Текст книги "Друг в ненастье (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

Толстяк Боб

Роберт Джерико, пятидесяти девяти лет, ничуть не обижался, когда его называли толстяком; наоборот – настаивал на этом. На его визитке было напечатано: РОБЕРТ «ТОЛСТЯК БОБ» ДЖЕРИКО. При росте шесть футов два дюйма он весил триста десять фунтов – но не был рыхлым. Плоть у него была удивительно твёрдой. Он сравнивал её по плотности с ветчиной, что, по его словам, вполне уместно, учитывая, как ему нравилось быть в центре внимания. Раз в три года он делал КТ артерий – проверить, не пора ли начинать ходить в церковь, – но, несмотря на то что ел всё, что доктор строго-настрого запрещал, никаких бляшек у него не находили. Пульс в покое – шестьдесят, давление – 120/70. Его отец, Толстяк Джим Джерико, всю взрослую жизнь весил за триста фунтов и дожил до девяноста семи – пока его не застрелил ревнивый муж. Толстяк Боб считал, что унаследовал хорошие гены, и переживёт отца, если будет вести более осмотрительную любовную жизнь.

Когда Бенни Кэтспо в 8:48 пришёл в «У Папы Медведя», Толстяк Боб уже устроился в своей любимой кабинке у окна, откуда открывался вид на Ньюпортскую гавань, и наслаждался кофейником кофе и двойной порцией тостов с корицей, листая меню и решая, что взять на завтрак. Боб был красивым мужчиной – с густыми волосами цвета серого пластика ранних «Глоков» и глазами глубокого медно-рыжего оттенка, как у некоторых марок полнооболочечных патронов. Татуировка у него была всего одна – на подушечках указательного пальца правой руки: слово BANG, чтобы подчеркнуть смысл, когда он складывал из этого пальца и большого пистолет и наводил его на кого-нибудь. По-настоящему он стрелял всего в шестерых и убил двоих – в каждом случае по делу; зато пальцами он куда чаще выражал своё предпочтение смертельного вмешательства, когда ему приходилось иметь дело с теми, кого он называл «извивающимися паразитами общества».

Когда Бенни скользнул в кабинку напротив друга, Толстяк Боб сказал:

– Я знаю парня, который может что-то сделать с твоими волосами.

– Это копна, – сказал Бенни.

– Только потому, что ты не умеешь с ней обращаться.

– Не хочу выглядеть лощёным.

– Тут опасаться нечего.

– Мне кажется, эти волосы делают меня обычным парнем – не таким, который охотится за выгодой. Клиенты больше мне доверяют из-за волос. Думают: я не хищник.

– Если тебе нужна такая иллюзия, – сказал Толстяк Боб, – поцелуй её в губы и будь счастлив.

– Со мной мой вид, кажется, сработал, – сказал Бенни. – Ты купил первый же дом, который я тебе показал, и даже не захотел торговаться с продавцом.

– Цена была честная. Я купил не потому, что доверился твоим волосам.

Подошла официантка с хвостиком, чтобы принять заказ, и Толстяк Боб, как человек, который бывает здесь каждый день, представил её как Харпер. На ней были розовые кроссовки, лимонно-жёлтая юбка и небесно-голубая блузка. Крошечные розовые поросята на ожерелье стояли на задних лапках, будто танцевали у неё на горле. Глаза у Харпер были нормального синего цвета – не того электрического, что дают усиливающие оттенок линзы, – и косметикой она не пользовалась. Деловитая, может быть чуть застенчивая, но с бодрой живостью, Харпер казалась девушкой, с которой у Бенни мог бы быть шанс – если, конечно, ей вообще интересны мужчины.

Впрочем, сейчас у него, разумеется, были отношения с Джилл Свифт, и вместе они, казалось, и правда куда-то хорошо двигались. Поэтому, чтобы не мучиться попытками сказать Харпер что-то обаятельное, он просто заказал сырный омлет, бекон и картофель по-домашнему. И пиво – впервые в жизни на завтрак. Мимозы ему не нравились, а вино так рано гарантировало изжогу. В нынешнем настроении, если бы он взялся за что-нибудь настолько крепкое, как водка, то вскоре оказался бы на третьем мартини, и его пришлось бы везти домой на Uber. Поэтому он сказал:

– Corona. Бутылочку Corona, пожалуйста.

Толстяк Боб заказал курицу с вафлями, а потом – стопку черничных панкейков, плюс клубнику со сливками, и сказал Бенни:

– Ну и что, Джилл променяла тебя на русского олигарха с миллиардом долларов и одной бровью?

Бенни вздрогнул.

– Зачем ты такое говоришь?

– Пиво. И вообще: через местную недвижимость сейчас отмывают новую волну российских денег. К тому же я никогда не понимал вас двоих. Она – нож для стейка, а ты – десертная ложка.

– Меня ещё никогда не сравнивали со столовыми приборами. И ты несправедлив к Джилл.

– Тогда если Джилл тебя ещё не ткнула вилкой – что не так?

Харпер принесла Corona и запотевший бокал. Когда она ушла, Бенни сказал:

– Я… ухожу.

– От чего? От рассудка?

– Из «Сёрфсайд – недвижимости».

– Уходишь. В декрет, что ли?

Стараясь не осушить Corona залпом и слишком смущённый, чтобы поднять глаза, Бенни смотрел на гавань, пока объяснял.

Под ясным небом по искрящейся воде величаво скользили белые яхты и меньшие прогулочные суда, чайки исполняли в воздухе балеты, а эскадрильи пеликанов без усилий держались на тёплых восходящих потоках. Казалось, окно показывает кусочек мира лучше того тёмного и непонятного, в котором Бенни оказался теперь.

– Значит, меня не то чтобы уволили, – подытожил он, – но меня как-то… того, и я не знаю почему.

Как раз в этот момент Харпер подошла с вафлями для детектива и тарелкой для Бенни, и Толстяк Боб сказал ей:

– Что бы ты сделала с его волосами?

Харпер нахмурилась в недоумении.

– С его волосами? А зачем мне что-то делать с его волосами?

– Я их тебе не предлагаю, дорогая, – сказал Толстяк Боб. – Я имею в виду: если бы ты была стилистом.

– Мне нравятся его волосы, – сказала она. – Он выглядит таким… естественным.

– Вот именно, – сказал Бенни, расправляя салфетку на коленях.

Наклонив голову и ещё раз оценив его шевелюру, Харпер сказала Бенни:

– Может, тебе просто расчёсываться. И всё.

– Я расчёсываюсь. Я расчёсываюсь десять, двадцать раз в день.

– А… – Харпер подняла пустую бутылку Corona. – Ещё одну?

– Если я хочу сохранить рассудок – да.

– И бокал принесу новый, холодный, тоже.

– Ты ангел, – сказал Бенни и тут же, из политкорректности, поспешно добавил. – Если, конечно, тебя не обижает, что я называю тебя ангелом.

Даже при всей своей миловидности её лицо стало лучше, когда она улыбнулась.

– Меня и похуже называли.

Харпер ушла за пивом, а Толстяк Боб сказал:

– Я разберусь с этой ситуацией.

– Хэнди Дюрок? Тут не в чем разбираться. Что бы за этим ни стояло, он не говорит.

Толстяк Боб взялся за нож и вилку, приступая к курице с вафлями с таким выражением, будто с неприязнью разделывал что-то куда более страшное.

– Тебе он не говорит – мне скажет.

Двадцать семь лет Роберт Джерико, бывший детектив отдела убийств Лос-Анджелеса, работал частным сыщиком и держал штат из восьми человек. Он отказывался брать заказы на сбор компромата для бракоразводных дел – которые называл «дерби взаимно гарантированного уничтожения», – отказывался от работы по розыску должников и беглецов и от просьб помочь кому-либо оформить опеку над родственником через суд. Он работал на юристов по коллективным искам, страховые компании и банки. Но специализировался на состоятельных людях, ни в чём незаконном не замешанных, которые сталкивались с угрозами любого рода и не доверяли властям: они предпочитали собирать доказательства против агрессоров частным образом, а не рисковать, впуская в свою жизнь политизированные полицейские структуры или коррумпированных людей из системы правосудия – и тем самым дать шанс какому-нибудь идеологическому фанатику со значком в один миг превратить настоящую жертву в ложно обвиняемого преступника. Толстяк Боб процветал.

– Это не такая уж проблема, – сказал Бенни. – Я подпишусь к другому брокеру. Да и вообще я не могу тебя себе позволить.

– Эй, эй, я не возьму денег с друга в беде. – Толстяк Боб предпочёл обидеться и ткнул обвиняющей вилкой в Бенни; жест выглядел бы внушительнее, если бы на зубцах не торчал кусок курицы и вафли. – К тому же я ещё и pro bono работаю – для людей с инвалидностью.

– Очередной наезд на мои волосы.

– Вовсе нет. Твои волосы – обуза, а не инвалидность. Я про твою доброту.

– С каких пор доброта – это инвалидность?

– С тех пор как её становится всё меньше неделя за неделей – а это почти вся моя жизнь. Твоя проблема в том, что ты добр ко всем – даже к тем, кто плюёт на тебя, вроде Хэнди Дюрока.

– Хэнди на меня не плевал.

Толстяк Боб всё так же подчёркивал слова вилкой.

– Он на тебя плюнул. А потом ещё и помочился на тебя.

– Ему самому было тяжело. Он был весь в сожалениях. – Бенни вздохнул и отпил пива. – И вообще я не такой уж добрый. Я могу быть настоящим ублюдком.

Толстяк Боб расхохотался. Он перестал смеяться ровно настолько, чтобы прожевать и проглотить, а потом снова рассмеялся.

– Если ты собираешься быть добрым даже к тем, кто плюёт на тебя, ты хотя бы должен признавать, какие они свиньи. Иначе ты просто поставишь себя в положение, где они смогут плюнуть на тебя снова.

– Что это у тебя за одержимость плевками?

Толстяк Боб пожал плечами.

– Мир плевунов. Как омлет?

– Хороший. Только…

– Слишком острый соус?

– Нет. Но теперь я всё думаю: а вдруг кто-нибудь на кухне в него плюнул.

По дороге домой Бенни вспоминает отца

В десять вечера, в дождливую майскую ночь, когда Бенни было семь, его отец – Альберт, для некоторых просто Большой Эл, – вернулся домой пьяный и задиристый; в те дни это случалось по меньшей мере два раза в неделю. Отец был учителем и тренером и, хотя ещё молод, успел сменить с полдюжины мест в государственных и частных школах – откуда он либо уходил сам, либо его увольняли, так и не дав закрепиться. Директор, завуч, суперинтендент округа – кто угодно из начальства – неизменно оказывался «мудаком», или «помешанным на контроле», или «тупым, как кирпич дерьма», а Эл получал образование не затем, чтобы им помыкали идиоты. В тот год он устроился в государственную старшую школу, настолько разъеденную ученическим насилием, что его внушительные габариты и склонность бить людей считались едва ли не обязательной квалификацией.

Жили они в съёмном бунгало с двумя спальнями; тараканы там появлялись время от времени и двигались так медленно, что можно было устроить игру: подкрадываться к ним и ловить банкой. В банке они не проявляли никакой свойственной их виду суеты – наоборот, приседали, покорно сжавшись, на день-другой, пока не погибали от нехватки воздуха или по причине неустановленной. Чаще всего, когда таракан попадался на глаза, он уже был мёртв. Мать Бенни, Наоми, считала, что бунгало – да что там, весь квартал – построено на токсичной отсыпке и что каждый прожитый там день отнимает у них два дня жизни. Она не позволяла выбрасывать мёртвых тараканов в мусор или смывать в унитаз; она с сочувствием хоронила их в углу заднего двора.

Наоми работала в магазине винтажной одежды и была убеждённой веганкой, хотя раз в месяц срывалась: покупала коробку шоколадных пончиков Entenmann’s, один отдавала Бенни, а остальные съедала за один присест, запивая квартой цельного молока. Иногда это грехопадение так её мучило, что она час напролёт рыдала. В ту майскую ночь, когда Большой Эл пришёл домой пьяный и в крови, Наоми лежала в их спальне, пережидая мигрень.

Бенни сидел на стуле у кухонного стола и соединял детали LEGO. Бабушка Дора, мать Большого Эла, прислала ему на Рождество большую коробку. На кухне были и телевизор, и радио, но оба молчали. Часто бунгало было набито слишком большим количеством шума, и иногда Бенни нужна была тишина. Он не спал в этот час потому, что жил по собственному расписанию: спал столько, сколько хотел, и не ложился, пока ему не становилось скучно бодрствовать. В школу он пойдёт только в сентябре; да и тогда, возможно, не станет подстраиваться под часы образовательного заведения – мама надеялась учить его дома.

Когда Большой Эл распахнул заднюю дверь с такой силой, что она грохнулась о бок холодильника, Бенни не испугался и даже не вздрогнул. Отец обычно возвращался после тяжёлой пьянки с драмой при себе. На половину лба легла тёмная гематома, из рассечённой губы капала кровь, но и это Бенни не встревожило: такие подробности были почти так же привычны, как грохот двери о холодильник. Отец был завсегдатаем барных драк – стоило только найти другого пьяного, готового поставить кулаки.

– Этот сукин сын получил по заслугам, – объявил Большой Эл, подняв кулак с содранными костяшками и широко ухмыляясь. – Домой поползёт, всю дорогу зубы выплёвывая, а ночь проведёт, блюя в унитаз.

Его противник опроверг это предсказание, шагнув в открытую дверь за спиной Большого Эла и выстрелив ему один раз в спину. Отец Бенни упал ничком на кухонный пол, а Бенни отложил деталь LEGO, которую собирался прищёлкнуть к своей постройке.

Если честно, стрелявший и сам выглядел так, будто ему крепко досталось. Левый глаз заплыл и не открывался. Нос, похоже, съехал набок. Пол-лица было тёмным и опухшим. Стоя у самой двери, он дважды пнул Большого Эла, будто удовлетворившись этим, и затем перевёл внимание на наследника семейного невезения.

– Это что за хрень? – спросил он, указывая на изогнутую конструкцию на столе.

– LEGO, – сказал Бенни.

– Я, мать твою, вижу, что это LEGO, – сказал убийца; вместе со словами изо рта у него летели брызги крови. – Что ты из этого делаешь?

– Лестницу на Луну, – сказал Бенни.

– Лестницу на Луну? – Мысль, похоже, разозлила незнакомца. – На Луну нет никакой лестницы.

– Будет, когда я её сделаю, – сказал Бенни.

Сделав два шага к столу, убийца поднял пистолет так, чтобы мальчик мог заглянуть прямо в ствол.

Бенни не попытался бежать, потому что знал: далеко он не уйдёт. Ему было страшно, но не до ужаса. Он и раньше видел немало насилия. К нему привыкаешь. Ростом он был всего четыре фута, весил, может, фунтов шестьдесят. Когда ты такого размера, тебе остаётся немногое – ждать и смотреть, что будет.

Он поднял взгляд от чёрного жерла ствола и сказал:

– Думаю, на Луне тихо. Мне нравится, когда тихо.

Незнакомец долго смотрел на него, потом опустил пистолет.

– Чёрт… да ты просто какой-то дурачок. Ты даже не вспомнишь, что я здесь был.

Он вернулся в ночь.

Досчитав до десяти, Бенни слез со стула, обошёл стол и посмотрел на отца. С состоянием Большого Эла всё было ясно.

Бенни пошёл в спальню родителей и осторожно приоткрыл дверь. Ручка издала шершавый, царапающий звук. Петли скрипнули. Он переступил порог.

В комнате было почти темно. Горела одна лампа. На абажур накинули полотенце. Мать лежала на спине на растрёпанной постели. Она всегда была растрёпанной.

Когда мигрень накрывала её по-настоящему, казалось, будто она на какое-то время выходила из этого мира. Если она и услышала выстрел, то, скорее всего, решила, что это просто Большой Эл опять хлопнул дверью, после того как распахнул её с размаху.

Наоми тихо застонала. В этом звуке была нетерпеливость – то самое нетерпение, которое означало: она хочет, чтобы Бенни ушёл, и не хочет произносить это словами.

Он сказал только:

– Тебе больше не придётся бояться, что он тебя ударит.

И тихо закрыл дверь.

Лос-Анджелес

Складской комплекс компании «Мэйвезер – универсальные авиагрузоперевозки» при международном аэропорте Лос-Анджелеса был забит сотнями картонных коробок и крепких деревянных ящиков самых разных размеров и форм. Их ставили штабелями на паллеты на колёсах: северная сторона здания была отведена под отправляемые грузы, южная – под поступающие.

Отправление из Бока-Ратона прибыло ночью – самолёт всё ещё разгружали, – и ящик теперь стоял на своей паллете. По необычным размерам и форме контейнера Феликс Доменико решил, что внутри – литая металлическая деталь для какой-нибудь крупной машины, может, арматура или узел, который нельзя было отправить по частям.

Проверив документы в прикреплённом пластиковом пакете, он увидел, что отправитель – не производитель, а получатель – не промышленное предприятие; и тот и другой были частными лицами, а содержимым значились книги. Это вызывало подозрение.

Перед погрузкой во Флориде отправление прогнали через передовую роботизированную систему цифрового обоняния, которая анализировала молекулы, поднимавшиеся из ящика. Никаких наркотиков или взрывчатки обнаружено не было.

Однако груз всё равно мог оказаться чем-нибудь незаконным: чем угодно – от так называемых призрачных стволов, напечатанных на 3D-принтере, до поддельных часов Rolex или слоновых бивней, которые могли провезти во Флориду в предыдущей партии из Африки. Заявленное содержимое – книги – выглядело неправдоподобно: их можно было бы куда дешевле и удобнее отправить меньшими посылками через United Parcel Service.

Как управляющий комплекса, Феликс в некоторых, строго ограниченных случаях имел право осматривать отправления – с этим условием клиенты соглашались, подписывая договор. Он не стал бы вскрывать ящик, если бы предварительный, менее вторгающийся способ проверки не дал повода для тревоги.

Большой склад гудел: поступающие грузы расставляли на паллеты по маршрутам местной доставки, загружали ожидающие грузовики, готовили накладные. Одновременно отправляемые партии уходили к самолётам на перроне, по моторизованным конвейерам поднимались к грузовым люкам. Феликс велел водителю тягача откатить колёсную паллету с бока-ратонским ящиком в дальний угол здания, где он мог бы провести осмотр без помех.

Начал он с фиброскопа – гибкого пучка прозрачных волокон с крошечной линзой объектива на дальнем конце и окуляром на ближнем. Это был промышленный инструмент, похожий на медицинский прибор, которым гастроэнтеролог определяет точное место кровоточащей язвы желудка.

Сначала он встал на паллету рядом с ящиком и аккумуляторной дрелью просверлил в крышке отверстие диаметром в полдюйма. Потом протолкнул объектив и волоконный пучок в отверстие – внутрь.

Он надел на лоб пружинный ободок и подогнал окуляр. Ручной блок управления был размером примерно с пульт от телевизора.

Он добавил света в волокно – ровно столько, чтобы осмотреть груз, – и медленно повёл линзой над гладкой поверхностью, возможно стальной, пытаясь найти какую-нибудь деталь, по которой можно было бы понять, что это за предмет. Если в ящике и были книги, то, значит, их упаковали в серию металлических коробов. Однако… насколько он мог определить, у этого гладкого объекта не было ни секций, ни каких-либо особенностей – кроме закруглённых кромок. Похоже, его изолировали от стенок ящика плотными листами пеноматериала, чтобы он не сдвигался при перевозке.

Фиброскоп потерял питание, и внутренность ящика исчезла из виду. Свет у верхних окон и у распахнутых дверей быстро померк и исчез, словно кто-то погасил солнце.

* * *

Его встревожило ощущение скорости – будто он мчится сквозь темноту к обрыву. Он услышал сирену.

Свет вернулся. Он лежал на спине, пристёгнутый к носилкам в машине скорой помощи. Автоматическая манжета давления охватывала левый бицепс. На указательном пальце был закреплён пульсоксиметр. Справа, на стене, кардиомонитор показывал жизненные показатели.

Фельдшер – парень лет тридцати с небольшим, с выбритой головой и рыжими усами – носил наушник с выносным микрофоном. Он, похоже, диктовал кому-то доклад – возможно, водителю или врачу приёмного покоя в больнице.

– Давление быстро растёт, девяносто на пятьдесят. Пульс снижается: двести… сто девяносто.

Потом он встретился взглядом с Феликсом.

– Эй, пациент только что пришёл в сознание.

Феликсу он сказал:

– Боль в животе?

– Нет, – прохрипел Феликс. В горле пересохло.

– Спина болит? Грудь?

– Нет. Никакой боли. Вообще.

Фельдшер продолжил доклад:

– Давление поднялось до ста на пятьдесят восемь… Погодите… сто четыре на шестьдесят два. Пульс до ста семидесяти. Кислород поднялся до девяноста трёх. Это ещё похоже на разрыв аорты? – Пауза. – Да, мне тоже нет. Давление сто шесть на шестьдесят семь. Пульс сто шестьдесят два.

Он посмотрел на Феликса так, словно на его глазах разворачивалось чудо.

– Всё нормально. Не бойся.

– Я и не боюсь, – сказал Феликс. – Почти. Просто… не понимаю, что происходит.

Водитель выключил сирену. Значит, до больницы уже недалеко.

Сматывая манжету, фельдшер сказал:

– Вы были совсем там, за краем, но возвращаетесь крепко. Нужны обследования. Что случилось, мистер Доменико?

Феликс не помнил, что случилось. Он не знал даже, чем занимался, когда провалился в темноту. Последнее, что он помнил, – как в шесть утра пришёл на работу. Нужно было разгрузить самолёт из Флориды .

– Который час? – спросил он.

Фельдшер взглянул на часы.

– Восемь сорок пять.

Феликс потерял два часа. Он напрягся, пытаясь вспомнить. Ничего. По мере того как показатели приходили в норму, в нём поднимался страх. Но страх – чего?