкса, где жили сотрудники, не заподозрил нарушение комендантского часа.

Не меняя угол луча, Менгисту мог осветить лишь небольшой участок лаборатории прямо под окном. Ему приходилось продвигаться вдоль люка, ведя линзу по стеклу, и обследовать помещение по частям; Юрген и Бенни так же потихоньку двигались рядом, щурясь в франкенштейновскую глубину. Помимо загадочных машин, в комнате стояли ряды больших стеклянных коробов – как аквариумы с тщательно устроенной средой, – только они были заполнены не водой и не рыбой. С высоты и при недостаточном свете Бенни не мог разглядеть, какие образцы живут в этих застеклённых мирках. Он видел смутные силуэты, которые шмыгали, шуршали, дёргались. Ему казалось, что ни одно из этих существ не было настолько мелким, чтобы его можно было раздавить ногой. И ни одно не было таким вялым, как отравленные тараканы, которых его мать раньше хоронила на кладбище жуков на заднем дворе. Все эти насекомые, как один, казались крайне возбуждёнными – возможно, их встревожил внезапный луч света. А может, наблюдения и эксперименты жены директора довели их до полной насекомьей невменяемости.

Раздражённый ограничениями такого осмотра, Менгисту наклонил Tac Light и обнаружил, что при правильном угле может направить луч дальше по комнате, не давая при этом таких бликов, чтобы они ничего не видели. И тогда они заметили человеческую фигуру – голую и белую, как снег, – лицом от них, висящую на дальней стене лаборатории примерно на половине её высоты. Руки были раскинуты, ладони расплющены о стену над головой, ноги свисали вниз, – словно его приковали или прибили гвоздями за запястья или закрепили там каким-то ещё более жутким способом, как гигантских экзотических насекомых, приколотых к демонстрационным планшетам в люцитовых коробках в гостиной директора.

Голосом, который удивительно ровно звучал в таких обстоятельствах, Юрген прошептал:

– Это Гэлсбери?

Менгисту прошептал:

– Не знаю. Я не видел Прескотта голым.

– Я тоже не видел его голым, – сказал Юрген.

Менгисту сказал:

– Уверяю тебя, я никогда не хочу видеть другого мужчину голым – только девушек.

– Только девушек, – сказал Юрген, и Бенни поспешил согласиться голосом – таким же сорванным и дрожащим, каким он и ожидал услышать их голоса.

– Он мёртв? – спросил Юрген.

Менгисту сказал:

– Полагаю, здесь совершили тяжкую несправедливость – очень тяжкую, даже если жертва и самовлюблённый, жеманный сноб вроде Прескотта Гэлсбери.

Внизу самовлюблённый, жеманный сноб повернул голову от стены, повернул её дальше, чем должна поворачиваться человеческая голова; не на все сто восемьдесят градусов, как у юной девочки, одержимой демоном и призванной ужаснуть миллионы зрителей, но достаточно, чтобы посмотреть через плечо вверх, на люк, – и в его глазах светилось нечеловеческое серебристо-зелёное сияние.

– Это Гэлсбери. Нам крышка, – объявил Юрген и одной рукой вцепился Бенни в руку, будто ему нужна была человеческая связь в этот нечеловеческий миг; а может, он просто понял, что Бенни сейчас вскочит, потеряет равновесие и свалится с крыши. Более сильный, Юрген удержал соседа.

– Нет-нет. Пока нам ещё не крышка, – сказал Менгисту. – Если только, конечно, жена директора не узнает, что мы увидели её работу. Тогда нам крышка.

Сквозь бурный грохот собственного сердца Бенни едва расслышал, как у него вырвалось:

– Работу?

Оказалось, Гэлсбери не был прикован, не был прибит и вообще никак не был закреплён на стене. Он висел там за счёт какой-то насекомьей особенности своих ладоней или благодаря неведомой силе. Его тело сгибалось так, словно у него появились суставы там, где их раньше не было. Не выгибая спину, с ногами, по-прежнему вытянутыми позади, он дёрнул ступни вперёд, поставил подошвы на стену и полез вверх, как четырёхногий жук, – с впечатляющей присасывающей способностью.

Хотя Бенни не закричал ни тогда, когда у него на глазах отца застрелили в спину, ни в любом из бесчисленных эпизодов его необычного детства, когда крик был бы уместен, сейчас ему хотелось кричать. Но, не имея практики в криках, он смог выдать только хрипящий свист – как астматик, отчаянно нуждающийся в лекарственном ингаляторе.

Насколько мог, Менгисту следил лучом Tac Light за Гэлсбери до самого верха стены, где тот исчез из виду.

– Куда он делся? – спросил Бенни.

– На другую половину ската, – сказал Менгисту, – за конёк.

– Что он делает? – спросил Бенни.

– Идёт посмотреть на нас, – предположил Юрген.

– Полагаю, да, – согласился Менгисту.

Тут же Бенни решил никогда больше не задавать вопросов, ответы на которые он и так знает.

– Убираемся отсюда к чертям.

– Нельзя, – сказал Юрген, крепко удерживая его.

– Мы можем многому научиться из этой встречи, – сказал Менгисту. – Многому, что нам нужно знать.

Прескотт Гэлсбери – то, во что мальчик превратился или, может, ещё продолжал превращаться, – выполз частично на люк и через двойную толщу стекла посмотрел на них снизу. Бледный, безволосый, влажный, с серыми губами и жёлтыми зубами, он был страшен и отвратителен. И всё же в его облике оставалось достаточно человеческого, чтобы Бенни почувствовал к нему жалость. Чем бы ещё ни занималась миссис Бэйнберри-Смит в своей адской лаборатории, она была энтомологическим эквивалентом доктора Моро Герберта Уэллса, а удалённый кампус Академии Брайарбуш был равен острову безумного Моро. Бенни и его спутники стояли на коленях у люка, оцепенев, онемев и парализованные ужасом, – пока Гэлсбери не заговорил: голос его был приглушён стеклом, но просьба была достаточно ясной.

– Пожалуйста, пожалуйста, накормите меня, – сказал он. – Кормите меня. Кормите меня. Кормите меня!

Все страхи упасть с крыши в этот миг забылись. Трое мальчишек, будто и сами стали частью насекомых, рванули по литой кровельной брусчатке. Как они добрались до лестницы, в каком порядке спускались и с каким нечестивым грохотом – Бенни сказать бы не смог. В одно мгновение, как ему показалось, они оказались на твёрдой земле: луч Tac Light Менгисту метался туда-сюда, сюда и туда – словно он ожидал увидеть, что их окружили смертельные угрозы.

Страх лишил их способности защищаться; они были бесхребетными желейными кусочками корма для жуков, которых вот-вот разорвут огромные мандибулы. И всё же они помнили, какую опасность навлекут на себя, если оставят следы своей вылазки, – и не бросились сломя голову в ночь. Бенни не помнил, как они убрали выдвижную лестницу и как положили на место одолженные Tac Light, но внезапно он, Юрген и Менгисту уже выходили из хозяйственного склада. В бешеной скрытности они добрались до Дома Фелтхаммер, где под подушками уже свивались кошмары, ожидая, когда они заснут – если им удастся заснуть.